Человек, которого я простила

«Он оттолкнул меня и прошёл к выходу. Я запомнила его молчание. Человек, который только что отнял у меня целую жизнь, даже не счёл нужным заговорить».

Она положила книгу рядом с папкой.

Из комнаты сына донёсся смех. Там шёл какой-то ролик, и кто-то несколько раз подряд произнёс одно и то же слово. Вера прислушалась, не понимая, почему это сейчас кажется ей важным.

Потом снова посмотрела на страницу.

Он говорил. В этом она внезапно была уверена. Его губы двигались, он показывал за спину, рукой, той самой рукой, на которой была кровь. Она не могла вспомнить слов. За годы они так и не появились, а молчание появилось. Его было легче описать.

Дальше, в дополнительных показаниях, стояла фраза: «Самого момента нанесения удара не наблюдала».

Она знала это. Никогда не скрывала. Её спрашивали и на суде, и потом, она отвечала. Самого удара она не видела.

Но на другой странице был вопрос: «Вы уверены, что смерть вашего мужа наступила в результате действий Орлова?»

И короткий ответ под ним: «Да, уверена».

Вера провела пальцем по этому слову. Под бумагой лежали ещё десятки страниц, в которых чужие люди приходили к тому же выводу. Она читала их тогда с таким облегчением, что не запомнила почти ничего, кроме совпадения. Значит, виденное ею имело одно объяснение. Значит, мир ещё можно было разделить на случившееся и того, кто это сделал.

В дверях появился Илья. Он принёс пустую кружку и остановился, увидев разложенные бумаги.

— Это про папу?

— Да.

— Там фотографии?

— Здесь нет. Я убрала.

Она потянулась к конверту, лежавшему отдельно, и сын посмотрел на её руку.

— Я не маленький, — сказал он.

— Я знаю. Просто эти фотографии тебе не нужны.

Он поставил кружку на полку и наклонился к книге.

— А это ты зачем читаешь? Ты же сама писала.

— Сверяю.

— С чем?

Вера показала на папку. Илья прочитал несколько строк, потом выпрямился.

— Мам, а я правда так говорил?

— Что?

Он перелистнул книгу назад. Нашёл страницу с загнутым углом, который появился не у неё на глазах.

— Вот. «Мама, папу теперь всегда надо вспоминать?»

Вера помнила эту фразу. Она была на отдельной карточке для социальных сетей, на обороте первого издания и в двух интервью.

— Да, — сказала она. — Ты был совсем маленький.

Илья посмотрел на строчку.

— Я помню, что спрашивал, надо ли на кладбище надевать варежки.

— Ты и это спрашивал.

— Может быть.

Он коснулся сломанной перекладины моста.

— Тут подклеить можно. Только не моментом, он бумагу съедает.

— Хорошо.

Илья поднял кружку и пошёл на кухню. Вера услышала воду, звон ложки. Хотела позвать его обратно, сказать, что обе вещи могут быть правдой: и варежки, и вопрос про память. Что человек в четыре года говорит много, а потом помнит только некоторые слова.

Она даже поднялась, чтобы идти следом.

Но осталась возле дивана.

На развороте её сыну навсегда было четыре года. Он говорил словами, которые нужны были взрослым людям, брал мать за руку и помогал ей подняться. В соседней комнате настоящий Илья уронил что-то тяжёлое и выругался.

Вера закрыла книгу. Впервые за вечер ей захотелось услышать, что он скажет дальше.

Глава 4. Другой человек

В переговорной было слишком много стульев. Шесть вокруг небольшого овального стола, ещё два у стены. Вера пересчитала их, пока Ирина доставала из папки документы.

— Никита Андреевич подойдёт через несколько минут. Он сам решил прийти. Но если разговор станет для него тяжёлым, мы его закончим.

Вера кивнула. Ей хотелось сказать, что для неё он тоже будет тяжёлым, и от этой первой мысли стало стыдно.

Она положила сумку на соседний стул, потом убрала под стол, чтобы место оставалось свободным.

— Вы ознакомились с тем, что я прислала? — спросила Ирина.

— Да.

Ночью Вера читала до четырёх. В какой-то момент буквы перестали складываться в смысл, но она продолжала двигаться по странице, отмечая места жёлтым маркером. К утру цветными стали почти все листы. Теперь папка лежала у неё на коленях, и Вера не решалась её открыть: выделенное могло показаться попыткой подготовиться к спору.

