Детективные истории эпохи Мэйдзи

Комната была заперта. Когда дверь взломали и вошли, то увидели, что Ацуко заколола своего сына Рёскэ и перерезала себе горло коротким кинжалом. Достойная смерть.

* * *

Кайсю, продолжая выпускать дурную кровь с помощью ножа, выслушал доклад Тораноскэ.

– Хм. Вот как? Пока сам на место не попал, не понял бы, что смерть наступила от яда. Такие вещи становятся ясны только при ближайшем рассмотрении. Что ж, исходя из этого, вся логика выглядит вполне убедительно. Как всегда, Синдзюро действовал безупречно. То, что должно было быть два комусо, и что короткий нож спрятали в сякухати – это я сам сразу сообразил.

Тораноскэ вновь поразился прозорливости Кайсю и с искренним восхищением внимал ему, стараясь очистить свою затуманенную «проницательность».

История вторая

Преступление в запертой комнате

Перевод А. Слащевой

Стояла ясная осенняя погода. В ворота усадьбы Кайсю в Хикаве вошел мрачный Идзумияма Тораноскэ. Его одолевали заботы.

Добравшись до входа, он, совершенно обессиленный, опустился на стоявшее сбоку плетеное кресло, вздохнул и, не замечая, что кресло вот-вот развалится, прижал палец ко лбу и задумался, будто сам бодхисаттва Мироку, но это не принесло ему удовлетворения. Порой он тяжело вздыхал от избытка чувств, причем столь громко, с усилием, что это походило на выдох кита, – но сам этого не замечал. Видно, внутри у него бушевала настоящая буря.

Наконец, он решительно поднялся. Лицо у него сделалось как у камикадзе перед вылетом. Для этого громилы признать собственную мыслительную беспомощность, возможно, было сродни смерти.

Когда он передал служанке, кого хочет видеть, на его зов, как и всегда, вышла горничная Ко-Ито, прислуживавшая самому Кайсю, и проводила Тораноскэ в кабинет. Стояло раннее утро, и других посетителей не было.

– Прошу простить, что в столь ранний час нарушаю ваш покой, – начал он сдавленным голосом. Как всегда, его драматичность вызвала у Кайсю улыбку.

– Одни приходят ко мне за деньгами, другие – советоваться, и поток их бесконечен. Даже убийцы прибегали просить укрытия. Одного, помню, я приютил на пару дней. Сейчас у ворот уже стража, я сказал ему, чтоб уходил, дал нигири и посоветовал, куда бежать – так он ел спокойно, спал безмятежно. А ты, Тора? Не спал ведь небось всю ночь. Из всех, кто приходил за советом, ты, пожалуй, самый встревоженный. Или у детективов всегда так?

– Увы… Иногда случаются немыслимые дела, которых не постичь моему ничтожному уму. Убитый найден в запертой изнутри кладовой. Выйти наружу убийца не мог, сам словно в воздухе растворился.

– Видел в сегодняшней газете. Речь о галантерейной лавке в Нингётё, так?

– Да, совершенно верно. Это преступление – неслыханное по своей дерзости в нашей стране.

Хозяина лавки «Каваки» в Нингётё, Фудзибэя, нашли убитым на втором этаже кладовой, запертой на засов. Однако газеты, как водилось в те времена, излагали факты не без прикрас. Статья заканчивалась словами: «Красавица-любовница, изысканный денди, обаятельный приказчик – все как на подбор искусные лицемеры! Кто же раскроет свою истинную суть?» «Красавицей» была сожительница Фудзибэя – некая О-Маки.

В статьях, подобной этой, часто писали глупости, и к настоящему положению дел это имело весьма отдаленное отношение.

– Значит, Фудзибэй жил прямо в амбаре?

– Да, он перегородил второй этаж и устроил там себе комнаты. Особенно он гордился тем, что с нуля нажил капитал и стал обладателем амбара, и жить ему там нравилось, он находил в этом радость.

– А семья? Любовница, дети – тоже в амбаре?

