В отражении Луны

Ангелина Сырвачева

В отражении Луны

Глава 1. Искра в тумане

Существует три типа огня.

Первый – безопасный. Домашний. Он горел в настольной лампе на старом деревянном столе в комнате Эмбер Вёрн. Шестнадцать лет, биология, седьмой параграф про фотосинтез. Тёплый свет падал на разложенные тетради, на чашку с остывшим чаем, на каштановые волосы, собранные в небрежный хвост. Этот огонь можно было потушить одним движением выключателя и погрузиться в спасительную темноту.

Эмбер потянулась к чашке, и в этот момент мир вздрогнул.

Не громко. Не явно. Глухой, далёкий удар, от которого задребезжала рамка окна и заколебалось пламя в лампе. Она замерла, рука застыла в воздухе. Сердце, только что спокойное, вдруг забилось с бешеной силой, выстукивая в висках один-единственный сигнал: не снова, только не снова.

Она подняла глаза к окну. На окраине Вердейла, в районе промзоны, небо окрасилось в грязно-багровый цвет. Не закат, не рассвет – пульсирующее, живое пятно, которое дышало в ночи.

Второй огонь. Опасный. Всепожирающий. Тот, что оставляет после себя только пепел и вопросы, на которые никто не отвечает.

Ладонь сама потянулась к шее, к тонкой серебряной цепочке с кулоном-слезой. Холод металла впился в кожу. Профессор Вильям спал наверху. Он запрещал ей выходить ночью в одиночку. Говорил о «возросших рисках», о «новых угрозах». Но он не чувствовал того, что чувствовала она – холодную, ненасытную пустоту, высасывающую жизнь из её города.

Эмбер встала. Стремительно, беззвучно. Рюкзак, тёмная куртка поверх пижамы, чёрный выход в сад. Действия отточены до автоматизма. Она не думала. Она боялась думать. Боялась, что страх парализует её, как тогда, много лет назад.

В саду её встретила неестественно тёплая, влажная ночь. Она прислонилась к холодной стене дома, закрыла глаза и сделала глубокий, дрожащий вдох.

А потом выпустила его – и вместе с дыханием выпустила то, что прятала внутри.

Тепло началось где-то в глубине грудины, будто тлеющий уголёк, на который дунули. Оно разлилось по жилам, по мышцам, заполнило каждую клетку жгучим, живым светом. Кожа на руках засветилась изнутри алыми прожилками, как карта подземных рек лавы. Она почувствовала, как волосы на затылке зашевелились, тяжелели, меняя структуру. Открыла глаза – и мир окрасился в оттенки жара. Её собственные руки светились. В зеркале оконного стекла на неё смотрела уже не Эмбер.

На неё смотрела Луна.

Каштановые пряди превратились в густые, волнистые потоки ярко-рыжего пламени, которое светилось, колыхалось и искрилось, словно под ним пылал невидимый костёр. Вместо зелёных глаз горели два янтарных угля. А тело с ног до головы облегал чёрный тактический костюм, странный на ощупь – не ткань, не кожа, а нечто плотное и упругое, как базальт. По груди, рукам и бокам шли рельефные, огненно-оранжевые узоры, светящиеся изнутри, точно трещины в остывающей лаве. На верхней части лица, от скул до лба, была надета стилизованная тёмная маска, скрывающая всё, кроме горящих глаз и яростной линии губ.

Она была третьим огнём. Тем, что живёт под кожей. Тем, что может и согреть, и испепелить. И сейчас он рвался наружу.

Оттолкнувшись от земли, она взмыла в ночное небо, оставляя за собой короткий шлейф искр. Крыши, трубы, спящие окна мелькали внизу. Ветер выл в ушах, но внутри царила странная, мёртвая тишина – та самая, в которой не оставалось места для страха Эмбер, оставалась только холодная решимость Луны.

Туман в промзоне был неправильным – тёплым, вязким, удушающим. В нём гасли фонари. И в его сердце пульсировало то самое багровое пятно. Эмбер приземлилась на крышу зернохранилища, её рыжие огненные волосы, словно факел, резали муть. Она не собиралась никого ждать.

