Меченая

Ани Вебр

Меченая

Человек с клеймом,

Не всегда изгой.

Если дать ему шанс,

Он может удивить!

Глава 1

— Когда я открыла глаза, то находилась в каюте корабля. Я не помню, как там оказалась, — девочка говорила тихо, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она пробиралась сквозь густой туман собственных воспоминаний. Пошла осматриваться. Выйдя на палубу, увидела лежащих повсюду людей. Они все были мертвы, — рассказывая, она плакала, и слёзы катились по её щекам, оставляя на бледной коже тонкие влажные дорожки. — Я прошла по всему кораблю — ни одного живого человека, кроме меня. Матросы, капитан, вся команда и около десяти человек в чёрных костюмах — мужчины и женщины. Мне было страшно… У штурвала была рация, я пыталась связаться хоть с кем‑нибудь. Потом увидела яхту и стала звать на помощь. Я не знаю, что ещё сказать. Я не помню, кто я и что было до этого.

Голос девочки звучал странно — хрупко, как тонкий лёд, который вот‑вот треснет. В нём не было истерики, только глухая, выматывающая усталость ребёнка, который слишком долго пытался быть сильным.

— Всё именно так. Мы нашли девочку в этой ужасной обстановке, — кивнул Марк, стараясь говорить спокойно, хотя в его глазах застыл тот самый холод, который появляется после столкновения с чем‑то непостижимым.

Допрос в полицейском участке длился уже два часа. Тяжёлый, душный воздух помещения будто впитывал в себя напряжение, делая его почти осязаемым. Полицейские пытались выяснить, что произошло на корабле, но тщетно: каждый новый вопрос лишь заставлял девочку вздрагивать, а её ответы становились всё короче, пока не свелись к беспомощному: «Я не помню».

— Хорошо, подпишите, и можете быть свободны. Из города не уезжайте — на случай, если появятся вопросы, — капитан протянул им бумаги, и его голос прозвучал непривычно мягко, будто и он устал от этой бесконечной череды вопросов без ответов.

Они подписали протокол. Скрип ручки по бумаге прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко, словно ставил точку в чём‑то гораздо большем, чем просто формальность.

— А что будет с девочкой? — поинтересовалась Дженна, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которую невозможно подделать, — искренняя, глубокая тревога, идущая из самого сердца.

— Ей займутся органы опеки, — ответил капитан, и по его лицу было видно, что ему самому не нравится этот ответ.

— Может, мы могли бы забрать её к себе? Бедняжка и так напугана, — не унималась Дженна, и её настойчивость была не капризом, а криком души человека, который не может пройти мимо чужой беды.

Капитан помолчал, глядя на них, будто взвешивая не просто слова, а их готовность взять на себя эту ношу.

— Хорошо. Пока возьмите. Сотрудников опеки я направлю к вам, — наконец произнёс он, и в этом «пока» прозвучало обещание, что за девочкой будут присматривать, но сейчас ей важнее оказаться там, где тепло и безопасно.

Они вышли из участка и направились домой. Вечер уже опускался на город, окрашивая улицы в мягкие, приглушённые тона. Тени становились длиннее, а воздух — прохладнее, но Дженна почти не замечала этого. Её мысли были там, в душном кабинете, рядом с той маленькой девочкой, которая никак не могла перестать дрожать.

Дженне было тридцать пять лет. Они с Марком женаты почти пятнадцать лет, но детей у них не было. Дженна — стройная, белокурая, статная женщина, в чьих движениях всегда чувствовалась сдержанная грация, будто она всю жизнь училась держать спину прямо, даже когда хотелось согнуться под тяжестью невысказанных желаний. Марк был чуть старше неё — высокий, подтянутый мужчина со смуглой кожей и чёрными как смоль волосами. В его взгляде всегда читалась спокойная уверенность человека, привыкшего отвечать за свои слова и поступки.

Они всегда мечтали о большой и дружной семье, но так и не смогли завести ребёнка. И эта мечта, не сбывшаяся, но не угасшая, теперь словно нашла новый путь — через заботу о том, кто в ней отчаянно нуждался. Увидев своими глазами, какой страх и ужас пережила девочка, они почувствовали не просто сострадание, а глубокую, почти инстинктивную ответственность. Хотелось не просто помочь, а защитить, укрыть от всего мира, дать понять, что теперь она не одна.