– Нет, только он один. Комната бедная, почти ничего в ней нет, разве что бухгалтерские книги за много лет и старинный сейф.

– А как он справлял нужду?

– Вот этого я не выяснил.

– А надо бы. Корни греха уходят глубоко. Если понять, как человек жил, в чем его привычки, порой раскрывается сама суть загадки. Ну, расскажи мне, что ты видел. Не сбивайся, говори не спеша, и не надо волноваться.

– Благодарю за такую честь!

Тораноскэ, словно приободрившись, расправил плечи, подался вперед и начал рассказ.

* * *

Фудзибэй был главным приказчиком в старом уважаемом магазине «Ханатю» в районе Ёкояматё, где он начинал с должности мальчика на побегушках, однако в господском доме случилась череда несчастий: хозяин поджег собственный особняк, бросился в огонь и погиб. Это произошло в год войны у храма Канэйдзи. Семья хозяина обанкротилась, но Фудзибэй, «верная белая мышь», как его прозвали, все это время жил скромно, откладывая деньги, и успел скопить приличное состояние. Ему было около тридцати – возраст как раз подходящий, чтобы начать собственное дело.

Он купил пустую лавку на нынешнем месте в районе Нингётё и открыл свой магазин. Без всякого стеснения он взял на себя клиентов обанкротившегося хозяина и лично ходил по домам, привлекая новых заказчиков. Торговля шла в гору: вскоре он переделал магазин, купил смежное заднее здание, воздвиг там отдельную пристройку и большой амбар. За короткое время он обставил себе жилую комнату на втором этаже амбара, поселился там вместе с сейфом и бухгалтерскими книгами, а управление магазином передал приказчику. Но у него была собственная система.

В соседнем районе Ёкояматё располагались старинные магазины мелочных товаров, которые держались на давних клиентах и славились историей. Новичку, вроде Фудзибэя, стоило немалых трудов справиться со всем этим. Поэтому он и сам лично ходил по клиентам и не мог позволить себе расслабиться.

Основными клиентами галантерейной лавки становились гейши из веселых кварталов, дамы и барышни из богатых домов и торговых семей. А потому приказчикам, которые к ним ходили, следовало быть красивыми, любезными и привлекательными для дам. Но такие качества часто приводили к обратному – молодых людей начинали слишком часто приглашать, они сближались с женщинами, возникали связи, а потом – скандалы и потеря репутации магазина.

Фудзибэй пришел к выводу: нельзя посылать взрослых клерков по клиентам, надо обучать мальчиков. Он подбирал умных, обаятельных и миловидных ребят в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, воспитывал их, а к пятнадцати-шестнадцати годам уже выпускал к покупателям. И его метод оказался очень действенным. Гейши ласково относились к мальчикам, дамы из уважаемых домов чувствовали себя с ними непринужденно и находили это даже более приятным.

Поэтому в лавке Фудзибэя из взрослых оказался лишь двадцатитрехлетний приказчик Сюсаку, да еще ему помогал племянник Фудзибэя, Ёсио, того же возраста, что и Сюсаку, который замещал хозяина.

Остальные оказались детьми: восемнадцатилетний Киндзо, семнадцатилетний Сёхэй, пятнадцатилетний Хикотаро, Сэнкити, тринадцати лет, и Бундзо – двенадцати. Киндзо и Сёхэй уже имели опыт общения с клиентами, а Хикотаро только начал его получать. Сэнкити и Бундзо еще учились. Все они были миловидными мальчиками по вкусу Фудзибэя, но Киндзо уже проявлял интерес к развлечениям, а значит, становился непригодным для клиентской работы. Мальчишки из лавки быстро зрели.

Так выглядел уникальный стиль работы лавки «Каваки» в Нингётё.

У Фудзибэя была единственная дочка восемнадцати лет. Звали ее Ая, и она болела чахоткой. Ее отправили лечиться в Мукодзиму, где за ней ухаживали служанки. Мать Аи умерла три года назад. Тогда Фудзибэй поселил в пристройке рядом с амбаром любовницу О-Маки, в прошлом гейшу из Янагибаси.

