В отражении Луны

Мир опрокинулся.

Эмбер не зарыдала. Она задрожала. Вся, с ног до головы. Дыхание перехватило. Стены коридора поплыли. Она услышала не музыку из репродуктора. Она услышала мамин голос, почувствовала прикосновение её пальцев к волосам, уловила запах её духов и ванили…

И в тот же миг, из кончика её указательного пальца, вырвалась искра.

Крошечная. Яркая. Живая.

Она шипя упала на линолеум, оставив крошечное чёрное пятнышко, и погасла.

Эмбер замерла, уставившись на это пятнышко. Дрожь прошла. Её сменил ледяной, всепоглощающий ужас. Она посмотрела на палец. Ничего. Ни ожога, ни боли. Только странное, тёплое покалывание глубоко под кожей, как отзовётся мышца после долгого бездействия.

«Что это?»

Вопрос прозвучал не в голове. Он прозвучал сзади.

Она резко обернулась. В конце коридора, в тени аварийного выхода, стоял Вильям. Он не должен был быть здесь. Но он был. Он видел. Его лицо было бледным, как бумага. В его глазах бушевала буря: паника, признание, ужас и… что-то ещё. Что-то похожее на жадное, мучительное облегчение.

Он медленно подошёл. Не к ней. К тому чёрному пятнышку на полу. Присел, потрогал его пальцем.– Так, – прошептал он, больше сам себе, чем ей. – Значит, так. Раньше, чем я думал.

Он поднял на неё взгляд. Теперь в его глазах не было смотрителя. Был учёный. И глубокая, непрошенная боль.– Всё в порядке, – сказал он, и голос его был странно мягким. – Это… иногда случается. Со стрессом. Ничего страшного. Никому не говори.

Он встал, взял её за локоть – нежно, но неотвратимо.– Пойдём домой. На сегодня школы хватит.

Они шли обратно молча. Но молчание это было уже другим. Оно было насыщено невысказанным. Он вёл её, и его рука слегка дрожала. А она смотрела на свой палец и чувствовала, как под кожей, там, где было покалывание, теперь тлел крошечный, непонятный, страшный жар.

Дома, за ужином, он наконец заговорил. Глядя в тарелку.– То, что случилось… Это не болезнь. И не проклятие. Это… часть тебя. Та часть, о которой я тебе когда-нибудь расскажу. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно научиться одному: не бояться. Страх… он даёт этому силу. Неправильную силу.

Эмбер смотрела на него. Впервые за все дни она по-настоящему увидела его. Не смотрителя, не странного мужчину. А кого-то, кто знает. Кто сам боится того, что знает.– Это из-за этого… ты забрал меня? – её голос прозвучал тихо, но в нём впервые зазвучал вызов.

Он поднял на неё глаза. И в них, сквозь боль и вину, пробилась искра уважения.– Я забрал тебя, потому что обещал твоей матери. А то, что случилось сегодня… это значит, что моё обещание было ещё важнее, чем я думал. – Он отпил воды. – Завтра снова пойдёшь в школу. И будешь ходить каждый день. Это – лучшая тренировка. Учиться быть обычной. Пока можешь.

Он встал и ушёл, оставив её наедине с тарелкой супа и с новым, горящим вопросом внутри, который наконец-то затмил старый, про пожар.

Кто она? И почему этот странный, молчаливый человек, пахнущий книгами и болью, смотрит на неё так, будто она – одновременно и его величайшая надежда, и самый страшный кошмар?

Глава 5. Подземные реки

В доме воцарилась новая тишина.

Это была не та густая, скорбная тишина первых дней, когда воздух казался ватным и давил на уши. Это была тишина натянутой струны. Звенящая. Чуткая к любому звуку – к скрипу половицы под ногами Вильяма, к слишком громкому хрусту тоста у Эмбер, к мерному тиканью огромных напольных часов в холле.