Они были далеко не бедными людьми, и по выходным плавали на собственной яхте — это было их маленьким убежищем, местом, где можно было забыть о делах, о городской суете, о бесконечном списке задач. В один из таких дней они и заметили девочку на корабле. Она звала на помощь — тонкий, надрывный голос, который невозможно было не услышать. Подплыв ближе и оказавшись на палубе корабля, они увидели картину, которая даже этих двух взрослых, многое повидавших людей, не оставила равнодушными. Холодный металл, солёный запах моря, застывшие в неестественных позах тела — всё это выглядело как кадр из кошмара, который никак не хотел заканчиваться. Что уж говорить о девочке.

Перед ними стоял ребёнок лет десяти. Худенькая, бледная девчушка тряслась от страха, будто каждое движение воздуха причиняло ей боль. Увидев их, она расплакалась и прижалась к Дженне, инстинктивно ища защиты, как щенок, который наконец нашёл того, кто не оттолкнёт. Дженна обняла её, крепко, но бережно, словно боялась сломать, и, поглаживая по светло‑каштановым волосам, пыталась успокоить, шепча какие‑то тихие, бессмысленные, но такие нужные слова.

Девочка действительно выглядела странно. Она была слишком бледной, словно не выходила на улицу пару лет, но при этом не казалась истощённой — в её хрупкости не было болезненной худобы, скорее, какой‑то неестественной прозрачности, будто она существовала на грани двух миров. Волосы были коротко стрижены, но длиннее, чем у мальчишек, и вроде даже не сильно запутаны — будто за ней кто‑то ухаживал, но делал это без любви, скорее по обязанности. Одежда скорее походила на пижаму: молочного цвета штаны и рубашка с длинным рукавом, мягкая, но безликая, словно униформа.

Забрав девочку с собой, они направились в участок, не зная, что делать ещё в такой ситуации. В тот момент им казалось, что самое главное — просто не оставлять её одну, не позволять этому ледяному ужасу поглотить её окончательно. И теперь, шагая по тихой улице, Дженна прижимала девочку к себе, чувствуя, как постепенно затихает эта отчаянная дрожь, уступая место хрупкому, но такому важному чувству безопасности.

***

Добравшись до дома, Дженна бережно повела девочку по тихому, залитому мягким светом коридору — в этом доме всегда царил уют, будто само пространство было создано для того, чтобы согревать и оберегать. Стены, выкрашенные в тёплые бежевые тона, картины с морскими пейзажами, лёгкие льняные шторы, колышущиеся от едва уловимого сквозняка, — всё здесь дышало спокойствием, которого так отчаянно не хватало девочке.

Дженна выделила ей комнату — не гостевую, холодную и безликую, а ту, что давно стояла готовой, словно ждала своего часа: с кроватью под воздушным кремовым балдахином, с книжными полками, на которых теснились сказки и приключенческие истории, с большим окном, откуда по утрам лился золотистый свет. В воздухе витал лёгкий аромат ванили — Вера, их домработница, накануне зажгла ароматическую свечу, и теперь этот запах казался добрым предзнаменованием.

Сначала Дженна помогла девочке принять ванну. Тёплая вода, чуть подкрашенная пеной с запахом лаванды, медленно смывала с неё не только морскую соль и пыль, въевшуюся в кожу, но и, казалось, сам холод того корабля, который сковывал её изнутри. Девочка сидела в ванне тихо, почти неподвижно, лишь изредка вздрагивая, когда вода касалась особенно чувствительных мест, будто каждое прикосновение пробуждало в ней отголоски чего‑то страшного. Дженна не торопила её, не задавала лишних вопросов — просто сидела рядом, время от времени подливая тёплой воды и тихо напевая какую‑то старую колыбельную, которую когда‑то пела ей мама.

Потом она помогла ей переодеться в одежду, которую они купили по дороге. Простенькое ситцевое платье нежно‑зелёного цвета удачно подходило к её глазам — в этих глазах, серых с едва уловимым зелёным ободком, теперь отражался не только страх, но и робкое любопытство к этому новому, пока ещё пугающему миру. Ткань была мягкой, дышащей, приятной к телу, и девочка, коснувшись её пальцами, на мгновение замерла, будто пыталась осознать, что это не сон, что она действительно здесь, в безопасности.