Кроме того, в доме жили две служанки, О-Тами и О-Сино, обе очень непривлекательные, которые занимались черной работой. Вот и все обитатели лавки Каваки.

Фудзибэй имел привычку каждое утро в семь часов пить горячий чай. О-Сино приносила чайник с кипятком и соленую сливу в его комнату на втором этаже амбара.

В то утро, как всегда, она поднялась с чайником на второй этаж, но увидела, что тарелка с едой, оставленной у двери накануне в полночь, не тронута. Обычно Фудзибэй выходил из амбара, чтобы поужинать с О-Маки, но ночную еду – онигири – ел у себя. Вчера вечером, когда О-Сино принесла еду, дверь была заперта, видимо, на внутренний крючок, и она поставила тарелку у двери, подумав, что хозяин уже спит. Но утром еда оказалась на прежнем месте.

Фудзибэй, как правило, ложился поздно, а вставал рано. Просыпался он в полседьмого, умывался. Днем он спал, так что сна хватало. Но в этот день, когда служанка пришла с чайником в семь, он не проснулся. Дверь оставалась запертой изнутри, и он не откликался на зов. О-Сино насторожилась.

Она подумала, не разбудить ли О-Маки, но знала, что та крепко напилась накануне, поэтому пошла к племяннику Ёсио. В его комнате был расстелен футон, будто он спал, но его самого и след простыл. Тогда она пошла будить Сюсаку. Тот, протирая глаза, отправился проверить амбар, и все было как сказали – дверь закрыта, никто не откликается. Они вызвали О-Маки, взломали дверь – и обнаружили Фудзибэя, пронзенного коротким мечом в грудь, мертвым.

Дверь была заперта изнутри. Убийство в запертой комнате – серьезная загадка. Тогда вызвали детектива Синдзюро.

Синдзюро появился, как всегда, в сопровождении Хананои Инги и Идзаямы Тораноскэ. Под руководством полицейского Фуруты они прибыли в Нингётё.

Рану нанесли сзади, одним ударом. Лезвие прошло через печень и вышло на три-четыре суна[15]. Меч был все еще в теле. Он принадлежал самому Фудзибэю – единственный меч во всей лавке «Каваки». То есть его убили его же оружием. Крови вытекло много. Сейф не тронули, ничего не украли.

– Значит, убийство произошло до полуночи. Вероятно, вечером, во время разговора, кто-то, воспользовавшись моментом, схватил меч и ударил в спину, – пробормотал Тораноскэ.

Хананоя хмыкнул в ответ и произнес:

– Это все неважно. Важно, что крючок был закрыт изнутри. Вот где загадка – без проницательности тут никак!

Тораноскэ бросил на Хананою сердитый взгляд. Этот тип был поразительно глуп, зато с хорошо подвешенным языком. Каждое его слово раздражало Тораноскэ до глубины души.

Синдзюро тщательно осматривал сдвинутую дверь, которую взломали всеми силами семьи. От сильного удара петли соскочили, но дверные кольца остались целы и прочно держались на полотне. Отойдя на пару шагов, на полу он нашел гвоздь пятисуновый[16], подходящий к кольцу для крепления. Все выглядело так, будто дверь заперли, но следов насильственного закрытия не было.

Синдзюро осмотрел дверное кольцо и место его крепления – никаких повреждений и там. Когда дверь повалили, петли соскочили слишком легко. Пятисуновый гвоздь цел, и кольцо не повреждено.

– Выходит, петля вообще не была зацеплена? Может, дверь просто заело, а все поспешно решили, что она заперта, – предположил кто-то.

Тораноскэ, услышав это, фыркнул от удовольствия:

– «Просто заело»? И что же ее «заело», а? Попробуй-ка угадать!

– Всякое бывает.

Тораноскэ грубо расхохотался.