Внизу клубилась тень. Бесформенная, она втягивала в себя свет и тепло горящей свалки, пульсируя сытым багровым светом. Поглотитель.

Одна, – пронеслось в голове. Справлюсь одна.

Сорвавшись с места, она ринулась в атаку. Ярость, вырвавшаяся на свободу вместе с силой, требовала действия. Пламя вырвалось ослепительным лучом и вонзилось в тень.

И было поглощено. Бесшумно, мгновенно. Багровое свечение внутри вспыхнуло ярче. Паника ударила в виски. Ещё удар, ещё – пламя, свет, сгусток энергии. Всё исчезало в ненасытной пустоте. Она отступала, спина ударилась о трубу. Тень нависла, и в её янтарных глазах отразилось не оно, а другое пламя – из кошмара, детское, всепожирающее…

– Вода не горит.

Голос. Сверху. Низкий, спокойный, ледяной.

Она рванула головой вверх. На соседней крыше стоял Нэрей. Высокий, неподвижный. Его тёмно-синий, почти чёрный костюм переливался, как мокрая чешуя. Маска, скрывавшая нижнюю часть лица от носа до подбородка, была безликой, но взгляд из-под неё, цвета морской глубины, был направлен на тень с холодной концентрацией.

– Убирайся! – выкрикнула она, откатываясь. – Я справлюсь!

– Очевидно, что нет, – голос был ровным, как гладь озера. – Оно питается твоей силой. Чем больше жжёшь – тем сильнее оно.

– А ты что предложишь?! Стоять и смотреть?! – в голосе звенела истерика. Она выпустила отчаянный огненный шар. Поглотитель втянул его, подступив ближе.

– Предлагаю думать.

Он шагнул с крыши. Вода из разбитой бочки взметнулась навстречу, образовав под ногами текущую платформу. Он спустился и встал между ней и тенью.

– Отвлекай, – бросил он через плечо. – Но не огнём.

Это был приказ. И выбора не было. Ненависть к нему кипела в груди, но страх – сильнее. Она стиснула зубы. Чем отвлечь?

Взгляд упал на груду металлолома. Не думая, она швырнула в тень ржавую балку чистой силой воли. Существо дрогнуло. Этого мига хватило Нэрею. Он взмахнул руками, и вся влага вокруг слетелась к нему, сгустившись в хлысты, которые впились в тень, сковывая её.

– Теперь! – его ровный голос впервые сорвался на напряжение. – Что-нибудь физическое! Тяжёлое!

Идея ударила, как молния. Эмбер рванулась к ржавой цистерне. Ударила по клапану силой воли. Металл взвыл, наружу хлынула зловонная жижа.

– Лёд! – закричала она.

Нэрей уже повернулся. Его руки совершили резкое движение. Поток на лету застыл в грязную, мутную глыбу льда. Она рухнула на опутанную тень.

Раздался сокрушительный хруст. Багровый свет вспыхнул в последний раз и исчез. Глыба развалилась, быстро тая. Туман стал рассеиваться.

Тишина. Они стояли в десяти шагах друг от друга. Эмбер тяжело дышала, чувствуя, как огонь в волосах гаснет, узоры на костюме тускнеют. Она смотрела на него с ненавистью и… с шокирующим пониманием. Это сработало.

Он нарушил тишину первым.– Цистерна, – произнёс он. Ни насмешки, ни одобрения. Констатация. – Неэлегантно. Но эффективно.

– А твой метод – ждать, пока я почти сгорю? – выдохнула она, но злости уже не хватало. Только усталость.

– Мой метод – вычислять слабое место, – поправил он холодно. – Ты нашла его быстрее, чем я ожидал.

Это было почти похоже на комплимент.

Прежде чем она ответила, он повернулся к ней спиной.– Это была лишь часть тени, Луна, – его слова повисли в сыром воздухе. – Настоящий голод ещё спит. И он уже почуял твой огонь.

Он не стал ждать. Вода приподняла его, унося в сторону, и он растворился в тумане.