После того дня в школе Вильям перестал быть просто смотрителем. Он стал наблюдателем. Его взгляд, всегда отстранённый, теперь следовал за ней с пристальным, почти болезненным вниманием. Он не спрашивал, не говорил о «том случае». Он ждал.

А Эмбер… Эмбер боялась спать. Боялась, что во сне из неё вырвется не искра, а целый пожар. Она спала урывками, просыпаясь от каждого шороха, каждый раз проверяя кончики пальцев – не светятся ли они в темноте странным, не своим светом. Она стала бояться темноты в своей комнате и яркого солнца за окном. Боялась всего, что могло напомнить о том, как из неё вырвалось это… оно.

Прошла неделя. В субботу утром Вильям не принёс завтрак в столовую. Вместо этого он стоял в дверях кухни, уже одетый не в домашний халат, а в старый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях.– Сегодня прогулка отменяется, – сказал он ровным голосом, в котором не было места для возражений. – Следуй за мной.

Он повёл её не наверх, в библиотеку или кабинет, а вниз, в ту часть особняка, куда ей было строго запрещено заходить. По узкой, крутой лестнице, пахнущей сыростью и камнем. Стены сменились грубым, неоштукатуренным кирпичом. Лампочки под потолком были прикрыты стальными решётками и бросали жёлтые, неровные круги света.

Он остановился перед неприметной, обитой железом дверью. Достал не ключ, а странную плоскую карточку из тусклого металла, приложил её к панели сбоку. Раздался щелчок, и дверь беззвучно отъехала в сторону.

За ней открылось пространство, которое никак не вязалось с готическим обликом особняка. Это была лаборатория. Но не та, что рисуют в книгах – с колбами и дымящимися жидкостями. Это было помещение, больше похожее на бункер или высокотехнологичный спортзал. Стены, пол и потолок были обшиты гладкими, матовыми панелями тускло-серого цвета. В воздухе висел слабый запах озона и… чего-то ещё. Чистоты. Абсолютной, стерильной чистоты.

В центре комнаты, на небольшом возвышении, стоял один-единственный предмет: толстый керамический цилиндр, похожий на укороченную промышленную трубу. Рядом на столе лежали странные браслеты и ошейник из того же тусклого металла, что и карта у Вильяма.

– Это место, – сказал Вильям, его голос слегка эхом отразился от гладких стен, – абсолютно герметично. Теплоизолировано. Звукоизолировано. Здесь нет ничего, что могло бы загореться, кроме того, что ты принесёшь с собой.

Он подошёл к столу и взял один из браслетов.– Это ограничители. Они не блокируют твой… потенциал. Они измеряют его всплески и, в случае превышения безопасного порога, создают поле, гасящее избыточную энергию. Постепенно мы будем повышать порог. – Он посмотрел на неё. – Ты будешь их носить всегда, кроме времени тренировок.

Эмбер смотрела на браслет с таким ужасом, будто это была змея.– Это… клетка? – прошептала она.

– Это шлем для того, кто учится ездить на велосипеде, – поправил он, и в его голосе впервые прозвучала усталая, но искренняя аналогия. – Чтобы ты не разбила голову, пока не научишься балансировать.

Он протянул браслет. Она не двигалась.– Я не хочу, – сказала она громче, и её голос задрожал. – Я не хочу этого… во мне! Убери это! Сделай так, чтобы его не было!

Он не отвёл руки.– Я не могу. Никто не может. То, что внутри тебя – это не болезнь, которую можно вырезать. Это часть твоего метаболизма. Твоей нервной системы. Как дыхание. Как сердцебиение. Ты можешь только научиться дышать ровно. И биться в такт. – Он сделал паузу. – Или задохнуться в панике. И сорвать ритм. Выбор, Эмбер, только за тобой. Но без этих, – он покачал браслетом, – выбора нет. Только несчастный случай. Как в школе.

Он произнёс это без упрёка. Как констатацию. И это было хуже любого крика.