Тем временем Синдзюро вызвал первую свидетельницу – служанку О-Сино, которая изначально заявила о подозрениях. Ей почти исполнился двадцать один, родом она была из окрестностей и уже пять лет служила в доме. Жизнь в сердце Эдо, у самого Нихонбаси, сделала ее настоящей горожанкой.

– Ты сказала, что пыталась сдвинуть дверь и поняла, что она заперта на крючок?

– Точно так.

– Но как ты поняла, что она заперта именно на крючок?

– Крючок с другой стороны, его я не видела, но дверь иначе не закрывается. Других запоров у нее нет.

– Если бы крюк был зацеплен, между дверью и косяком оставалась бы щель. Можно было бы заглянуть и убедиться.

– Если дверь не открывается, чего глядеть – она закрыта наверняка.

– Когда ты в последний раз видела хозяина?

– Вчера вечером господин сказал мне: «Сегодня придет Касукэ. Когда явится – проводи его в амбар». Я увидела Касукэ и проводила его, как велено.

– А кто такой Касукэ?

– До весны служил у нас приказчиком. Потом его уволили. Хозяин обругал его и прогнал.

– А за что обругал?

– Да что он-де к хозяюшке в пьяном виде приставал! Но это все ложь. Проработав столько лет честным приказчиком, после увольнения он совсем обнищал, теперь еле сводит концы с концами мелкой торговлей. Где вы найдете такого честного и верного человека в Нихонбаси? Обычно приказчики только и делают, что копят деньги и заводят любовниц. А он разве что иногда позволял себе небольшие шалости, но в остальном был кристально честен. Говорят, хозяин потом очень сожалел, узнав, в какую нужду тот попал.

– А нынешний, Сюсаку?

– О нем не скажу.

Но по тону О-Сино было ясно, что та невысокого о нем мнения.

– А когда пришел Касукэ?

– Ровно в девять. Он ушел примерно через полчаса, на прощание сказав, что хозяин просит свою жену вместе с Ёсио явиться в амбар. Они и отправились.

– А ты их туда не провожала?

– Конечно нет. Это же хозяюшка. Я не видела, как они вошли в амбар, но знаю, что было после того, как они вышли. Она завернула на кухню, схватила бутылку сакэ и выпила шесть-семь го. Опьянела, разозлилась и вернулась в амбар. Ёсио последовал за ней, и они минут десять или двадцать что-то обсуждали, но дальше я не следила.

– Не произошло ли еще чего-нибудь странного?

– Хозяин последние четыре дня и не выходил из амбара. Обычно он обедает вместе с женой в пристройке, но последние дни приказывал приносить ему еду в кладовку и обедал один. А позавчера, когда он ужинал в амбаре, вызвал приказчика и стал бранить. Я слышала только пару словечек: «С таким, как ты, лавке скоро крах». Суровый он.

Первый допрос О-Сино оказался неожиданно успешным, и теперь стало ясно, что проходило в «Каваки».

Логично, что управляющего Сюсаку сочли слишком молодым: ведь Кадзу, проработавшего десять лет, уволили, и можно было бы сразу догадаться, что тут что-то не так.

В этот момент подошел полицейский Рокудзо.

– Детектив сказал, что в мусорном ведре у О-Маки нашли вот это.

Это был разрезанный на четыре части лист бумаги. Сложив его, удалось прочитать три с половиной строчки. На нем стояла вчерашняя дата: пятое октября. Теперь стало понятно, почему О-Маки, будучи пьяна, помчалась в кладовую.

Однако Синдзюро решил не допрашивать О-Маки и попросил Рокудзо:

– Фурута-сан, не могли бы вы привести сюда Сюсаку? И бывшего управляющего Касукэ тоже, если он свободен.

То был классический метод допроса: сначала спроси тех, кто не имеет отношения к делу, а затем – тех, кто причастен.

* * *

Как и полагалось по обычаю «Каваки», где брали на службу только умных, приветливых и красивых парней, Сюсаку оказался настоящим красавцем – опрятным, обаятельным, с сияющей улыбкой, способным расположить к себе кого угодно.

