Путь к счастью

Глава 3

Прошло полгода, как Лера с малышом жили у Антона. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и прошлое, которое когда-то казалось нерушимой стеной, постепенно стало отходить на второй план, словно силуэт, растворяющийся в утреннем тумане. Квартира Антона понемногу наполнялась звуками новой жизни: тихим лепетом Женечки, шорохом распашонок, звоном детской посуды. Антон делал всё, чтобы она полюбила его: не давил, не торопил, но каждый его жест, каждый взгляд был наполнен таким терпеливым ожиданием, что Лера невольно чувствовала себя должницей. Она стала подумывать о замужестве с Антоном, но что‑то её держало, какой‑то невидимый, но очень прочный барьер, который не позволял ей ответить ему взаимностью. В её душе не было пустоты — скорее, там всё ещё жил отзвук прошлого, тихий, но упрямый, как эхо в глубокой пещере.

Чтобы поставить точку в прошлом, Лера решила пойти к бывшей соседке, узнать, что стало с Павлом. Оставив сына с Антоном — а в этом доверии было столько тепла и столько боли одновременно, — она поехала разобраться с прошлым. Город мелькал за окном такси привычными, но теперь чужими пейзажами, и каждый поворот, каждый перекрёсток будто шептал: «Ты уже не та, что была раньше».

Лера зашла в подъезд, и сердце забилось чаще, как у птицы, попавшей в силки. Знакомый запах старой краски и пыли ударил в нос, возвращая её в те дни, когда этот подъезд был её домом, её крепостью, её тюрьмой. Сделав несколько глубоких вздохов, чтобы унять дрожь, она постучала в дверь тёти Ани. Секунды тянулись, как тягучая смола, и каждый удар сердца отдавался в висках. Наконец дверь открылась. Тётя Аня смотрела на Леру несколько долгих секунд, будто пыталась разглядеть в ней ту самую девушку, которую знала когда‑то, а потом её лицо расплылось в улыбке, тёплой и немного дрожащей, как пламя свечи на ветру. Она распахнула дверь шире, приглашая зайти.

— Бог ты мой! Лера, ты?

— Да, тёть Ань, здравствуйте! — Лера тоже улыбнулась, но улыбка получилась натянутой, будто маска, которую она надела, не совсем подходила к её лицу.

Они прошли на кухню и сели за стол. Чайник тихо шумел, отбрасывая на стены дрожащие тени, и этот привычный звук вдруг показался Лере самым родным на свете.

— Где ты была всё это время?

— Жила у знакомых. А что с Павлом? Нашли того, кто это сделал? — она пыталась сохранить спокойствие, но голос предательски дрогнул, выдавая всю ту бурю, что бушевала внутри.

— Нападавшего так и не нашли. Павел еле выкарабкался. Долго лежал в больнице, а когда поправился, пытался тебя найти. Мы думали, что тебя нет в живых. Он очень страдает, — говорила тётя Аня с сочувствием, и в её словах было столько горечи, что Лера почувствовала, как внутри всё сжимается.

Услышав, что муж жив, у Леры внутри всё затрепетало, как крылья пойманной бабочки. Ей хотелось бежать домой, кричать, плакать, обнимать его, но она застыла на месте, потому что не знала, что сказать. Её не было почти три года: ни звонков, ни писем, ни весточки. А теперь что — «здравствуй, я вернулась»? Просто смешно.

— Ты хочешь увидеть Павла? — тётя Аня смотрела на неё с той особой, материнской проницательностью, которая видит не только слова, но и то, что прячется за ними. Лера машинально покачала головой в знак согласия. — Так подожди, он скоро придёт с работы, — тётя Аня улыбнулась, и в этой улыбке было столько надежды, что Лере стало ещё страшнее.

— Я пойду, подожду его дома, — пробормотала она, и тётя Аня согласно кивнула, будто понимала, что сейчас любые слова будут лишними.

Когда Лера зашла в квартиру, на неё нахлынули воспоминания, тяжёлые и плотные, как мокрый туман. Всё было так же, как и прежде: те же обои с едва заметным узором, тот же шкаф, скрипучий, как старая песня, те же фотографии в рамках, где они с Павлом улыбались, не зная, что ждёт их впереди. Она ходила по квартире, рассматривала фотографии, статуэтки, трогала пальцами каждую мелочь, будто пыталась на ощупь вспомнить ту жизнь, которая когда‑то была её собственной. «Будет ли Павел рад её появлению? Что она ему скажет? Что ответит на вопрос, почему так долго не приходила?» — эти вопросы кружились в голове, как осенние листья на ветру, и ни на один из них не было ответа. За размышлениями она прилегла на диван и задремала, и сон её был неспокойным, полным смутных образов и обрывочных фраз.

