Человек, которого я простила

Внизу письма стояли дата и номер телефона. Две цифры были исправлены поверх старых, чернила чуть расплылись.

В следующем конверте лежала одна страница. Тамара Андреевна писала, что отправила первое письмо год назад, но, возможно, оно потерялось. У неё теперь другой номер. Если Вера не хочет разговаривать, можно просто сообщить, что получила письмо, чтобы Тамара знала: писать дальше не нужно.

В третьем конверте была открытка.

Вера перевернула её. Снежный дом, золотая звезда, внутри несколько строк обычного поздравления. Тамара Андреевна желала ей и сыну здоровья. Больше ничего.

На открытке не было года. Штемпель стёрся. Вера поднесла её к окну, наклонила, пытаясь прочитать оставшиеся цифры, и вдруг ей стало трудно стоять.

Она села на Мишин стул.

Ей хотелось, чтобы третьего конверта не было. Два первых можно было отнести к делу, положить рядом с другими просьбами пересмотреть показания, объяснить материнской надеждой. Поздравление не просило ничего. Его даже нельзя было выполнить.

Телефон завибрировал. Звонила мать.

— Ты там?

— Да.

— Нашла?

Вера посмотрела на открытку.

— Нашла.

— Ну хорошо. Ты только не раскидай мне всё. Там копии по порядку.

— Я положу.

— Я ещё у врача сижу. Такая очередь, кошмар. Ты суп поешь. Там куриный.

— Мам, она просила просто ответить, что я получила.

На том конце послышался чужой голос. Нина Сергеевна сказала кому-то: «Я за вами», потом вернулась к разговору.

— Вер, я сейчас не могу. Давай дома.

— Хорошо.

— Ты не накручивай себя, пожалуйста. Я всё это помню. Ты тогда вообще ничего не могла читать.

Вера закрыла глаза.

— Я знаю.

Она закончила разговор и разложила конверты по датам. Их было три. Она несколько раз пересчитала, потом убрала в чистый файл.

Перед уходом Вера открыла холодильник. На средней полке стояла кастрюля, прикрытая маленькой тарелкой: крышку мать разбила ещё весной. Вера подняла тарелку, увидела на поверхности жёлтый жир, картофель и мелко нарезанную зелень. Суп был приготовлен для неё сегодня утром. Она долго смотрела в кастрюлю, потом закрыла холодильник и вышла, так и не поев.

Лариса согласилась встретиться после смены. Соколова передала Вере её номер, отдельно написав, что сестра Никиты знает, кто будет звонить. По телефону они говорили недолго: Вера объяснила, что нашла письма матери, Лариса спросила, зачем их привозить, и после паузы назвала остановку возле больницы.

Вера приехала раньше и ждала в машине. На заднем сиденье лежал пакет из цветочного магазина. Она купила небольшой букет, потом поняла, как это будет выглядеть, и оставила в салоне. Теперь время от времени оборачивалась на белые хризантемы, раздражаясь на собственную беспомощность.

Лариса вышла со стороны служебного входа. На ней было короткое пальто и сапоги с поношенными каблуками. Шла она быстро, слегка прихрамывая после каждого третьего шага.

— Здравствуйте, — сказала Вера, выбравшись из машины.

— Здравствуйте.

Они узнали друг друга. Лариса задержала взгляд на Вериной машине, потом показала на скамейку у остановки.

— Мне автобус через десять минут.

Они сели. Между ними осталась Вериная сумка.

— Вот, — сказала Вера и протянула файл.

Лариса не взяла его сразу.

— Вам мама писала.

— Я знаю. Мне кажется, они должны быть у вас.

Та вынула первый лист, прочитала начало и убрала обратно.

— Вы их видели тогда?

— Нет.

— А сейчас нашли?

— Да. У своей матери.

Лариса кивнула. Лицо её не изменилось, и Вера поняла, что объяснение ничего не облегчило.

— Я могла спросить раньше, — сказала она.

Сестра Никиты посмотрела на часы.

— Могли.

У остановки затормозила маршрутка. Из неё вышла девушка с большой сумкой. Лариса чуть подобрала ноги, пропуская её мимо скамейки.