Синдзюро встретил его и спросил:

– Когда в последний раз ты видел хозяина?

– Вчера вечером меня отпустили в восемь и я ушел развлекаться, с хозяином не встречался. Вы, может, и сами знаете – вчера было пятое число, день ярмарки у храма Суйтэнгу. В этот день, как и первого и пятнадцатого, когда проходят храмовые ярмарки, улицы полны народа, и лавка до полуночи открыта. Но присутствие всех работников необязательно, поэтому пятого числа я, Сё и Бун получили выходной с восьми вечера – взамен пятнадцатого будем работать до полуночи, а те, кто оставался в прошлый раз, получат выходной.

В те годы ярмарка у храма Суйтэнгу, наряду с ярмаркой у Котохиры при Тораномон, считалась самой многолюдной в Токио. Сейчас, конечно, развлекаются в других местах, и нынешним людям это может быть непонятно, но в те времена именно эти два события собирали наибольшее количество народа. Даже ярмарка у Асакуса Каннон казалась не столь людной.

В тот день толпа бурлила с раннего утра до глубокой ночи. Не только горожане Токио, но и крестьяне из деревень за десятки ли приходили в варадзи, чтобы насладиться весельем. Улицу от Суйтэнгу до Нингётё ночью озаряли тысячи свечей, и было светло, как днем. Представления, лавки, цветочные магазины выстраивались в ряд, привлекая покупателей.

Само собой, лавки в Нингётё работали в такие дни до ночи. Но ведь и служащим тоже хотелось развлечься, поэтому те делили смену пополам и часть народа отпускали с восьми вечера. Очень заботливый подход. Видно, Фудзибэй был добрым хозяином.

– Значит, ты всю ночь развлекался на ярмарке?

– Нет, – улыбаясь, ответил Сюсаку. – Я уже десять лет хожу на эти ярмарки в Суйтэнгу и давно привык, так что просто слоняться неинтересно. С первого по пятнадцатое в театре Ёсэ в Канамото выступает Энтё. Пятнадцать дней подряд читает западные сентиментальные истории. Говорят, нынешняя программа в Канамото имеет беспрецедентный успех. Выступают мастера: Энтё, Энсё, Энъю, Энъу, Бася Энтаро, Хэрахэра Банкицу, Кинтё, Синтё – с рассказами и фокусами, а европейские фокусы показывает Китэнсай Сёити, ему ассистирует девушка Тёносукэ, фокусы с водой демонстрирует Накамура Иттоку, живые куклы – Цуруэ, дзёрури[17] читает Гинтё. А еще Татибаносукэ читает школу Киёмото, и Вакатацу – синнай, так что все собрались в одной программе – такого больше не увидеть. А в Акихабаре идет выступление итальянского цирка Тярине, который тоже пользуется огромной популярностью, и театр старается ему не уступать.

Цирк Тярине – итальянская труппа более чем из двадцати артистов, приехавшая в августе. Они давали представления в Акихабаре и взбудоражили весь Токио.

Сюсаку продолжал рассказывать, все так же любезно улыбаясь:

– Я с самого начала не пропускаю ни одного дня в Канамото. Все интересно, все как на подбор, но особенно рассказы Эндзё, его вообще нельзя пропустить. К несчастью, пятнадцатого мне придется служить в лавке, но раз Эндзё выходит последним, я рассчитывал закончить работу на полчаса раньше и успеть.

– Когда обычно заканчивается программа в Канамото?

– Примерно в полночь. Потом я зашел в «Тюдзуси» выпить, побродил по ярмарке и вернулся около двух ночи.

– Сёхэй и Бундзо ходили с тобой?

– Нет, ребятам интереснее ярмарка. Я дал им по иене, они добавили к этому свое жалованье и устроили себе пир – заказали «западную кухню» в ресторане «Кюютэй» за иену пятьдесят. Но сегодня с утра были с мрачными лицами.