— Ты совсем ничего не помнишь? Даже своего имени? — спросила Дженна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без нажима, словно она предлагала не допрос, а тихий разговор у камина.

Девочка на секунду опустила взгляд, будто пытаясь заглянуть внутрь себя, туда, где должны были храниться воспоминания, но встречали лишь густую, непроглядную тьму.

— Не помню, — прошептала она, и в этом шёпоте прозвучала не просто констатация факта, а тихая боль человека, потерявшего часть себя. — Но думаю, меня зовут Виталина.

Она протянула руку и указала на татуировку на запястье правой руки. Рисунок напоминал штрих‑код — чёткий, геометрически правильный, будто созданный машиной, а не человеческой рукой. Под ним мелкими, почти неразборчивыми буквами было выбито имя «Виталина». Линии татуировки были тёмными, чёткими, но кожа вокруг не выглядела воспалённой — будто метку нанесли давно, и тело успело с ней смириться, хотя разум так и не принял её.

— Ты не знаешь, откуда она у тебя? — Дженна осторожно коснулась края рисунка кончиком пальца, но тут же отдёрнула руку, испугавшись, что может причинить боль.

Девочка отрицательно покачала головой, и в этом движении было столько беспомощности, что у Дженны сжалось сердце. Она присела рядом, взяла девочку за другую руку — за ту, где не было ни странных меток, ни тайн, только тонкая, почти прозрачная кожа и хрупкие косточки, и крепко, но бережно сжала её.

— Ничего, не торопись, — тихо сказала она, глядя девочке прямо в глаза, словно пытаясь передать ей хоть каплю своей уверенности. — Мы всё выясним. Постепенно. А пока… пока ты можешь просто побыть здесь. И если хочешь, можешь оставаться Виталиной. Пусть это будет твоим именем, пока ты не вспомнишь другое. Или если так и не вспомнишь — оно всё равно будет твоим.

Девочка чуть заметно кивнула, и в этом кивке было столько доверия, что Дженна почувствовала, как к горлу подступает комок. Она притянула девочку к себе, обняла, позволяя ей уткнуться в плечо, и стала тихонько гладить по коротко стриженным волосам, шепча: «Всё будет хорошо. Ты не одна. Мы с тобой». И в этот момент, среди тишины большого дома, наполненного заботой, впервые за долгое время девочка почувствовала, что, возможно, впереди её ждёт не только страх и неизвестность, но и что‑то светлое — то, ради чего стоит учиться снова доверять миру.

***

Последующие пара месяцев были достаточно напряжёнными — дни тянулись, словно налитые свинцом, и каждый из них приносил с собой новые испытания. Постоянные встречи с органами опеки и полицией не давали расслабиться ни на минуту. В доме, который прежде дышал покоем, теперь витало едва уловимое напряжение — оно пряталось в торопливых шагах по коридору, в слишком громких, будто нарочно бодрых голосах, в неловких паузах, когда никто не знал, что сказать.

Бесконечные вопросы, задаваемые с самой искренней, но оттого не менее болезненной настойчивостью, каждый раз заставляли Виту замыкаться в себе. Она будто сворачивалась в маленький колючий комочек: плечи поднимались, глаза опускались к полу, пальцы нервно теребили край платья. В эти минуты её хрупкость становилась почти осязаемой, и Дженна чувствовала, как внутри всё сжимается от бессилия. Ей хотелось заслонить девочку от всех этих взглядов, от всех этих бумаг, от самого слова «расследование», которое звучало в их доме слишком часто и слишком холодно.

Дженна старалась окружить Виту заботой, чтобы хоть как‑то сгладить ситуацию, превратить этот шаткий, зыбкий мир в нечто надёжное. Она придумывала маленькие ритуалы: утренний какао с зефирками, которые Вита осторожно вылавливала ложкой; вечерние чтения у камина, когда страницы шелестели, а тени на стенах танцевали, словно живые; прогулки по набережной, где ветер срывал с волн брызги и бросал их в лицо, прогоняя тяжёлые мысли. Дженна будто пыталась соткать вокруг девочки невидимый кокон из тепла и уюта, чтобы туда не проникали ни чужие вопросы, ни чужие сомнения.