Медленно, будто против своей воли, она протянула руку. Холодный металл сомкнулся вокруг её запястья с тихим шипящим звуком. Он был не тяжёлым, но давил. Давил сознанием того, что он теперь всегда будет здесь. Надел второй браслет, потом ошейник. Каждое защёлкивание отзывалось внутри глухим, унизительным щелчком.

– Хорошо, – сказал Вильям. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз что-то дрогнуло – возможно, облегчение. – Теперь первое правило. Самый главный враг – не огонь. Страх. Он – спусковой крючок. Паника – палец на этом крючке. Наша задача – развести их в разные стороны.

Он подвёл её к керамическому цилиндру.– Это мишень. Самая простая. Твоя задача – не поджечь её. Твоя задача – почувствовать тепло в ладони. Не выпустить его. Просто почувствовать. Как будто ты держишь чашку с горячим чаем, который слишком горяч, чтобы пить, но можно согреть руки. Почувствуй этот жар. Узнай его. И удержи.

– А если… не получится? – спросила она, глядя на холодную, безжизненную поверхность цилиндра.

– Тогда ограничители сработают. Ничего не случится. – Он отступил на несколько шагов, к стене с панелью управления. – Начинай, когда будешь готова.

Она закрыла глаза. Старалась вспомнить то чувство – покалывание, жар, исходящий из самой глубины костей. Но в памяти всплывало другое: чёрное пятно на школьном линолеуме, запах гари, крик сирены. Страх сжал грудь. Она открыла глаза, отдышалась.

«Не страх. Тепло. Просто тепло».

Она снова закрыла глаза. Сосредоточилась на ладонях. На едва уловимом пульсе в кончиках пальцев. Искала. Минута. Две. Ничего.

– Не торопись, – донёсся его голос из-за спины. Он звучал спокойно, почти медитативно. – Это не мышца, которую можно напрячь. Это… подземная река. Её нужно услышать.

Подземная река. Образ странным образом срезонировал. Она представила тёмную, медленную воду где-то глубоко под землёй. Не огонь. Тепло. Идущее из глубины.

И тогда она почувствовала. Не вспышку. Не покалывание. Лёгкую, едва уловимую волну тепла, пробежавшую от солнечного сплетения к рукам. Как дыхание спящего дракона.

На её ладонях, прямо над кожей, воздух задрожал. Замерцал, как над раскалённым асфальтом в знойный день. Искры не было. Было лишь лёгкое, постоянное излучение, от которого металл браслетов стал чуть теплее.

– Хорошо, – снова сказал Вильям, и в его голосе прозвучала едва слышная нота одобрения, ценнее любой похвалы. – Теперь удержи. Дыши ровно. Дай реке течь. Не толкай её. Не останавливай.

Она удерживала. Секунды. Минуту. Потом образ дрогнул – в памяти мелькнуло лицо матери, улыбающееся над круассаном. Боль, острая и свежая, кольнула сердце. Тепло на ладони дрогнуло, сгустилось, начало клокотать.

Щёлк. Шипение.На запястьях браслеты вибрировали, и странное, ледяное покалывание прошло по коже, погасив жар. Воздух над ладонями снова стал прозрачным.

Эмбер вздохнула, ощущая странную пустоту и стыд.– Я не смогла.

– Ты продержалась минуту сорок семь секунд, – отозвался Вильям, не глядя на часы. – Для первого раза – невероятно. Сегодня достаточно.

Он подошёл, нажал что-то на панели её браслетов. Они расстегнулись. Ошейник тоже. Освобождение было почти физическим.

– Завтра повторим, – сказал он, убирая оборудование. – И послезавтра. Каждый день. Пока твоя река не перестанет бояться собственного течения.

Они молча поднялись по лестнице обратно в мир книг, ковров и высоких окон. Но что-то изменилось. Тишина между ними уже не звенела так остро. Она была заполнена невысказанным, тяжёлым, но общим трудом. Они спустились в подземную реку и вдвоём ощутили её течение.