— По поводу книги я говорила с редактором, — сказала она. — Они разберутся с тиражом. Обещали.

— Мне нужен контакт человека, который может решать этот вопрос.

— Я передам.

— Спасибо.

Ирина записала что-то в блокнот. На её запястье висела тонкая резинка для волос. Вера подумала, что у неё самой такая же лежит в ванной, на полочке возле зубных щёток. Это ничтожное сходство почему-то помогало держаться.

За дверью заговорили. Потом она открылась, и вошёл Никита.

Вера встала слишком быстро, задев коленом стол. Крышечка от бутылки воды покатилась по столешнице. Никита остановился у двери, пока она ловила её пальцами.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Он посмотрел на свободные стулья, выбрал тот, что стоял ближе к выходу, и сел. Куртку не снял. Только разжал молнию у шеи.

Вера села напротив. Ей казалось, что лицо его ей хорошо знакомо, но каждое движение нарушало это ощущение. Фотографии не показывали, как он поднимает левое плечо, когда думает, как придерживает второй рукой запястье и каким взглядом провожает человека, проходящего за стеклом в коридоре.

Ирина закрыла дверь.

— Никита Андреевич, начнём с книги?

Он кивнул и вынул из пакета старый экземпляр. Обложка со скамейкой истёрлась по краям. Вера увидела свой прежний портрет на обороте: она сидела боком, положив руки на колени, и смотрела прямо в объектив. Фотограф просил не улыбаться, но думать о чём-нибудь тёплом.

Никита раскрыл книгу на странице с закладкой.

— Здесь написано, что я за всё время ни разу не попытался извиниться.

— Да, — сказала Вера.

— Вы понимаете почему?

Она посмотрела на него. Он ждал ответа всерьёз.

— Теперь понимаю.

— А раньше что думали?

На улице, за окном третьего этажа, ветер поднимал упаковку от сигарет. Она долетала до уровня подоконника и падала вниз.

— Что вам всё равно, — сказала Вера.

Никита провёл ладонью по открытому развороту.

— Я писал, что не делал этого. На суде говорил. Вам тоже говорил.

— Я помню.

— Значит, попытка была. Только другая.

Вера положила ладони на папку, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Мне очень жаль, что так случилось.

Никита поднял глаза.

Она услышала, насколько удобной получилась фраза. В ней не было никого, кто что-то сделал.

— Я тогда... — начала Вера. — Мне было нужно как-то остаться жить. У меня был ребёнок. Я видела вас там, а потом всё совпадало. Другие показания, заключения. Я не могла представить, что...

— И поэтому вы меня простили?

Она замолчала.

— В книге так. И вчера так говорили.

Вера посмотрела на Ирину, хотя та ничем не могла помочь.

— Я пыталась объяснить, что перестала ненавидеть. Это касалось моей жизни.

Никита чуть наклонился над столом.

— Вы двенадцать лет меня прощали. Когда начнёте извиняться?

Из коридора донёсся звук принтера. Тот выплёвывал листы с равными паузами, и Вера почему-то отсчитала четыре.

— Я дала показания, — сказала она. — Я сказала, что уверена в вашей вине. Потом написала это в книге. Я рассказывала людям о вас, хотя не знала вас. Я прошу у вас прощения.

Она произнесла всё сразу и испугалась облегчения, которое почувствовала на последнем слове. Ей хотелось, чтобы он теперь что-нибудь сделал с этой просьбой. Хотя бы отказал. Ожидание между ними было настолько привычным, что она почти знала дальнейшие реплики: человек признаёт, другой выслушивает, оба уже немного другие.

Никита закрыл книгу.

— Я услышал.

Вера ждала.

Он больше ничего не сказал.

Ирина подвинула к нему блокнот. Он посмотрел на короткий список, написанный её рукой, и снова заговорил:

— Я хочу, чтобы в новых книгах моего имени не было. Вообще. И чтобы вы на встречах не объясняли, что я чувствую. Вы там сказали, будто мне всё равно. Вы и сейчас не знаете.

— Хорошо.

— И без других фамилий. Чтобы меня можно было узнать, но как будто это не я.

— Хорошо, — повторила Вера.

— Исправление тоже надо. Чтобы те, кто читал, увидели.

Она кивнула.

Ирина записывала. Вера почувствовала слабое раздражение от того, что её согласие фиксируют, словно она может передумать. Она подавила его и потянулась к воде.