Эмбер осталась одна. Она посмотрела на свои руки, на которых уже не светились лавовые узоры. Внутри тихо тлел третий огонь – тот, что только что узнал вкус горького союза и чужого, нежеланного спасения.

А далеко в тьме, в месте без названия, тот, кто ждал, приоткрыл веки. Он почувствовал всплеск. Знакомый, родной жар. Искру. Ту самую.

Он улыбнулся во тьме. Росток пробился сквозь пепел. Скоро можно будет поужинать.

Глава 2. Утро, которое пахло пеплом

Восемь лет назад.

Рассвет в Вердейле был не событием, а ласковым процессом. Солнце не врывалось, а просачивалось сквозь листву древних клёнов на Тихой улице, растекалось золотыми лужами по крышам, целовало оконные стёкла дома.

В комнате под крышей лучи легли ровным квадратом на спящее лицо восьмилетней Эмбер Вёрн. Часы на тумбочке показывали 9:23. Она спала с той абсолютной, безмятежной силой, что даруется только детям, уверенным, что мир – это прочная, тёплая скорлупа вокруг них.

Скорлупу приоткрыл голос. Не будильник, не окрик. Мелодия.– Эмми-солнышко… Моя именинница просыпается?

В дверном проёме, окутанная солнечным нимбом, стояла Илона. Её рыжие волосы, обычно собранные в строгий пучок, сегодня рассыпались по плечам медным водопадом. В зелёных, точно таких же, как у дочери глазах, танцевали искры предвкушения. Она держала в руках поднос. От него струился пар и волны аромата: тёплый какао, свежие круассаны, и что-то ещё… ваниль.

Эмбер открыла глаза. Мир не просто проснулся – он расцвел. Она не улыбнулась. Она засияла. Беззаботная, растрепанная, совершенная.– Мам… – прошептала она, и в этом слоге было всё: доверие, любовь, абсолютная уверенность в том, что так будет всегда.

Утро было ритуалом счастья. Они пили какао на кухне, укутанной в запах старого дерева и корицы. Илона расчесывала непослушные каштановые пряди дочери, напевая какую-то старую песенку. Эмбер ловила каждое движение, каждую улыбку. Её мама сегодня была не просто мамой. Она была волшебницей, готовящей главное чудо дня.

– Торт будет с клубникой? – спросила Эмбер, уже зная ответ, но жаждая услышать его снова.– С самой большой клубникой – Илона наклонилась и поцеловала её в макушку. В её прикосновении была вся нежность мира. – Но для этого моей главной помощнице нужна важная миссия.

Она протянула дочери листок и купюру. Список. Мука, сахар, ванилин, сосиски, молоко и та самая клубника. Для Эмбер это был не список покупок. Это был свиток с квестом. Доверие. Взрослость. Она надула щёки, стараясь выглядеть серьёзной.– Справлюсь!

Путь в магазин был путешествием по стране чудес. Солнце гладило щёку. Она скакала через трещины на тротуаре, представляя их пропастями. В луже, оставшейся после ночного дождя, отражалось чистое небо – она аккуратно обошла её, чтобы не расплескать небеса. Вердейл был не городком, а королевством, а она – его принцессой в день коронации.

Чудо ждало у мусорных баков за углом. Маленький, дрожащий комочек грязи и тоски. Щенок с глазами, в которых уместилась вся вселенская грусть. Он смотрел на неё, и мир сузился до этих двух точек: счастливой девочки с миссией и голодного существа.

Эмбер не колебалась ни секунды. Она открыла пакет, достала две только что купленные сосиски, разорвала оболочку и, присев на корточки, осторожно протянула одну.– На, – прошептала она, и её голос был таким же тёплым, как мамин. – Праздник же.

Щенок жадно съел. Она погладила его по мокрой шерстке, и в груди у неё распустилось новое, гордое чувство: она не просто принцесса. Она – добрая фея. Мир был справедлив и прост: накорми голодного, помоги маме, и всё будет хорошо. Навсегда.