— Я хотела узнать про вашу маму, — сказала Вера. — Как она...

— Зачем?

Вера замолчала.

— Чтобы понять.

Лариса провела большим пальцем по краю файла.

— Она умерла. Похоронили. Никита не приехал. Что ещё вам понять?

— Мне очень жаль.

— Я верю.

Вера повернулась к ней.

— Правда, верю, — повторила Лариса. — Только я сейчас с работы. У меня ноги гудят. Я всю ночь не спала, потому что он тоже не спал. И мне опять надо домой. Я не могу сейчас ещё с вами сидеть.

Вера почувствовала, что краснеет.

— Я не прошу меня утешать.

— А я не хочу ждать, когда вы попросите.

Лариса убрала письма в сумку. Вера посмотрела на её сапоги: на одном каблуке отслаивалась тонкая полоска покрытия. Раньше она сказала бы, что ничего не заметила, потому что человек важнее обуви. Сейчас ей было стыдно, что она замечает именно это и уже невольно думает, чем можно помочь.

— Он вчера сам к ней ездил, — сказала Лариса через некоторое время. — На кладбище. Я ему схему нарисовала. Он смеялся, что я деревья как брокколи рисую. Раньше тоже так говорил.

Она вдруг улыбнулась, и Вера на секунду увидела женщину, какой та была вне их встречи. У неё был брат, который и раньше подшучивал над её рисунками, и эта жизнь не нуждалась в Вериной оценке.

— Простите, — сказала Вера. — Я вас задержала.

Подошёл автобус. Лариса поднялась, и Вера встала следом.

— Письма пусть у вас остаются, — сказала Лариса и протянула файл обратно.

— Вы не хотите их взять?

— У меня её почерк есть.

Она поправила сумку на плече и пошла к автобусу.

Вера не стала провожать. Постояла возле скамейки, потом вернулась в машину. На заднем сиденье всё ещё лежали цветы. Она переложила их в багажник, чтобы не видеть в зеркале, и села за руль.

Дома Илья попросил денег на новые тормозные колодки. Вера перевела, спросила, не нужна ли помощь, и он ответил, что завтра зайдёт к другу, у того есть инструмент. Потом показал ей маленький ожог на ладони от паяльника. Она поворчала, нашла мазь и дала, стараясь не хватать его за руку.

Вечером пришёл текст от издательства. Лена предлагала короткое заявление: Вера доверяла правосудию, разделяет боль всех пострадавших, надеется на полное установление обстоятельств. Последней фразой было выражение готовности к открытому диалогу.

Вера прочитала несколько раз. Текст был гладкий, осторожный. Его можно было опубликовать прямо сейчас и перестать сидеть в тишине, пока телефон наполняется чужими вопросами.

Она написала: «Я доверяла и себе. Этого здесь нет».

Лена ответила почти сразу: «Давай утром. Сейчас все на нервах».

Вера отложила телефон и вынула из файла письма.

Открытка легла рядом с тетрадью, в которой когда-то начиналась её книга. Тетрадь нашлась днём у матери, в той же папке, под газетными вырезками. Вера не помнила, как оставила её там. На первых страницах были списки покупок, время приёма у врача, номер телефона женщины, помогавшей с Ильёй. Потом почерк менялся, становился шире и торопливее.

Она листала, узнавая отдельные строчки. Многие вошли в книгу почти без изменений. На других она оставляла пропуски, собираясь дописать позже.

На середине разворота стояла дата, через два дня после смерти Антона. Под ней было всего одно предложение:

«Я сказала им, что не уверена».

Вера прочитала его, потом проверила дату.

Ещё раз вернулась к строчке.

Она не помнила, кому сказала. Не помнила, о чём её спрашивали. На следующей странице уже шли расходы на похороны, рядом с суммами чужая рука поставила галочки.

Вера придвинула лампу. Вгляделась в собственный почерк, как будто под ним можно было рассмотреть то, что она не стала записывать.