Татуировка на запястье была не единственной отметкой на теле Виталины. На животе, с левой стороны, чуть ниже пупка, было клеймо размером около пяти сантиметров в диаметре. Оно представляло собой круг, внутри которого красовалась буква «А». Линии были чёткими, но слегка поблекшими, края чуть размыты временем — клеймо было достаточно старым, скорее всего, нанесено ещё в детстве. От одной мысли об этом у Дженны холодело внутри, но она гнала от себя страшные догадки. Ни полиции, ни опеке она не рассказала о двух отметинах на теле девочки. Это знание казалось ей слишком личным, слишком болезненным, чтобы делиться им с чужими людьми в строгих костюмах. Дженна хотела как можно скорее закончить расследование и взять опеку над Витой, чтобы эти шрамы — видимые и невидимые — принадлежали только их маленькой семье, где их можно было не прятать, а просто беречь.

Марк тоже симпатизировал Виталине и ни разу не возразил против оформления опекунства. Он не умел говорить о чувствах громкими словами, но его забота проявлялась в мелочах: в том, как он ставил рядом с Витой тарелку с её любимыми печеньями, в том, как терпеливо учил её запускать воздушного змея, в том, как вечерами садился рядом и молча держал её руку, если она вдруг вздрагивала от резкого звука. В его присутствии Вита понемногу училась снова чувствовать себя в безопасности.

Ещё через пару месяцев им всё‑таки удалось оформить опеку. Это был тихий, почти незаметный триумф — без фанфар и оваций, но от этого не менее важный. В тот день солнце светило особенно ярко, заливая комнату золотистым светом, и даже тени на полу казались не серыми, а тёплыми, янтарными. Оставалось только ждать конца расследования, чтобы всё окончательно наладилось, чтобы этот хрупкий покой стал чем‑то прочным, нерушимым.

Как оказалось, конец расследования не заставил себя долго ждать. Однажды на пороге дома появился полицейский. Он выглядел уставшим: в уголках глаз залегли тени, плечи чуть ссутулились под тяжестью будней. Пройдя в гостиную и расположившись в кресле, капитан открыл папку и достал документы. Кожаная папка щёлкнула застёжкой, и этот звук прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко, будто ставил точку в долгой истории.

Марк и Дженна сели на диван, ожидая новых вопросов. Их пальцы едва заметно соприкоснулись — это было единственное движение, выдававшее их напряжение. В воздухе витал лёгкий аромат свежеиспечённого хлеба — Вера, стараясь не мешать, тихонько хлопотала на кухне, и этот привычный, домашний запах странным образом придавал сил.

— Я пришёл сообщить, что дело закрывается, — начал капитан, и его голос прозвучал не торжествующе, а устало, будто он сам был рад наконец закрыть эту страницу. — Эксперт постановил, что все умерли от сердечного приступа. Что само по себе, конечно, странно, но других улик нет. Девочка ничего не помнит и не может пролить свет на произошедшее. Сделав запросы во все инстанции, мы выяснили, что девочку никто не ищет. Так что вот вам справка для новых документов, и подпишите последний протокол.

Слова падали в тишину, как тяжёлые капли, и каждая из них оставляла свой след. Дженна выдохнула с облегчением — этот вздох был похож на то, как человек, долго державший дыхание под водой, наконец выныривает и жадно глотает воздух. Руки слегка дрожали, когда она брала ручку, но подпись вышла ровной, уверенной. Марк молча кивнул, будто принимая не просто бумаги, а новую ответственность, которая теперь становилась их общей.

Расписавшись, они попрощались с полицейским, клятвенно заверив его, что, если Вита вдруг вспомнит что‑то, они обязательно сообщат. Дверь за ним закрылась, и в доме воцарилась тишина — но теперь это была не напряжённая, звенящая тишина ожидания, а спокойная, обволакивающая тишина облегчения.

Дженна подошла к окну и раздвинула шторы, впуская в комнату ещё больше света. За стеклом город жил своей обычной жизнью: спешили куда‑то люди, гудели машины, ветер перебирал листья на деревьях. А здесь, в этом доме, только что закончилась одна история и началась другая — та, в которой Вита могла просто быть ребёнком: смеяться, ошибаться, бояться темноты и знать, что рядом есть те, кто не даст ей упасть.

***

Виталина стала приходить в себя — словно из глубокой, тёмной воды медленно всплывала к свету, вдыхая воздух, который поначалу обжигал лёгкие, но с каждым днём становился всё привычнее. Память не возвращалась, и порой Дженна ловила себя на мысли, что, может, это и к лучшему. Кто знает, что пришлось пережить этой девочке, какие тени прятались в её прошлом? Возможно, забвение было не проклятием, а тихой милостью, позволившей ей начать заново.