В тот вечер, ложась спать, Эмбер смотрела на свои руки. Никакого свечения. Никакого жара. Но где-то глубоко внутри, под грудью, теплилось крошечное, негромкое знание. Знание не о силе, а о контроле. О том, что в ней есть не только страх и огонь. Есть и шлюз. И она, с помощью этого молчаливого, странного человека, только что прикоснулась к его рычагу.

Это было страшно. Но это было уже не всепоглощающим ужасом неизвестности. Это был конкретный, изматывающий, но понятный страх перед тяжёлой работой. И в этом была своя, странная, горькая надежда.

Глава 6. Ночные тени

Тренировки в бункере стали рутиной. Серая комната, жужжание приборов, монотонный голос Вильяма, измеряющий интервалы и амплитуды. «Тепло. Только тепло. Река. Слушай реку». Эмбер научилась вызывать дрожание воздуха над ладонями почти по команде. Научилась удерживать его на пороге – тёплым, послушным, почти живым облачком. Ограничители щёлкали всё реже. Вильям начал повышать «безопасный порог» на браслетах. Это была победа. Маленькая, вымученная, но победа.

Днём она была почти спокойна. Но ночь отменяла все дневные успехи.

Сны не приходили – они накатывали, как прилив. Не линейные истории, а сгустки ощущений. Запах гари, смешанный с ванилью. Звук лопающейся клубники под ботинком. И главное – тень. Та самая тень в окне горящего дома. В снах она не была статичной. Она двигалась. Растягивалась по стенам её новой комнаты, принимала форму женщины, но без лица – только пустая, пожирающая темнота. И смотрела. Молча. Ненасытно.

Эмбер просыпалась каждый раз с одним и тем же ощущением – будто её внутренности выскребли до блеска, оставив холодную, дрожащую пустоту. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как бешено стучит сердце. Браслеты на прикроватной тумбочке молчали. Ночью она не носила их – Вильям сказал, что они должны фиксировать только осознанные проявления, а не сны. Теперь она понимала, что это была ошибка. Страх во сне был куда реальнее.

Однажды ночью сон был особенно ярок.

Она снова была на кухне. Мама, Илона, стояла у плиты спиной. От неё исходило такое знакомое, такое родное тепло.– Мам? – позвала Эмбер.Илона обернулась.На месте лица была та самая тень. Пустая, колышущаяся маска тьмы.– Где моё тепло? – прошептал голос, который был похож на мамин, но звучал из самой глубины колодца. – Ты его взяла. Верни.

Тень протянула руку – не руку, а щупальце холода. Эмбер отпрянула, ударившись спиной о холодильник. В груди что-то затлело – неконтролируемое, дикое.– Нет! – закричала она. – Я ничего не брала!– Ты взяла, – настаивал голос. Щупальце коснулось её щеки. Ледяной укол пронзил кожу, добираясь до самой кости, до того самого места, где пряталась её «река».

И река взбунтовалась.

Не тепло. Не дрожание воздуха. А слепая, яростная волна паники и жара, вырвавшаяся наружу, чтобы сжечь этот холод, эту тень, этот кошмар.

В реальности, в своей комнате в особняке, Эмбер вскрикнула во сне и села на кровати. Её глаза были широко открыты, но она всё ещё видела сон – отпечаток тени на сетчатке.

И тут она почувствовала не холод, а жар. Настоящий, физический жар.

Она опустила взгляд.

Простыня под её ладонью тлела. Не горела ярким пламенем, а медленно, неумолимо чернела по спирали, от центра к краям, выпукая едкий серый дым. От её кожи исходило марево – видимое, дрожащее. Воздух в комнате стал тяжёлым и густым. На деревянной спинке кровати, куда она откинулась, уже появилась тёмная, обугленная полоса.

Ужас парализовал её сильнее любого сна. Она не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Она могла только смотреть, как от её собственного тела, от её собственного ужаса, уничтожается единственное безопасное место, которое у неё осталось.