Проснулась Лера от прикосновений Павла. Его рука была такой знакомой, такой родной, что на мгновение ей показалось, что все эти годы были просто дурным сном. Она была рада видеть его: всё ту же нежную улыбку, добрые морщинки вокруг глаз, шелковистые тёмные волосы, в которых уже пробивалась первая седина.

— Привет, не ожидал тебя здесь увидеть. Сначала я подумал, что ты мираж, — его взгляд стал серьёзным, и она поняла, что он давно уже её не ждёт. Лера его в этом не винила.

— Привет. Прости, что вошла без тебя, да ещё и улеглась как у себя дома, — она попала в самую точку: это был уже не её дом и не её муж, и от этой мысли внутри всё сжалось.

— Чем обязан твоему визиту? — Павел посмотрел на Леру не то чтобы с ненавистью, но скорее даже с отвращением, и этот взгляд был холоднее любого мороза.

— Я… я пришла к тёте Ане узнать, что с тобой стало. Она сказала, что ты жив, и вот я здесь, — заикаясь от волнения, Лера кое‑как выговорила предложение, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она пробиралась через густой, липкий туман.

— А‑а‑а… Ты меня уже похоронила и продолжила жить дальше, да? — его глаза блеснули гневом, острым и холодным, как лезвие.

— Зачем ты так? Я винила себя за случившееся. Если бы я смогла уснуть, то мы оба были бы мертвы, — она пыталась сдержать слёзы, но они уже подступали, горячие и злые.

— Лучше умереть, чем жить в поисках жены в надежде, что спасешь ей жизнь, а она живёт в своё удовольствие, — в последние слова Павел вложил столько ненависти, на сколько был способен, и эта ненависть повисла в воздухе, тяжёлая и удушающая.

— Ты не простишь меня? — Лера смотрела на него с надеждой, хрупкой и почти стыдливой, как ребёнок, который ждёт, что его всё‑таки простят.

— Не знаю… Спустя столько времени всё ещё не верю, что ты здесь, — он был немного растерян, и в этой растерянности было столько боли, что Лера почти почувствовала её как свою собственную.

— Я вернулась. Может, сядем, поговорим?

— Вернулась? — его глаза вновь вспыхнули гневом. — А где ты была эти три года? Где? — последнее слово он говорил по буквам, с такой злобой, что ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой.

— Ты не имеешь права меня судить. Думая, что ты умер, я просто пыталась выжить, — Лера перешла в защиту, и её голос стал грубее, жёстче, будто она надевала броню, чтобы не рассыпаться на части.

— Боже, как трогательно, сейчас расплачусь, — Павел стал ерничать, и эта насмешка была больнее любой пощёчины.

— За что ты так со мной? — не сумев сдержать слёзы, они хлынули крупными каплями по её щекам, и она уже не пыталась их вытирать.

— Не надо играть! Ты меня не разжалобишь слезами. Не думаю, что ты три года в монастыре прожила. Пришла порядочную жену строить, — каждое его слово било точно в цель, и Лера поняла, что прошлого уже не вернуть. Весь разговор был бесполезен и не имел смысла.

Она приняла решение уйти.

— Я думаю, что мне лучше уйти, — она встала и направилась к двери, и каждый её шаг отдавался глухим эхом в пустой квартире.

— Давай, иди. Давно пора! Тебя наверняка ждут, — выплюнул он с желчью, и эти слова ударили по ней, как ледяной ветер.

Выйдя из квартиры, Лера дала волю чувствам и залилась слезами. Она так и не сказала Павлу, что у него есть сын, и эта недоговорённость жгла её изнутри, как раскалённый уголь. Бродя по улицам, она вновь села на ту же лавочку, что и той ночью, когда её жизнь раскололась надвое. Ветер шевелил волосы, холодный и равнодушный, и казалось, что весь мир смотрит на неё с тем же безразличием, с каким смотрел Павел.

Вернувшись к Антону, она рассказала всё, что произошло. Они проговорили до поздней ночи, и тишина между их словами была такой густой, что её можно было резать ножом.