За стеной Илья разговаривал с другом. Смеялся, возмущался, объяснял, почему чужой велосипед нельзя чинить кухонным ножом. Вера слышала каждое слово и не пыталась сделать потише.

Она открыла новую страницу в блокноте и аккуратно переписала дату.

Глава 7. Имя матери

Утром после освобождения, ещё до встречи с Верой, Никита пошёл на кладбище.

Лариса нарисовала на схеме три дерева и написала возле последнего: «Здесь направо». Никита повернул, прошёл между оградками и оказался в другом ряду. Тут стояли одинаковые новые памятники, а у матери, он знал по фотографии, был светлый камень с закруглённым верхом.

Он вернулся к деревьям. Лужа возле второго за утро покрылась тонким льдом. Подошвой он проломил его, и вода залила след. От ворот тянуло дымом: мужчина в ватной куртке жёг листья в железной бочке. Никита уже проходил мимо него, но тогда не спросил дорогу. Теперь придётся спрашивать.

— Девятый участок? — переспросил мужчина. — Это ты куда зашёл. Девятый вон, через проезд. Забор видишь? За ним старые берёзы.

Никита посмотрел на схему.

— Мне сказали — направо.

— Оттуда направо. А ты отсюда пришёл.

Мужчина вытер ладонью нос и опять наклонился к бочке. Никита поблагодарил и пошёл вдоль забора. Пакет с цветами зацепился за прут, он остановился освободить ручку. На схеме всё выглядело иначе. У Ларисы была своя точка, из которой начиналась дорога к матери, и брату почему-то казалось, что он обязан встать в неё без подсказки.

Могила нашлась возле низкой рябины. На оградке висела связка побуревших искусственных лилий. Никита открыл калитку, вошёл и придержал её, чтобы не стукнула.

С фотографии смотрела мать в тёмной блузке. Лариса привезла этот снимок на свидание вместе с копией свидетельства о смерти и другими бумагами. Но здесь её лицо было увеличено, выровнено, вокруг волос появилось светлое облако. Ретушёр убрал морщину между бровями. Никита долго смотрел на это место, пытаясь вернуть морщину обратно.

На камне стояли имя, отчество и фамилия. Внизу, отдельно, — даты.

Он положил цветы на плиту. Прозрачная обёртка громко затрещала. Никита снял её, свернул, засунул в карман. Вода в маленькой гранитной вазе замёрзла, и поставить стебли оказалось некуда. Он попробовал разбить лёд ключом от квартиры Ларисы, потом остановился. Цветы можно было просто положить.

— Вот, — сказал он.

Голос прозвучал так, словно он принёс матери покупки, о которых они договаривались утром.

На скамейке лежал толстый слой листьев. Никита смёл их рукой и сел. Соседняя оградка была перевязана белой лентой; дальше, у свежей земли, стояла женщина с хозяйственной сумкой. Она вынула оттуда щётку и начала чистить дорожку короткими сильными движениями.

Он отвернулся.

До сегодняшнего дня ему представлялось, что здесь нужно будет что-то сказать. Сообщить, что его оправдали. Что она всё время знала правду. Что теперь можно успокоиться. Но перед камнем эти слова не находили человека, которому предназначались. Мать не волновалась о новом решении, не ждала звонка адвоката, не смотрела, как по лестнице спускается сын. Ему нечем было изменить годы, которые она прожила, ожидая его возвращения, сколько бы раз он ни повторил, что его оправдали.

Никита нагнулся, поднял прутик, лежавший возле носка ботинка. Переломил и положил половинки рядом.

Потом всё-таки сказал:

— Меня выпустили, мам.

Женщина за оградкой перестала мести. Он почувствовал её взгляд и замолчал. Ему было неприятно, что кто-то услышал именно эту фразу. В ней не было ничего про невиновность, будто он просто дождался срока и теперь пришёл объяснить опоздание.

Он вытащил телефон. На экране высветилось сообщение от сестры: «Нашёл?»

Никита написал: «Да».

Больше сказать было нечего.