Никита следил за движением бутылки, потом отвёл глаза.

— Я могу помочь, — сказала Вера. — С работой. Или с жильём. Не знаю, что вам сейчас нужнее. Я понимаю, что это ничего не...

— Вы не знаете, где я живу.

— Да. Поэтому спрашиваю.

— И работать где я хочу, тоже не знаете.

— Вы можете сказать.

Он посмотрел на неё устало, и впервые Вера увидела в нём почти ровесника. Человека, которому неудобно сидеть, который плохо спал и пришёл на неприятную встречу, потому что кому-то всё равно нужно было сюда прийти.

— Я пока сам не знаю, — сказал он. — Вчера вышел.

Вера опустила бутылку на стол.

Она дала ему меньше суток. За это время он должен был узнать город, решить, какая ему нужна работа, понять, чего он хочет от жизни, и сообщить ей способ облегчить собственную совесть. Всё это стояло в её предложении, хотя она хотела только помочь.

— Простите, — сказала она ещё раз.

— У вас сын большой уже?

Вопрос был таким неожиданным, что она ответила не сразу.

— Шестнадцать.

Никита кивнул, будто проверил вычисление.

— Тогда четыре было.

— Да.

Он посмотрел на книгу.

— Я помню. Он у вас в зелёной куртке приходил. В коридоре.

Вера вспомнила: мать привезла Илью, потому что его не с кем было оставить, а заседание затянулось. Он уснул у бабушки на руках. Куртка была зелёная, с оторванным язычком на молнии. Вера потом пришила вместо него маленькое кольцо.

Ей никогда не приходило в голову, что Никита тоже видел её ребёнка.

— Он знает? — спросил он.

— Да.

— Вы ему объясните. Пожалуйста.

Она кивнула.

На этом Никита, кажется, решил закончить. Взял книгу, сунул в пакет и потянул молнию вверх. Та снова застряла, и он оставил её на середине.

Вера встала вместе с ним.

— А ваша семья? — спросила она. — Они...

Он остановился.

— Что они?

— Встретили вас?

— Сестра встретила.

Вере хотелось спросить о матери. Она помнила маленькую женщину на заднем ряду, которая смотрела на неё без ненависти, и этот взгляд тогда казался особенно невыносимым. Вера считала, что мать преступника должна либо стыдиться, либо защищать. Та сидела и смотрела так, словно ждала от Веры какого-то простого действия: встать, открыть окно, принести воды.

— Мама вам писала, — сказал Никита.

Вера не поняла, спросил он или сообщил.

— Мне приходило много писем, — ответила она и сразу почувствовала, как изменилось его лицо.

Он отошёл от стола.

— Её уже нет. В девятнадцатом году умерла.

— Мне очень жаль.

Слова прозвучали точно так же, как несколько минут назад.

Никита взялся за ручку двери. Ирина поднялась проводить его в коридор.

Вера осталась возле стула, пока они говорили снаружи. Она не слышала слов. На краю стола лежала маленькая нить, оторвавшаяся, наверное, от его куртки. Вера взяла её, скрутила между пальцами и бросила в мусорную корзину.

Ирина вернулась.

— Мы свяжемся с вашим редактором. Если вы готовы сделать исправление публично, сначала согласуем факты. О ваших чувствах решайте сами, но без сведений о нём, которых он не хочет раскрывать.

— Он не взял воду, — сказала Вера.

Ирина посмотрела на две запечатанные бутылки перед его стулом.

— Я предложила. Он отказался.

Вера кивнула, хотя спрашивала о другом. Она не знала, о чём именно.

На улице Никиты уже не было. Возле входа курили двое мужчин в офисных рубашках. Один держал пальто на согнутой руке, другой отворачивался от ветра, прижимая телефон к уху.

Вера дошла до машины, села, достала блокнот и написала на чистой странице: «Я прошу прощения».

Потом вырвала лист.

Она уже сказала это ему. Никто не просил говорить ещё раз на бумаге.

Глава 5. Семейный ужин

Миша привёз велосипедный переключатель и два пакета продуктов. Переключатель он сразу отдал Илье, а пакеты поставил на кухонный пол, будто приехал в обычный четверг, когда по дороге домой случайно вспомнил про сестру.

— Только сначала посмотри, подходит ли, — сказал он племяннику. — Я этому мастеру объяснял, он кивал, а потом спрашивает: у вас самокат?