Она купила всё по списку, даже поймала на себе одобрительный взгляд продавщицы миссис Клейн. Обратная дорога была шествием победительницы. Она несла не пакет с продуктами, а ингредиенты для чуда. Она уже представляла, как они с мамой будут смеяться над рассыпанной мукой, как воздух наполнится сладким духом выпечки, как первая клубника лопнет на языке…

Её шаг замедлился за два дома до своего. Что-то было не так. Не звук, а… тишина. Та тишина, что идёт перед криком. Потом появился запах. Не выпечки. Гари. Едкой, чужой, злой.

И тогда она увидела огонь.

Не тот, что в камине. Не тот, что на конфорке. Чужой. Он лизал стены её дома длинными, жадными, оранжево-чёрными языками. Из распахнутой, будто в крике, двери валил густой, чёрный дым. А вокруг… вокруг был шум. Громкий, страшный, бессмысленный. Рёв машин с мигалками, крики, топот, гул толпы.

Пакет выскользнул из её рук. Мука белым призраком взметнулась в воздух. Клубника, ярко-красная, покатилась по асфальту, как капли крови. Она не слышала своего голоса. Она бежала. Пробиралась сквозь лес взрослых ног, локтей, чужих взглядов. Её мир сузился до одной точки – того самого квадрата света на кухне, где всего полчаса назад они пили какао.

– МАМА!

Её крик утонул в сирене пожарной машины. Кто-то грубо схватил её за плечо – пожарный, лицо которого было чёрным от сажи и усталости.– Девочка, нельзя! Осторожно!

Она вырвалась. И подняла глаза.

На втором этаже, в окне её комнаты плясали тени. Не детские, не смешные. Длинные, извивающиеся, пожирающие. И в тот миг, в самый последний миг её детства, ей почудилось, что одна из этих теней обернулась. И посмотрела на неё. Не огнём. Пустотой.

Потом окно выбило жаром. Стекло полетело вниз хрустальным дождём. И свет, тот самый ласковый утренний свет в её комнате, погас. Навсегда.

Эмбер не плакала. Она окаменела. Стояла посреди улицы, в центре вихря чужих действий, и смотрела, как горит её вселенная. В руке, сжатой в тугой, белый кулак, она по-прежнему держала пакетик ванилина. Крошечный, душистый, абсолютно бесполезный.

В мире есть разные виды огня. Тот, что печёт торт. Тот, что согревает. И тот, что приходит без спроса, в самый счастливый день, чтобы забрать всё. И оставить только тихий вопрос, который будет жечь изнутри долгие годы: «Почему?»

Глава 3. Три дня тишины

День первый. Огонь.

Больше всего Эмбер запомнила не крики, а тишину. Тот странный, густой вакуум, что наступил у неё в голове, когда дом её детства окончательно рухнул внутрь себя с глухим стоном обугленных балок. Она стояла, и мир вокруг превратился в немое кино. Рты пожарных разевались, сирены выли, люди жестикулировали – но звука не было. Был только звон. Высокий, пронзительный, как лезвие в ухе.

Женщина в жилетке соцработника попыталась обнять её. Прикосновение обожгло. Эмбер рванулась прочь, как дикобраз, натыкаясь на ноги, машины, чужие взгляды. Она не думала. Бежала. Её ноги сами понесли её в сторону, противоположную дому, в лабиринт знакомых и вдруг чужих переулков.

Её пристанищем стала развалившаяся будка сторожа на заброшенной стройке у реки. Она забилась в самый тёмный угол, под доски, пропахшие плесенью и крысиным страхом. И там, наконец, тишина снаружи встретилась с тишиной внутри. Она не плакала. Она тряслась. Мелкой, частой, неостанавливающейся дрожью, будто её тело пыталось стряхнуть с себя образ горящих бабочек на обоях. В руке, до судороги, она сжимала единственное, что успела выхватить из огня, – почерневшего, пропахшего дымом плюшевого зайца. Он больше не был мягким. Он был жёстким, как камень горя.

День второй. Голод.

Солнце встало, равнодушное и яркое. Эмбер выползла из будки. Мир не изменился. Вердейл жил своей жизнью: где-то смеялись дети, гремели машины, пахло хлебом. А она была призраком в этом нормальном мире.