– Раз ты ушел в восемь, то ничего о вчерашнем не знаешь. А когда вернулся в два, не заметил ли чего-нибудь особенного?

– Нет, я выпил и проспал до утра.

– Говорят, четвертого вечером тебя вызывали в амбар к хозяину. По какому делу?

– Да, было такое. Упоминать об этом не хочется, но раз уж господин умер такой смертью, скажу откровенно. Он заподозрил, что что-то есть между госпожой и Ёсио, и хотел, чтобы я все ему выложил как на духу. Я увиливал как мог, но все равно получил выговор.

– А как обстоят дела между госпожой и Ёсио?

– Нам это неизвестно. Лучше спросите у них.

– А когда ты вернулся в два ночи, Ёсио уже не было видно?

– Я сплю ближе к комнате учеников, а Ёсио – в пристройке, далеко. Я ничего не слышал.

Судя по появлению письма о разводе, между О-Маки и Ёсио, видимо, действительно что-то происходило. От деревенского щеголя не ускользнет ни одна мелочь в проявлении человеческих чувств. Он расспрашивал женщин и детей – О-Сино, О-Тами, детишек Хикотаро, Сэнкити, Бундзо. Женщины болтливы, а дети еще не умеют скрывать, вот и выдали как есть. Выяснилось, что связь между О-Маки и Ёсио была предметом разговоров даже среди соседей.

Допросив женщин и детей, Синдзюро отправился с теми же вопросами к Хананое. Тот хмыкнул, пощипал усы и сказал:

– Ну и дела. Все как с цепи сорвались. Ёсио кроме О-Маки завел шашни еще и с куртизанкой Косэн из Ёсимати. И на преподавательницу коута деньги тратит. А Сюсаку ходит к другой куртизанке, Хинагики. И к тому же содержит молодую артистку гидаю. Восемнадцатилетний Киндзо связался с какой-то хангёку Мамэяцу, а семнадцатилетний Сёхэй – любовник певицы Сомэмару. Конца и края этому не видно. Говорят еще, что Ёсио и Сюсаку ловко выжили прежнего управляющего Касукэ.

Тораноскэ недовольно заметил:

– Слухи – еще не доказательства. На домыслах не построишь серьезного расследования.

– Вот в этом и слабость людей, привыкших к мечу, – парировал Хананоя. – Это мне рассказали дети – Сэнкити, Бундзо и Хикотаро. Касукэ приставал к О-Маки и был выгнан пятого мая, в день праздника мальчиков. Тогда пили все, и О-Маки, выпив с мужчинами, заснула прямо в комнате рядом с залом, и к себе не вернулась. Кто-то прикрыл ее футоном. Пьяный Касукэ забрался под футон, думая обнять ее, но она закричала. Вот все и сбежались – и мужчины, и женщины. Касукэ сразу выгнали из магазина. Дети, которые не пили, Сэнкити и Бундзо, вот что рассказали. Когда Касукэ хотел лечь прямо на татами, Сюсаку и Ёсио стали его отговаривать: мол, заснешь здесь – простудишься, а в той комнате Сёхэй спит, так что ложись-ка с ним. А на самом деле там оказалась О-Маки, Сёхэй спал у себя в комнате. Она была пьяная, и не у себя – может, все заранее подстроили.

Дело выглядело серьезным. Значит, если незадолго до смерти Фудзибэй вызывал Касукэ, то здесь кроется что-то важное. Наверное, он раскаялся в том, что выгнал бывшего управляющего, и позвал его втайне – что грозило О-Маки, Ёсио и Сюсаку серьезной опасностью.

Однако О-Сино утверждала, что в тот вечер в лавке царила суета, никто не мог отлучиться. И никто не видел, как Касукэ входил через черный ход. Амбар находится сзади и в стороне, люди из лавки туда не заходят. Только флигель О-Маки располагается рядом, и она могла что-то заметить, но увидеть оттуда, кто находится в амбаре, невозможно.