Илья вынул деталь из коробки и повернул к свету.

— Подходит.

— Ты не торопись. Там вернуть три дня.

— Подходит, дядь Миш.

Брат потрепал его по голове. Илья пригнулся, но не отстранился.

Мать уже была у Веры: приехала за час до Миши и успела вымыть сковородку, с которой Вера собиралась разобраться утром. На плите грелась капуста с мясом. В духовке стояла форма с пирогом.

— Ты хоть бы форточку открыла, — сказала Нина Сергеевна. — Дышать нечем.

Вера открыла форточку. Сквозняк поднял край календаря, лежавшего на подоконнике. Мать положила на него кухонную прихватку, чтобы бумага не шуршала.

До этого они говорили только о дороге и продуктах. Нина Сергеевна рассказывала, что в магазине у дома опять меняют ценники, и с особенной подробностью описывала, как кассирша отказывалась пробить масло по старой цене. Вера слушала, понимая: мать даёт ей время. Нужно было самой произнести первое слово, чтобы потом этот вечер не выглядел допросом.

Но с приездом Миши время закончилось.

Он заглянул в духовку, получил по руке полотенцем и сел за стол.

— Ну что, — сказал он. — Разговаривала?

Вера кивнула.

— И как?

— Он хочет, чтобы его имя убрали из книги. И исправление.

— Это всё?

Она подняла глаза.

— А что ещё?

— Я откуда знаю. Компенсацию, например. Сейчас всякие истории бывают.

Илья перестал вертеть переключатель.

— Ему должны заплатить, — сказал он.

— Государство заплатит, — ответил Миша. — Я про другое.

Мать вынула тарелки и поставила на стол четыре штуки. Пятая, для Оксаны, осталась у неё в руке.

— Она с девочками дома? — спросила Нина Сергеевна.

— У младшей температура.

— Что ж ты нам сразу не сказал?

— Вчера начал мерить — всё было нормально. Сегодня тридцать семь и шесть. Оксана уже знает, кого вызывать, с кем ругаться и что я опять сделал не так.

Илья улыбнулся.

Вера знала эту улыбку. В детстве сын так улыбался Антону, когда тот рассказывал, как они с Мишей ездили за стройматериалами и вернулись с пылесосом. Потом Антона не стало, и Миша забрал себе маленькое место за столом, откуда можно было развеселить мальчика одним взглядом. Он не пытался заменить отца. Просто приезжал, когда надо было вынести тяжёлое, забрать Илью с секции, починить слив. Вера часто думала, что без брата они бы не справились.

— Есть будете? — спросила мать.

Она подала капусту и начала раскладывать, не дожидаясь ответа.

Вера смотрела на её руки. На указательном пальце была свежая царапина, заклеенная узкой полоской пластыря. Мать всегда заклеивала порезы так, что пластырь отходил к вечеру, но на более широкий жалела денег.

— Он двенадцать лет отсидел, — сказала Вера.

Миша поднял на неё глаза.

— Мы знаем.

— Просто я сегодня с ним разговаривала. Мне казалось, надо вам сказать.

Мать положила ложку на край блюда.

— Верочка, мы же все понимаем. Это страшная ошибка. Но её совершила не ты одна. Там были люди, которые за это отвечают, у которых работа такая. Ты пришла и рассказала, что видела.

— Я сказала, что он убил Антона.

— Потому что так думала.

— Я и в книге так написала.

— А что тебе надо было писать? Ты должна была тогда всё проверить? С грудным ребёнком на руках?

— Мне четыре было, — сказал Илья.

— Илюша, я помню.

— Ну ты сказала — грудной.

Мать поджала губы. Вера опустила глаза в тарелку. За всю жизнь она не смогла бы припомнить другого случая, когда была так благодарна сыну за упрямую поправку.

— Ешь, остынет, — сказала Нина Сергеевна уже ему.

Миша разрезал мясо краем вилки.

— Ты с адвокатом своим говорила?

— У меня нет своего адвоката.

— Значит, нужен. Что издательство говорит?

— Пока ничего.

— Надо, чтобы они включались. Они же тоже зарабатывали на книге. Пусть помогают.

Вера почувствовала, как в животе появилось знакомое расслабление. Брат уже разбирал ситуацию на действия: найти человека, позвонить, проверить, кто за что отвечает. Так было, когда умер Антон. Миша привёз её домой, нашёл похоронную службу, купил сыну новую куртку, потому что прежняя осталась у матери. Она сама тогда едва могла выбрать между чаем и водой. Брат умел выбирать за неё.