Он посидел ещё, потом начал собирать листья с могилы. Работать оказалось легче. В узкой щели между плитой и основанием проросла сухая трава. Никита вытаскивал её по одному стеблю, стараясь не рассыпать землю на камень. Под пальцами нашлась маленькая пластиковая пуговица. Он не понял, откуда она взялась, положил на край скамейки и продолжил.

Мать любила жаловаться на чужие пуговицы: в новом пальто их пришивали так, что не успеешь выйти из магазина — уже потеряешь. Он покупал ей нитки и иголки с большим ушком. Она отказывалась от помощи, потом долго просила вдеть нитку, потому что очки остались на кухне. Никита сердился: ну так сходи на кухню. Вспомнив это, он вдруг поднял голову к фотографии, как будто мать могла застать его за той же несправедливостью.

Телефон зазвонил у него в руке.

На экране было имя Галины.

Он встал. Несколько секунд смотрел на имя, потом вышел за калитку и ответил.

— Да.

— Никит, здравствуй.

— Здравствуй.

— Я не помешала?

Он оглянулся на камень.

— Нет.

Галина вздохнула. На заднем плане кто-то спросил про расписание, она тихо ответила и отошла. Её голос стал ближе.

— Я хотела сама позвонить. Лариса сказала, что дала номер.

— Дала.

— Ты как?

Он упёрся ладонью в холодную ограду.

— Нормально.

— Хорошо.

Они замолчали. За двенадцать лет у Галины появился другой способ пережидать тишину. Раньше она сразу начинала заполнять её: спрашивала, купил ли он хлеб, где лежат квитанции, во сколько вернётся. Сейчас она ждала без звука, оставляя ему необходимость что-нибудь сделать.

— Я бы хотел Алису увидеть, — сказал Никита.

— Я понимаю.

— Ты с ней говорила?

— Да. Она всё знает. Новости тоже читала.

Никита крепче сжал прутья. В детстве он не мог открыть на даче старую калитку: замок заедал, и отец велел сначала надавить, потом тянуть. Ладонь сейчас сама сделала это движение.

— И что она говорит?

— Ей нужно время. Я не хочу решать за неё. Но и так оставлять тоже не хочу.

— Как — так?

Галина выдохнула в трубку.

— Чтобы она боялась ответить неправильно. Понимаешь? Я ей сказала, что она может захотеть встретиться, а может пока не захотеть.

— Конечно, может.

Ответ получился жёстким. Никита услышал и добавил:

— Я не собираюсь её заставлять.

— Знаю. Я просто объясняю, о чём мы говорили.

Она предложила встретиться в конце недели. У Алисы по субботам занятия в художественной студии. После них можно посидеть в кафе рядом. Недолго. Галина будет поблизости, если дочь захочет уйти.

— Она сама согласилась? — спросил Никита.

— Сама. Но я ещё раз спрошу накануне.

Он закрыл глаза. До субботы было несколько дней, и каждый уже представлялся заполненным ожиданием. Он хотел спросить, что Алиса любит, какой у неё сейчас цвет волос, как она произносит его имя, но понял, что эти вопросы придётся задавать самой дочери, если она разрешит.

— Хорошо, — сказал он.

— Только, Никит... без большого подарка, пожалуйста. Ей будет неловко.

— Я понял.

— И ещё. Она может не вспомнить то, что помнишь ты. Не расстраивайся при ней. Она не виновата.

Он убрал руку с ограды. На ладони осталась полоса ржавчины.

— Я знаю, что она не виновата.

— Да. Извини. Я не так сказала.

После разговора Никита постоял возле рябины, потом вернулся внутрь. На могиле лежали цветы, разложенные чуть в сторону. Он поправил их и поднял с лавки найденную пуговицу. Сначала хотел положить обратно в землю, но убрал в карман, к шуршащей обёртке.

— Я к Алисе пойду, — сказал он матери.

Женщина у соседней оградки уже ушла. Теперь можно было говорить, но Никита больше ничего не нашёл.

На обратном пути он зашёл в киоск возле остановки, купил чай в бумажном стакане и стал смотреть, как продавщица складывает сдачу. Та недосчитала пятьдесят рублей. Он заметил это сразу, но почему-то промолчал.