«Дыши, – пронеслось в голове голосом Вильяма. – Река. Останови реку».

Но река была не рекой. Она была цунами. Её накрыло с головой. Она попыталась вдохнуть, но в горле стоял ком паники и едкого дыма. Закашлялась. Слёзы выступили на глазах, смешиваясь с ужасом. Тление расползалось.

Дверь в комнату с силой распахнулась.

В проёме, в полосе света из коридора, стоял Вильям. Он был без халата, в помятой ночной сорочке. На лице не было ни сна, ни удивления – только та самая ледяная, сфокусированная ясность, которая появлялась у него в бункере. Его взгляд за долю секунды оценил ситуацию: тлеющая простыня, дым, её застывшая в панике фигура.

Он не закричал. Не бросился с ведром воды.

Он вошёл внутрь. Шаг. Два. Движения были чёткими, экономичными. Он подошёл к окну, распахнул его настежь. Ночной воздух хлынул внутрь, закручивая дым в воронку. Потом он повернулся к ней.

– Эмбер, – его голос был тихим, но таким резким, что прорезал пелену паники. – Смотри на меня. Только на меня.

Её глаза, полные слёз, поймали его взгляд. Голубой, холодный, неумолимый якорь в бушующем море ужаса.

– Твоя кровать не горит. Тлеет. Это химическая реакция, а не огонь. Ты её контролируешь, даже если не осознаёшь. Сейчас ты сделаешь только одну вещь: медленно выдохнешь. Самый долгий выдох в твоей жизни. И представишь, что это тепло – не в руках. Оно стекает вниз. В ноги. В пальцы ног. И уходит в пол. Как вода. Выдохни и слей.

Он не прикасался к ней. Он просто стоял и держал её взгляд, командуя не телом, а волей.

Эмбер, захлёбываясь, попыталась. Выдох получился сдавленным, рваным. Но она представила. Представила тот жар, который пульсировал в её ладонях, стекающим по рукам, по телу, вниз, в матрас, через него, в тёмный, холодный пол особняка.

Марево над её кожей дрогнуло. Пульсация жара стала менее яростной.

– Ещё, – приказал Вильям. – Слей всё.

Она зажмурилась, выдыхая с силой. Визуализация стала чётче: не река, а раскалённая лава, которая медленно, тяжело стекает с горы и уходит в глубокую трещину, в недра земли, где остывает и становится камнем.

Когда она открыла глаза, дрожание воздуха почти исчезло. Простыня вокруг неё была чёрной, мёртвой, но новые пятна не появлялись. Дым рассеивался, улетая в окно. От кровати шёл горький запах гари и страха.

Только тогда Вильям подошёл ближе. Он осторожно, как сапёр, отодрал тлеющий участок простыни от матраса (который, к счастью, был из огнестойкого материала – она узнала его по виду из бункера) и бросил в металлическое ведро, которое всегда стояло у него в кабинете, а теперь, видимо, дежурило и в коридоре. Тление окончательно погасло в изоляции.

Он молча осмотрел её руки. Кожа была красной, будто от лёгкого солнечного ожога, но целой. Он кивнул, удовлетворённый.

– Матрас уцелел, – констатировал он, и в его тоне прозвучало то самое деловое, почти научное одобрение, которое он высказывал в бункере. – Конструкция выполнила свою функцию. Твоя… эмоциональная вспышка была сильнее обычного, но даже в панике ты инстинктивно направила энергию локально, а не позволила ей распространиться. Это прогресс.

«Прогресс?» – мысленно взвыла она. Её трясло. От холода, от адреналина, от стыда. Она чуть не сожгла свою комнату! Чуть не сожгла себя!

– Это не прогресс! – вырвалось у неё, голос хриплый от слёз и дыма. – Я чуть не… я не могу это контролировать! Ни во сне, ни наяву! Зачем всё это? Зачем эти тренировки, если ночью всё равно… всё равно вот так?!