— Лер, ты его до сих пор любишь? — Антон смотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что ей захотелось закрыть их руками, спрятать от этого света, от этой правды.

— Я не хочу, чтоб у нас были секреты, но я не знаю. Наверное, я ещё что‑то чувствую к Павлу. Ты мне очень нравишься, я тебя уважаю, но не люблю, и ничего поделать не могу, — ей было невыносимо тяжело осознавать, что из‑за неё страдает столько людей, что она не может сделать счастливой даже себя, что говорить о других.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Но держать я тебя не буду. Если ты захочешь, ты всегда можешь уйти — это твоё право. Не подумай, что я тебя выгоняю. Просто если когда‑нибудь ты захочешь уйти, не хочу, чтоб ты боялась мне об этом сказать, — его голос звучал спокойно, но за этим спокойствием пряталась такая глубокая рана, что Лера едва не заплакала снова.

— Хорошо, только давай закончим этот разговор, — ей было неловко, стыдно, горько, и все эти чувства сплетались в один тугой узел, который невозможно было развязать.

Прошла неделя. Всё было спокойно, и эта тишина казалась почти подозрительной, как затишье перед бурей. Лера ждала Антона с работы. Он задерживался, без предупреждения, такого раньше не было, и на душе у Леры скребли кошки, острые и безжалостные. Она решила выглянуть в подъезд, в надежде увидеть Антона, поднимающегося по лестнице. Но вместо этого Лера увидела лужу крови, в которой лежал Антон. Мир на мгновение замер, а потом рухнул, рассыпавшись на тысячи осколков. Она трясущимися руками взяла телефон и вызвала скорую помощь. Его увезли в больницу, и время превратилось в тягучую, вязкую массу, в которой невозможно было дышать.

Лера договорилась с соседкой, чтобы та посидела с Женечкой, а сама помчалась в больницу. Шла операция, врачи боролись за жизнь Антона, и каждый удар часов в коридоре звучал как приговор. Пока шла операция, Лера ходила по больничному коридору, и её шаги отдавались глухим эхом, будто она шла не по линолеуму, а по дну глубокого колодца. Время тянулось мучительно медленно, и каждая минута казалась вечностью. Когда врач вышел из операционной, она молниеносно подлетела к нему, и в этом движении было столько отчаяния и столько надежды, что врач на секунду замер. От врача Лера узнала, что Антону нанесли три ранения и он чудом остался жив.

По дороге домой она обдумывала, что происходит вокруг неё. Кто‑то планомерно, шаг за шагом, пытается уничтожить её жизнь, и эта мысль была такой холодной, такой чёткой, что Лера вдруг поняла: так дальше продолжаться не может. Надо выяснить, кто за этим стоит, во что бы то ни стало.

Зайдя в квартиру, Лера принялась собирать вещи. Она решила увести сына к своей маме. Мать Леры жила в другом городе, и они добрались до неё к утру, когда небо уже начинало светлеть, окрашивая улицы в бледно‑розовый цвет. Её мать очень обрадовалась, увидев Леру, и в этой радости было столько любви, столько тепла, что на мгновение Лера почувствовала себя снова маленькой девочкой, которой ничего не страшно.

— Доченька! Наконец‑то ты приехала! — она кинулась обниматься. — А где же Павел?

— Мам, у нас кой‑какие проблемы. Можно я оставлю у тебя сына на некоторое время? — голос Леры звучал твёрдо, но в нём дрожала та самая уязвимость, которую невозможно скрыть от матери.

— Да, конечно. А что случилось? — мама забеспокоилась, и её тревога была такой искренней, такой живой, что Лере захотелось всё ей рассказать, но она не могла.

— Я тебе потом всё объясню. Мне надо скорей вернуться обратно. Я не знаю, когда вернусь, позаботься о Женечке, — слова давались ей с трудом, и каждое из них было как камень, который она клала на сердце.

— Да‑да, конечно, — у неё был расстроенный вид, и Лера почувствовала себя ещё хуже.

— Вот деньги, я поехала. Счастливо, — Лера поцеловала сына, маму и уехала, и каждый шаг к двери отзывался в груди острой, режущей болью.

По возвращении Лера сразу отправилась в больницу. Антон ещё не приходил в себя, и его неподвижность пугала её больше любых слов. Она просидела у его постели двое суток, прежде чем он пришёл в себя.