– Что ж, хорошо. Когда Касукэ появится, мы узнаем, кто его видел. Пока же позовем О-Маки.

Теперь расследование стало приближаться к сути. О-Маки – двадцативосьмилетняя женщина, бывшая гейша с Янагибаси, позже ставшая наложницей Фудзибэя, а после смерти его жены – главной в доме. Она оказалась красавицей – чувственная, явно легкомысленная, как писали в газетах, с изящными формами. С похмелья и с горя, да еще бледная и некрасивая – она прикрыла бледность толстым слоем белил, и кокетливо кивнула Синдзюро.

– Ах, хозяюшка… Сожалею о вашем горе. Говорят, вчера Касукэ приходил к хозяину, а потом вас с Ёсио вызвали к нему в амбар?

– Что? Касукэ вчера приходил?! Значит, он и убил хозяина! – О-Маки была взволнована, кричала.

– Почему вы так думаете?

– А кто же еще?! Касукэ мужа ненавидел. Он хитрый, злобный человек.

– Ладно. Потом мы и Касукэ допросим. А вас и Ёсио когда вызвали?

– Около десяти, не помню. Или около половины десятого. Я как раз собиралась в театр послушать Эндзё – первый раз за долгое время.

– Вы каждый день ходите в театр?

– Нет, вчера впервые. Мне там не очень нравится.

– О чем шел разговор с хозяином?

– О наследстве для Ёсио. Раз дочь Ая больна и зятя найти не удастся, хозяин хотел, чтобы Ёсио взял жену и стал наследником.

– Прекрасно. И только?

– Да.

– Странно. Вот здесь – письмо о разводе от Фудзибэя на ваше имя, от вчерашнего числа.

О-Маки изменилась в лице.

– Откуда оно у вас?

– Из мусорной корзины в вашей комнате.

О-Маки заплакала, растирая слезы пальцами:

– Я несчастная женщина… Я старалась быть хорошей, и хозяин относился ко мне с любовью. Но, видно, раз женщина из мира цветов и ив[18], ее всегда будут недолюбливать в разных почтенных домах. Одни, значит, распространяют дурные слухи, чтобы опозорить других, а другие, не знаю, кто – оставляют такие вещи в моей комнате, как будто я какая-то бродяга, которую муж захотел выгнать! И как мне защищаться, скажите?

– Их могли оставить только двое: Ёсио и Сюсаку.

– Нет, необязательно это люди отсюда. Мог быть кто-то другой! Или они могли кого-то позвать!

– Но вы, как вышли из амбара, отправились на кухню и выпили шесть или семь го! Потом вернулись на второй этаж амбара к хозяину и долго, минут десять или двадцать, шумели, разве не так?

– Я люблю пропустить чарочку перед сном. У мужа не было причин злиться на меня, поэтому я пошла к нему поговорить, когда выпила, но он уже спал, заперся. Я была пьяна, стучала в дверь, звала – и тогда пришел Ёсио, сказал, что хозяин отдыхает и нельзя шуметь. Я вернулась к себе и легла спать.

Поняв, что с такой болтливой и упрямой женщиной, как О-Маки, от прямого допроса особого толку не будет – даже если бы удалось поймать ее на чем-то неопровержимом, она все равно не призналась бы и не подумала извиниться – Синдзюро сдался и решил прервать дознание.

* * *

Вскоре Рокудзо привел Касукэ из его дома.

Касукэ было около тридцати двух-тридцати трех лет, он выглядел не слишком крепким, но казался человеком весьма честным и прямым, не особенно смекалистым, но общительным.

Синдзюро позвал Касукэ и спросил:

– Когда ты пришел в лавку?

– С тех самых пор, как впервые лавка открылась. Я стал учеником в двенадцать лет и два десятилетия, вплоть до пятого мая этого года, отслужил здесь.

Поскольку он работал в лавке с самого ее открытия в 1868 году, можно сказать, что он прошел вместе с Фудзибэем все трудности и построил это дело.