Постепенно в её глазах снова загорался свет — сначала робкий, как огонёк спички на ветру, а потом всё ярче и увереннее. Вита стала улыбаться, много разговаривать, смеяться над самыми простыми вещами — над тем, как кошка неуклюже спрыгивает с подоконника, над пузырями, которые она выдувала через соломинку, над тем, как солнце рисует золотые квадраты на полу. Она играла, будто наверстывая все те дни, когда играть было нельзя или некогда, и в этом было столько жадной, живой радости, что у Дженны сжималось сердце от нежности.

Дженна взялась за её обучение. Несмотря на всё произошедшее, оказалось, что Вита обладает базовыми знаниями начальной школы: пишет, читает и считает довольно неплохо — аккуратно, старательно, с той особой сосредоточенностью, которая бывает у детей, привыкших добиваться результата любой ценой. Они продолжили обучение, только теперь на дому, в уютной комнате с большими окнами, где на подоконнике цвели фиалки, а на стене висела карта мира, испещрённая разноцветными наклейками. Уроки здесь не были повинностью — скорее игрой, приключением, путешествием, в которое они отправлялись вдвоём.

В остальное время Виталина училась простым, но таким важным вещам: готовить на старой чугунной сковороде пышные оладьи, убирать так, чтобы дом не просто блестел, а дышал чистотой, складывать бельё ровными стопочками, будто строя маленькие белые башни. В этих будничных делах она находила опору, а Дженна — радость от того, что может дать ей это тихое, надёжное чувство «своего места».

Однажды, выглянув во двор, они увидели, как Марк тренируется в рукопашном бое. Он двигался с той собранной грацией, которая приходит только с годами практики: каждое движение было выверено, экономно, лишено лишней суеты. Вита замерла, наблюдая за ним, и вдруг сделала шаг вперёд, повторив один из приёмов — не неуклюже, не наугад, а с той самой точностью, которая выдавала не случайное знание, а отточенный навык.

С каждым новым открытием возникало всё больше вопросов: где же она жила до потери памяти? Откуда у маленькой девочки столь странные познания? Пытаясь выяснить это, Марк стал осторожно тестировать её на различные умения, стараясь не напугать, не вернуть ту тень, которая ещё иногда скользила по её лицу. Закончив, он был крайне удивлён: Вита умела драться почти в совершенстве для своего возраста — её удары были быстрыми, чёткими, расчётливыми. Она разводила костёр подручными средствами — из пары сухих веток, кусочка коры и искры, высеченной камнем. Знала несколько языков: русский, английский и, что казалось совсем уж странным, латынь — произносила фразы спокойно, будто когда-то использовала её ежедневно, и никто не находил в этом ничего необычного.

Она совершенно точно могла выжить в лесу и постоять за себя. Словно её готовили к войне. Вита умела стрелять из автомата и пистолета, разбирала и собирала их с той же непринуждённой ловкостью, с какой другие дети собирали конструкторы. Плюс к этому она очень умело обращалась с ножом — не как с игрушкой и не как с орудием страха, а как с продолжением собственной руки, инструментом, который нужно уважать и понимать.

Дженна была поражена этими навыками и в глубине души не хотела, чтобы Виталина всё это помнила. Ей хотелось, чтобы прошлое осталось там, в той тёмной комнате, которую девочка, возможно, никогда не захочет открыть. Но Вита, напротив, стала каждое утро оттачивать приёмы самообороны с Марком, не обращая внимания на протесты Дженны. В этих тренировках было не желание быть опасной, а скорее стремление вернуть себе контроль — почувствовать, что она может защитить себя, если вдруг снова окажется одна в темноте.

Они стали настоящей семьёй. Ходили в походы, укладывая в рюкзаки бутерброды, термосы с горячим чаем и запасные носки, потому что Вита однажды серьёзно заявила, что «в лесу носки — это самое важное». По вечерам смотрели телевизор, прижавшись друг к другу на диване, и смеялись над одними и теми же шутками, а иногда молчали, слушая, как дождь стучит по крыше. Вместе ужинали, обсуждая самые простые вещи: какой пирог вкуснее, стоит ли заводить собаку, куда поехать следующим летом. Строили планы на будущее — не грандиозные, не далёкие, а те, что можно потрогать руками: посадить яблоню во дворе, научиться печь настоящий шоколадный торт, съездить к морю, где Вита ещё никогда не была.