— Валерия… Как я рад тебя видеть. Где я? — говорил Антон слабым голосом, и от этих слов Лере стало намного легче, будто с её плеч свалился огромный камень.

— Ты в больнице. Что случилось в подъезде?

— На меня напал парень в маске, — он хотел приподняться, но Лера его остановила, и её руки были такими тёплыми, такими надёжными, что он невольно расслабился.

— Лежи, ты ещё слаб. Я увезла сына к маме. Хочу разобраться, кто портит нам жизнь.

— Увезти сына было хорошей идеей, — Антон улыбнулся сквозь боль, и эта улыбка была такой светлой, что Лера на мгновение поверила, что всё будет хорошо.

Прошло две недели, Антона выписали. Они ломали голову, кто бы мог так отчаянно жаждать их смерти, но в голову ничего существенного не приходило, и эта пустота была почти страшнее любых подозрений. Время шло, ничего не происходило, и эта тишина начинала давить, как тяжёлое одеяло, под которым невозможно дышать.

Валерия стала почаще бывать в людных местах, в надежде, что человек, который хочет её уничтожить, проявит себя. Она сидела на лавочке в парке, и солнце грело плечи, но внутри всё равно было холодно. К ней подошёл человек, одетый во всё чёрное, и его тень легла на траву, как зловещее предзнаменование.

— Я бы не советовал вам появляться на людях, пока не уладите дела со своими врагами. Я даю вам второй шанс, но он последний. Следующая наша встреча закончится для вас плачевно, — его голос был ровным, безэмоциональным, и от этого он казался ещё страшнее. Парень отправился к выходу из парка, а Лера так и осталась сидеть на лавочке, и мир вокруг неё вдруг стал каким‑то плоским, двухмерным, будто она смотрела на него сквозь толстое стекло.

Она была растеряна, и в голове стало появляться куча мыслей, беспорядочных и пугающих. «Какая же она глупая, её могли убить, и она так и не узнала бы, кто в этом виноват», — эта мысль жгла её изнутри. Она резко встала и быстро направилась к выходу, и каждый её шаг был наполнен решимостью, которую она сама едва узнавала. Лера оценила данный ей шанс, но бегать и прятаться не хотела. Вся эта история отняла три года её жизни, и она не хотела всю жизнь ждать нового удара. Но что делать, она так и не придумала, и эта неопределённость висела над ней, как тёмная туча, готовая в любой момент разразиться грозой.

Глава 4

Следующую неделю Валерия жила как на пороховой бочке. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной заставлял её вздрагивать и сжиматься, будто она превратилась в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Когда Антон задерживался на работе, хоть на пять минут, она начинала нервничать и не находила себе места: ходила по квартире из угла в угол, то и дело подходила к окну, выглядывала на улицу, прислушивалась к звукам подъезда, и каждый шаг на лестнице заставлял её сердце делать судорожный рывок. По его возвращении Лера ругалась, и в её голосе было не столько злости, сколько страха — того самого липкого, удушающего страха, который маскируется под гнев, потому что показать его — значит признать свою уязвимость. Он извинялся, она успокаивалась, и этот повторяющийся ритуал стал их nightly литургией, механической и почти безжизненной. Каждый вечер подолгу разговаривали: думали, как выйти из этой ситуации, но не могли прийти к обоюдному мнению. Слова сталкивались, как два корабля в тумане, и расходились, не найдя точки соприкосновения. Не придя к компромиссу, разговоры заканчивались ничем, и это «ничто» повисало в воздухе тяжелее любых слов.

Потихоньку стало всё успокаиваться. Проблемы вроде улеглись, и эта тишина казалась почти подозрительной, как затишье перед бурей, когда воздух становится слишком густым и слишком неподвижным, словно природа готовится к чему-то страшному. Лера сидела дома, ждала Антона. Он задерживался, но уже надолго, и каждая лишняя минута ожидания царапала нервы, как ножом по стеклу. Она волновалась больше обычного, и это волнение уже не было просто тревогой — оно стало физическим ощущением, холодным комком где-то под рёбрами, который растёт с каждой секундой, пока не заполнит всё тело целиком. Лера решила выйти на улицу встретить его. Она вышла на лестничную клетку, и в этот момент воздух вокруг неё будто сгустился, приобрёл тяжёлую, почти осязаемую плотность, словно кто-то невидимый стоял за её спиной, выжидая. Она не успела обернуться. Удар по голове был таким резким, таким внезапным, что боль опередила даже осознание. Резкая, ослепляющая, она разлилась от затылка во все стороны, как круги на воде от брошенного камня, и каждый круг был острее предыдущего. Перед глазами всё поплыло, очертания лестничной клетки растворились в мутной, серой пелене, звуки исказились, стали далёкими и гулкими, будто она погружалась на дно глубокого колодца. Она потеряла сознание. Последнее, что промелькнуло у неё в голове: «Ну вот и всё, настал час расплаты!»