Она взяла стакан, сделала глоток и поставила обратно.

— Я не хочу пока защищаться.

— От чего?

— Не знаю. Ты уже говоришь так, будто надо.

Миша отложил вилку.

— Я говорю, что нельзя сидеть и ждать, пока на тебя всё повесят. Ты же не специально соврала. Или специально?

Вера посмотрела на него.

— Нет.

— Ну вот.

Он снова взял вилку. Ответ оказался достаточным, чтобы можно было вернуться к еде.

Вера вдруг захотела сказать, что между намеренной ложью и тем, что она сделала, есть ещё огромное пространство. Что она помнит в книге молчание человека, который говорил. Что собственная уверенность сейчас представляется ей чем-то, что она много лет подкрашивала, стараясь не задеть края. Но за столом сидела мать, перед Ильёй остывало мясо, брат устал после работы, и Вера не знала, с какой фразы начать так, чтобы её не стали немедленно утешать.

— А письма от его матери приходили? — спросила она.

Нина Сергеевна поднялась за пирогом.

— Какие письма?

— Орлова. Тамара. Она писала мне.

Мать взяла прихватку, лежавшую на календаре, и подошла к духовке.

— Приходили какие-то. Ты тогда кому только не была нужна.

— Где они?

— Вер, ты ешь.

— Мам, где письма?

Пирог появился на плите. Нина Сергеевна отложила прихватки и повернулась.

— Я тебе отдавала. Наверное. Не помню. Давно это было.

— Я могу сама посмотреть у тебя?

— Смотри, конечно. Я же ничего не прячу.

Миша потянулся за хлебом. У Ильи зазвонил телефон, он посмотрел на экран и перевернул его, не отвечая.

— Кто? — спросила Вера.

— Никто.

— Из школы?

— Мам, я же здесь сижу. Мне можно иногда не отвечать.

Миша усмехнулся.

— Правильно. А то дядя Миша тоже так не умеет.

Пока ели пирог, мать заговорила о зимних каникулах. Вера поняла, что решение уже принято: они все поедут к Мише, Оксана приготовит салаты, девочки получат подарки, Илье купят что-нибудь «по его возрасту», хотя никто не знал, что именно к этому возрасту прилагается. У семьи было будущее на ближайшие два месяца. Мать перечисляла его вслух, будто ставила вокруг стола ещё несколько стульев.

— Я не поеду, — сказал Илья.

— Куда? — спросила она.

— На каникулы. Я с ребятами договорился.

— Рано вы договорились.

— Ну вы тоже договорились.

Миша засмеялся, потом увидел лицо матери и прикрыл рот ладонью.

После ужина они с Ильёй ушли смотреть велосипед. Из коридора доносились названия деталей и короткие споры. Брат говорил «натяжитель», сын поправлял: «переключатель». Вера убирала тарелки, мать мыла.

— Ты со мной как с чужой, — сказала Нина Сергеевна, не оборачиваясь.

— Я просто спросила про письма.

— Думаешь, я специально тебе их не дала?

Вера остановилась с тарелкой в руке.

— А не дала?

Вода продолжала течь. Мать подставила под струю стакан, повернула, поставила на сушилку.

— Ты после каждого такого письма ночь не спала. Садилась на пол в прихожей. Ты помнишь? Я с тобой сидела. Нельзя было всё это тебе тащить.

Вера поставила тарелку возле раковины.

— Значит, не все дала.

— Я тебя берегла.

Нина Сергеевна наконец обернулась. Вера увидела в её глазах настоящее недоумение. Мать не понимала, в чём нужно оправдываться: дочь была жива, внук вырос, на столе стоял пирог. Всё, что она делала, имело результат, который можно было показать руками.

— Я завтра приеду и посмотрю, — сказала Вера.

Мать пожала плечами.

— Приезжай. Только утром меня не будет, к врачу записана.

Потом они долго одевались. Миша не мог найти второй ботинок: Илья отодвинул его под тумбу, освобождая место для велосипеда. Мать стояла в пальто и продолжала давать советы, теперь уже о том, как проветривать кухню, чтобы не застудить сына. Брат обнял Веру одной рукой, другой придерживая пакет с пирогом.