Вильям взглянул на неё. В его глазах, впервые за этот кошмарный инцидент, мелькнуло нечто человеческое – не вина, а усталое понимание.– Потому что сегодня ты проснулась. Потому что паника не поглотила тебя полностью. Потому что ты, в конце концов, меня услышала и сделала то, что нужно. Два месяца назад, после такого сна, ты бы не проснулась. Ты бы сгорела вместе с кроватью, не успев понять, что происходит. А сегодня ты остановила это. Сама. – Он повернулся к окну, глядя в ночную тьму. – Тренировки – не для того, чтобы никогда не ошибаться. Они для того, чтобы, когда ошибка неизбежна, у тебя был шанс её исправить. Или выжить после неё.

Он подошёл к двери.– Спи дальше. Здесь нечего бояться. Всё, что могло сгореть, уже сгорело. – На пороге он обернулся. – И с завтрашнего дня браслеты носишь и ночью. На минимальном пороге. Чтобы сон не мог открыть шлюзы настежь.

Дверь закрылась.

Эмбер осталась сидеть на краю обугленной кровати, завернувшись в уцелевшее одеяло. Морозный воздух с улицы остужал её горячую кожу. Дрожь потихоньку отпускала. Она смотрела на чёрный круг на простыне – на физическое свидетельство своего кошмара, своей слабости, своего страха.

Но посреди этого страха, как слабый огонёк в тёмной пещере, теплилась новая мысль. Страшная, странная, но новая.

«Я остановила это. Сама.»

Не полностью. Не изящно. Но… остановила. В самый ужасный момент, когда казалось, что всё кончено, нашлась часть её, которая услышала якорь – холодный, чёткий голос Вильяма – и потянулась к нему.

Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое, дымное, пахнущее гарью и страхом перемирие между девочкой и огнём внутри неё. И этого, как ни странно, в этой ледяной, наполненной тенями ночи, оказалось достаточно, чтобы она, наконец, устало опустилась на уцелевшую часть подушки и закрыла глаза. На этот раз сон не пришёл.

Глава 7. Тень за гаражами

5 лет спустя…

Утро началось с огня. Не со вспышки, а с изнурительной, точеной работы.

В бункере под особняком воздух гудел от низкого гудения генераторов. Эмбер стояла в центре тренировочной зоны, лицо было сосредоточным, на лбу выступили капли пота. Её руки были вытянуты перед собой, и между ладонями парила сфера. Не шар пламени – сфера сжатого, концентрированного жара. Она светилась ровным алым светом, и от неё волнами расходилось марево, заставляя воздух над полом колыхаться, как над раскалённым асфальтом.

– Держи фокус, – скомандовал Вильям, не отрываясь от множества экранов. На них прыгали графики: температура, энергетический выход, стабильность поля. – Не позволяй краям рваться. Представь, что это не огонь. Это стекло. Раскалённое, жидкое стекло. И ты формируешь из него идеальный шар.

Эмбер сжала зубы. Мышцы спины и плеч горели от напряжения. Удерживать пламя в такой форме было в тысячу раз тяжелее, чем просто выпустить его на волю. Это требовало постоянного, изнуряющего контроля каждой клетки своего тела и каждой искорки силы. Пять лет тренировок свелись к этому: умению создавать не разрушение, а инструмент.

Сфера дрогнула, по её поверхности пробежали багровые прожилки.– Эмоция! – резко сказал Вильям. – Ты думаешь о чём-то. Прерви цепочку.

Она знала, о чём думала. О том, что никогда не сможет так же чётко, как этот шар, контролировать то, что происходит у неё внутри. Страх, стыд, ярость – всё это было топливом для хаоса, а не для совершенной формы.

Сфера стабилизировалась. Она сделала глубокий вдох, снова отсекая мысли.– Лучше, – буркнул Вильям. – Теперь медленно, на выдохе, погаси. Не резко. Как будто закручиваешь кран.