Когда Лера пришла в себя, она лежала на холодном, грязном полу, пристёгнутая наручниками к батарее. Металл больно врезался в запястья, и каждая пульсация крови отдавалась в них тупой, ноющей болью. Валерия огляделась: незнакомая полутёмная комната, в которой царил запах плесени, застарелой сырости и чего-то ещё — металлического, тошнотворного, что ли. Воздух был затхлым и тяжёлым, словно здесь не открывали окна уже много лет. Повсюду грязь: на стенах, на полу, в углах, где пыль и паутина сплетались в причудливые, мрачные гирлянды. Свет пробивался сквозь единственное окно, забранное грязной тряпкой, и ложился на пол неровным, дрожащим пятном, будто даже солнце боялось заходить в это место. В противоположном углу лежал Антон. На его лице были видны следы побоев: ссадины, кровоподтёки, разбитая губа — и в этом неподвижном, изломанном теле было столько тихой беззащитности, что у Леры перехватило дыхание. Он был без сознания.

У Леры дико болела голова, боль пульсировала в висках, тупая и непрекращающаяся, словно кто-то забыл выключенный молоток внутри её черепа. Охватывающий страх немного притуплял боль, и это было странное, горькое чувство: страх как обезболивающее, словно тело само выбирает, с чем бороться в первую очередь. В голову лезли дурные мысли, тёмные, липкие, как паутина, они обволакивали сознание, шепча о худшем. Она гнала их, не желая верить в худшее. Лера собиралась бороться до последнего, и эта решимость, хоть и держалась на одном только упрямстве, была единственным, что не давало ей рассыпаться на части. Но боль не давала ей сосредоточиться, и каждая попытка думать ясно разбивалась о неё, как волна о скалу.

Открылась дверь с протяжным, ржавым скрипом, и в комнату вошёл высокий парень. Свет из коридора упал на его лицо, и Лера прищурилась, пытаясь разглядеть его. Приглядевшись, она узнала в парне Михаила, с которым встречалась, когда училась в школе. Узнала не сразу — его черты за эти годы огрубели, заострились, и в его взгляде появилось что-то новое, чего она раньше не видела: холодная, расчётливая жестокость, спрятанная за маской спокойствия.

— Ну, наконец-то, вы соизволили проснуться. Ты заставила меня ждать, — он состроил зловещую гримасу и присел рядом с ней, и от его близости повеяло чем-то неприятным, тяжёлым, как запах надвигающейся грозы. — А ты молодец, не стала прятаться. Похвально.

— Что тебе от меня надо? — Лера была настроена агрессивно, и в её голосе, несмотря на боль и страх, звучала такая непреклонность, что Михаил невольно приподнял бровь.

— Ох, боюсь, боюсь, — Михаил рассмеялся ей в лицо, и этот смех был не весёлым, а каким-то скрежещущим, неприятным, как звук ржавых петель.

— Может, просветишь, зачем тебе это нужно? Зачем ты систематически ломаешь мне жизнь?

— Ты меня бросила, и мне это не понравилось, — вполне серьёзно ответил парень, и от этой серьёзности Леру пробрал холод: она поняла, что имеет дело не с обычным мстителем, а с человеком, чьё восприятие реальности давно сместилось, покосилось, как дом, чей фундамент дал трещину.

— Я тебя бросила? — она была возмущена. — Насколько я помню, это ты мне изменял, а потом бросил.

— Да, но потом я умолял тебя вернуться и начать сначала. Говорил, что люблю тебя. А ты? Ты вытерла об меня ноги, — он смотрел на Леру с презрением и надменностью, и в его глазах горел огонь, который невозможно было спутать ни с чем: это был огонь оскорблённого эго, раздутый годами до невероятных размеров. — Я рад, что твой муженёк умер, — его глаза блеснули гневом.