В их доме царили гармония и взаимопонимание — не идеальная, глянцевая картинка, а живая, тёплая гармония, сотканная из терпения, заботы и маленьких ежедневных чудес. Здесь не боялись неловких пауз, не прятали усталость за улыбками, а если кто-то грустил, остальные просто подходили ближе, обнимали и говорили: «Мы здесь. Ты не одна». И в этом простом, но таком важном «мы» Виталина наконец почувствовала себя дома.

***

Прошло шесть лет. За это время дом Дженны и Марка стал для Виталины не просто убежищем — он стал её миром, её вселенной, где каждое место хранило свой тихий, добрый секрет. На подоконнике в кухне всё так же цвели фиалки, которые Вита когда‑то посадила крошечными ростками; на стене в гостиной висела карта с булавками — отметками их походов; в кладовке до сих пор пахло смолой и костром, будто приключения никогда не заканчивались. Виталина полюбила Дженну и Марка как собственных родителей. Она уже не представляла своей жизни без них. Вита называла их мамой и папой, и ей казалось, что они и есть её настоящие родители — единственные, кого её сердце когда‑либо знало по‑настоящему. Марк и Дженна, в свою очередь, ни на секунду не пожалели, что взяли её под опеку. Лучшей дочери, чем Виталина, и представить было невозможно: в ней сочетались чуткость Дженны и твёрдость Марка, её улыбка согревала дом, а старание заставляло их гордиться даже в самые обычные дни.

Так было и в этот вечер. Они вместе поужинали — на столе, как всегда, стояла тарелка с яблочным пирогом, который Вита испекла сама, и чашки с горячим какао, над которыми поднимался лёгкий пар. Расположившись в гостиной, они смотрели старое кино, смеялись над одними и теми же шутками, а Вита, свернувшись калачиком на диване между родителями, чувствовала себя в полной безопасности. В эти минуты ей казалось, что весь остальной мир — шумный, беспокойный, чужой — просто не существует.

Вита редко ходила гулять со сверстниками, предпочитая проводить время с родителями. Она прилежно училась, во всём слушала их, хотела, чтобы родители гордились ею. И они действительно гордились. Десятый и одиннадцатый класс Вита училась в школе, готовясь поступить в престижный институт. Шёл май, последний учебный год подходил к концу. Ей оставалось сдать экзамены, к которым она была безоговорочно готова: тетради были исписаны аккуратными конспектами, формулы и даты прочно засели в памяти, а в душе зрело то самое предвкушение перемен, которое бывает перед большим шагом.

Досмотрев кино, они разошлись по комнатам. Дом постепенно затихал: скрипнула половица, щёлкнули часы на стене, за окном тихо шелестели листья. Вита уснула быстро, убаюканная привычным уютом, но проснулась ночью от лёгкого шуршания в своей комнате. Звук был едва уловимым, почти призрачным, но именно эта тишина, нарушенная чем‑то чужеродным, заставила её сердце сжаться.

Открыв глаза, Вита увидела силуэт человека в чёрном, стоящего у её кровати. На лице у него была чёрная вязаная маска, скрывавшая черты, но не способная спрятать угрозу, исходившую от него, как холод от льда. Вита вскрикнула от страха и неожиданности. Человек потянулся к ней, пытаясь закрыть рот рукой и схватить. Виталина среагировала молниеносно — уроки самообороны не прошли даром. Вскочив с кровати на противоположную сторону, она встала в стойку, готовая защищаться. На мгновение он замер, не ожидая сопротивления, — и в этой заминке Вита увидела свой шанс.

Потом он стал обходить кровать, пытаясь зажать её в угол. В воздухе повисла тяжесть, будто само пространство сжалось вокруг них, оставив только эту узкую арену страха и решимости. Нанеся несколько точных ударов в лицо противника, Вита проскользнула за его спину. Собираясь бежать из комнаты, она услышала приближающиеся шаги по ту сторону двери. Вита подумала, что Марк пришёл ей на помощь, но, когда дверь открылась, в комнату ввалились ещё двое в чёрном. Их движения были резкими, слаженными, словно они делали это не в первый раз.