Она повиновалась. Сфера начала сжиматься, свет её тускнел, пока на ладонях не осталось лишь лёгкое, тёплое свечение, а затем и оно исчезло. Эмбер опустила руки, чувствуя, как дрожат от напряжения.

– Приёмлемо, – заключил Вильям, делая пометки. – Твой контроль над сфокусированными формами растёт. Но этого недостаточно. Город – не стерильная камера. Там будут отвлекающие факторы. Шум. Страх. Люди. – Он посмотрел на неё поверх очков. – Школа – часть тренировки. Твой сегодняшний тест – продержаться полный день без единого неконтролируемого сдвига в показателях. Постоянный мониторинг включён.

Он имел в виду браслеты. Они были тоньше и незаметнее, чем пять лет назад, но их холодный ободок на запястьях был постоянным напоминанием: ты – эксперимент, за которым наблюдают.

Дорога в школу Вердейла промелькнула в тумане усталости. Эмбер чувствовала себя выжатой, пустой и в то же время переполненной подавленной энергией. Она заняла своё привычное место у окна в классе, положила голову на сложенные руки и закрыла глаза, пытаясь заглушить назойливый гул школьной толпы.

Её разбудил голос учительницы, миссис Харрис.– Класс, тишина, пожалуйста. У нас пополнение.

Эмбер лениво подняла взгляд. И застыла.

У доски стояла девочка. Лет четырнадцать, как и все. Но на этом сходство заканчивалось. Светлые, почти белые волосы были коротко и дерзко острижены, одна прядь выкрашена в кислотно-розовый. Школьную блузку она носила расстёгнутой на две пуговицы, из-под неё виднелась чёрная майка, а поверх всего была накинута потрёпанная косуха, явно нарушающая все дресс-коды. На лице – вызывающая, чуть кривая улыбка. Но не это заставило Эмбер похолодеть.

Это были глаза. Серо-голубые, острые, с тем же самым хищным, оценивающим блеском, который она видела пять лет назад в пыльном переулке между гаражами. Только теперь в них не было животного страха и ярости. Теперь в них была насмешка. Броня.

– Знакомьтесь, Маргарита Зефира, – объявила миссис Харрис, в голосе которой звучала лёгкая напряжённость. – Но, кажется, она предпочитает, чтобы её звали Марго. Постарайтесь помочь ей освоиться.

Марго бросила короткий, скользящий взгляд по классу. Её глаза на мгновение задержались на Эмбер. Не было ни признания, ни удивления. Был просто быстрый, сканирующий анализ. Как будто она оценивала угрозу или потенциал. Потом её взгляд равнодушно скользнул дальше.

– В общем, привет, – бросила она, и её голос был низковатым, хрипловатым, с лёгкой пренебрежительной ноткой. – Надеюсь, тут хоть в туалетах есть, где покурить.

В классе пронёсся сдавленный смешок. Миссис Харрис нахмурилась.– Марго, пожалуйста, займи место. Вот там, сзади, рядом с Эмбер.

Девочка нехотя поплёлась по проходу. Когда она проходила мимо парты Эмбер, от неё пахнуло дешёвым табаком, ментолом и чем-то ещё… озоном? Свежестью после грозы? Она шлёпнула рюкзак на соседний стул и уставилась в окно, всем видом показывая, что этот урок, эта школа и все присутствующие – величайшая скука в её жизни.

Эмбер не могла отвести взгляда. Она смотрела на профиль девочки, на упрямый подбородок, на следы старой царапины на скуле. В груди что-то ёкнуло – не пламя, не страх. Что-то острое и щемящее. Видение из прошлого наложилось на реальность. Та самая девочка из переулка, которую обступили хулиганы, теперь сидела в метре от неё. И смотрела на мир тем же вызовом, но теперь этот вызов был направлен не на троих мальчишек, а на весь мир сразу.