«Значит, Михаил не знает, что Павел выжил», — подумала Лера, и эта мысль была единственным лучом света в кромешной тьме. Это уже хорошо, значит, хотя бы ему больше ничего не угрожает. У неё не было сил. Лера хотела прекратить этот цирк как можно скорее, и в этом желании было не малодушие, а отчаянная усталость человека, который слишком долго бежал и слишком долго боялся.

— Давай, убей меня поскорее и закончим этот бред, — её голос был на удивление спокоен, будто она смирилась, и это спокойствие было таким неестественным, таким не похожим на неё, что даже Михаил на мгновение замер.

— Э-э-э… нет, дорогая, ты так быстро не отделаешься, — лицо Михаила олицетворяло бурю эмоций: ненависть, презрение, злоба и надменность сменяли друг друга так быстро, что Лера не успевала их считывать. — Перед этим ты увидишь, как умрёт твой любовничек, потом ты ответишь за то, как ты обошлась со мной, и только потом ты умрёшь.

— Что за бред?! У тебя крыша поехала?! — Лера кипела от возмущения, и её голос стал громче, забыв про осторожность. — Хватит играть в обманутого и обиженного, фильмов пересмотрел, что ли? Многие расходятся, и никто ещё не убивал друг друга. Ты похож на маленького ребёнка, у которого игрушку отобрали…

Михаил со злостью влепил ей пощёчину. Удар был такой силы, что голова дёрнулась в сторону, а щека загорелась, будто её окатили кипятком. На секунду в глазах потемнело, а в ушах зазвенело.

— Заткнись, — прошипел он злобно, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты сделала мне больно, а я сделаю тебе в сто раз больнее.

Он встал и пошёл к выходу. У двери Михаил остановился, повернулся к Лере и пристально смотрел минут десять. За это время его глаза сменили много масок: некоторые было трудно понять, некоторые читались легко, как страницы открытой книги. Лера пыталась понять, о чём он думает, но не могла, и от этого бессилия становилось ещё страшнее. Но вдруг, после стольких агрессивных выражений, она увидела сначала жалость, потом любовь, которую сменила боль — и это было самое страшное, потому что в этом мгновенном, почти неуловимом проблеске Лера увидела настоящего Михаила, того мальчишку, которого когда-то знала, и поняла, что он болен не телом, а душой, и что эта болезнь зашла так далеко, что возвращение уже невозможно. Михаил вышел и закрыл дверь, и звук поворачивающегося замка прозвучал как приговор.

После его ухода Лера дала волю чувствам и заплакала. Слёзы текли по щекам, горячие и горькие, но она быстро решила взять себя в руки, потому что слёзы здесь не помогут, а сила воли — единственное оружие, которое у неё осталось. Она должна быть сильной, ради себя и Антона. Лера не могла поверить, что Михаилу было больно настолько, чтобы он мог наделать столько глупостей, но и отрицать это не могла: в его глазах она видела то, что невозможно подделать, — настоящую, искреннюю, искорёженную боль, которая превратилась в нечто уродливое и разрушительное. «Надо как-то выбираться из этого места», — подумала Лера, и эта мысль стала якорем, за который она уцепилась изо всех оставшихся сил.

— Антон… Антон, — она пыталась как можно тише позвать его, и её голос, шёпотом летящий через тёмную комнату, казался ей таким хрупким, таким тихим, что она боялась, как бы он не рассыпался, не долетев.

Он не подавал признаков жизни. К горлу подкатывал комок, тяжёлый и острый, который невозможно было ни сглотнуть, ни выплюнуть. Ей было страшно, и этот страх был другого рода, чем раньше: не за себя, а за него, и от этого он был ещё мучительнее. Лера не знала, сколько прошло времени, но ей казалось непомерно много, и каждая минута, проведённая в этом полумраке, в этой грязи, в этой тишине, была как маленькая вечность, медленно сжигающая её изнутри. Неизвестность сводила её с ума.

— Ну что, соскучилась? — Михаил был в приподнятом настроении, и от этого настроения веяло такой зловещей беззаботностью, что по спине пробежал холодок. В руках он крутил пистолет, и металл тускло поблёскивал в тусклом свете, как зловещая игрушка.

— Как-то не очень, — она пыталась сдерживаться, чтобы не выводить Михаила из себя, и каждое слово подбирала с такой осторожностью, будто шла по минному полю. — Что с Антоном?

— Переживаешь? — спросил он с ухмылкой, и эта ухмылка была такой самодовольной, такой чужой, что Лере захотелось стереть её с его лица. — Он под снотворным.