— Нормально всё будет, — сказал он ей в ухо. — Не первый раз разбираемся.

Она кивнула по привычке.

Когда дверь закрылась, в прихожей стало просторно. Илья присел возле велосипеда, нажал пальцем на цепь и, не поднимая головы, спросил:

— Ты думаешь, он тебе поверил?

— Кто?

— Орлов. Ты сказала ему, что ошиблась?

— Сказала.

Сын покрутил педаль назад. Цепь прошла по зубцам с ровным шелестом.

— А если он тоже не поверит? Ты ему тогда не поверила.

Вера опустилась на пуфик возле двери.

— Не знаю, Илюш.

Он посмотрел на неё. Кажется, ответ удивил его больше, чем всё, что он услышал за вечер.

— Ладно, — сказал он.

На этот раз Вера не почувствовала, что её оставили с невыполненным обещанием. Илья вернулся к велосипеду, а она осталась рядом, придерживая колесо, когда он попросил.

Глава 6. Без назначения платежа

Утром издательство прислало Вере отчёт. Таблица была составлена ещё до решения суда: продажи за квартал, остатки, сумма к перечислению. Лена переслала её без комментария, следом написала: «Я на связи. Как проснёшься, набери».

Вера открыла банковское приложение, посмотрела на остаток и вернулась к переписке с Ириной.

«Я хочу передать Никите деньги. Это доход от книги. Скажите, пожалуйста, каким способом лучше».

Она перечитала сообщение. В таблице были деньги за последние три месяца. За прошлые годы они уже превратились в ремонт, одежду, стоматолога, Ильины занятия, две поездки к морю. Вернуть всё, что она получила, одним переводом было невозможно. Она начала считать, сколько сможет перечислять каждый месяц, потом поймала себя на том, что уже выбирает сумму, при которой её собственная жизнь изменится не слишком заметно.

Вера закрыла приложение и отправила Ирине другой текст:

«Если Никита захочет обсудить доход от книги, я готова. Не буду писать ему напрямую».

Ответ пришёл через двадцать минут: «Передам. Сейчас он просил заняться исправлением сведений».

Она прочитала и почувствовала обиду. Ей давали работу, которую она уже обещала сделать, вместо той, которую она выбрала сама. Вера положила телефон экраном вниз, не доверяя себе ещё одно сообщение.

У матери в квартире пахло пылью от батарей. На кухонном столе лежала записка: «Суп в холодильнике, не оставляй дверь балкона открытой». Под ней Нина Сергеевна нарисовала стрелку в сторону холодильника, будто дочь могла не понять, о каком именно идёт речь.

Вера сняла ботинки и прошла в маленькую комнату, которую мать по-прежнему называла детской. Здесь стоял компьютерный стол Миши, хотя он уже пятнадцать лет жил отдельно. На верхней полке шкафа лежали папки. «Квартира». «Пенсия». «Антон». На последней мать написала только имя, без фамилии, и Вера на секунду почувствовала к ней такую нежность, что захотелось поставить всё обратно.

Она отнесла папку к столу.

Внутри оказались копии документов, газетные вырезки, фотография Ильи в детском саду и несколько конвертов, скреплённых резинкой. На одном было написано: «Ланской Вере Сергеевне лично». Почерк крупный, с длинными хвостами у букв. Клапан был вскрыт ножом.

Вера вынула два листа.

«Вера Сергеевна, я не знаю, дойдёт ли до Вас моё письмо. Мне сказали, что нельзя Вас беспокоить. Я сама понимаю, какое у Вас горе, и не хочу к нему ничего прибавить».

Она читала стоя. Стул зацепился за край ковра, и почему-то не хотелось его выдвигать.

«Мой Никита не умеет хорошо говорить. Он когда волнуется, начинает злиться, а потом кажется, будто ему всё безразлично. Я знаю, что после суда он Вам что-то крикнул. Мне за это стыдно. Но он не убивал Вашего мужа. Он мне говорит, что пытался помочь. Я не прошу Вас поверить только потому, что я мать. Я прошу, если Вы хоть чего-то не помните, скажите, что не помните. Пожалуйста, не старайтесь вспомнить за него плохое».

Вера опустила листы.

За стеной у соседей работал телевизор. Кто-то взволнованно предлагал купить кухонный прибор до конца месяца. Голос был таким радостным, что Вера подошла закрыть дверь, и только тогда поняла: тише от этого не станет, звук шёл сквозь стену.