Её живот скрутило от голода – острого, животного. Инстинкт был сильнее горя. Она побрела к маленькому рынку. У прилавка с булками продавец отвернулся, чтобы взять сдачу. Её рука, маленькая, грязная, сама потянулась и схватила первую попавшуюся сдобную палку. Она не думала о краже. Она думала о том, что не может жевать. Челюсти не слушались. Она сунула хлеб в рот и бежала прочь, давясь сухими крошками, чувствуя, как они царапают горло, как ком.

Жажда привела её к публичному фонтану в парке. Она припала к струе, как зверёк, и вдруг увидела в воде своё отражение. Чужое лицо. Искажённое сажей, с огромными пустыми глазами, в которых не осталось ни капли изумрудного света. Она отшатнулась, споткнулась и упала. Боль в содранном колене была конкретной, простой, почти приятной. Такой, которую можно понять.

К вечеру нашла новое убежище – открытый технический люк на пустыре. Оттуда тянуло сыростью и железом. Она спустилась вниз по скользким скобам. Темнота приняла её, как родная. Здесь не было видно неба. Здесь нельзя было увидеть дым.

День третий. Холод.

Пришёл дождь. Не освежающий, а осенний, колкий, беспощадный. Он промочил её насквозь за минуты. Холод просочился под кожу, в кости, вытесняя последние остатки тепла. Она бродила, уже не прячась. Её ничто не волновало. Она видела полицейскую машину, медленно проезжавшую по улице, и не шелохнулась. Её просто не было. Не было той Эмбер Вёрн, для которой мир имел значение.

Она вышла к реке, к низкому, ржавому мосту. Селилась под ним, на холодные, скользкие камни. Дождь барабанил по металлу над головой, создавая какофонию, которая наконец-то заглушила тот внутренний звон. Она смотрела на серую, вздувшуюся воду. В ней не было отражения. Была только тяжесть. Тяжесть мокрой одежды, тяжёлого зайца, невыносимой тяжести внутри грудной клетки.

Она не думала о маме. Она чувствовала её отсутствие каждой клеткой. Это была не эмоция, а физический закон, новый и ужасный, как гравитация пустоты.

Именно в этот момент, когда она уже почти растворилась в этом холоде и шуме, она услышала шаги. Медленные, тяжёлые, по гравию. Они остановились в метре от неё.

Эмбер медленно подняла голову.

Перед ней стоял незнакомец. Высокий, в длинном промокшем плаще цвета грозового неба. Не с зонтом. Он просто стоял под дождём, и вода стекала с полей его шляпы. Но не это заставило её застыть. Его взгляд. Он смотрел на неё не с жалостью, не с любопытством. Он смотрел с узнаванием. Глубоким, болезненным, как будто он увидел не грязного, затравленного ребёнка, а что-то другое. Что-то, что причиняло ему самому боль.

Он присел на корточки, не стараясь казаться меньше. Дождь хлестал ему в спину.– Меня зовут Вильям, – сказал он. Голос у него был тихим, но чётким, как чтение вслух в пустой комнате. Он не улыбался. – Я… знал твою маму. Илону.

Слово «мама» ударило по ней, как хлыст. В мёртвых глазах что-то дёрнулось. Живое. Больное.

Он не ждал ответа. Он медленно снял свой промокший плащ и, движением, полным странной, неуклюжей нежности, накинул его ей на плечи. Ткань была ледяной и тяжёлой, но глубоко внутри, у ворота, хранила остаточное тепло его тела. Это было первое тепло, которое она чувствовала за три дня.

– Тебе не нужно говорить, – продолжил он, глядя куда-то мимо неё, в дождь. – Тебе не нужно ничего объяснять. Пойдём. Я знаю место, где сухо. И где тебя не найдут те, кого ты боишься.

Он протянул руку. Не чтобы взять насильно. Чтобы предложить.

Эмбер смотрела на эту руку. На длинные пальцы, на тонкие бледные шрамы. Она смотрела в его глаза – в эти голубые глубины, полные такой же, как у неё, тихой, взрослой катастрофы. И в них не было лжи. Была лишь тяжелейшая ответственность и что-то ещё… признание родства.

Медленно, словно каждое движение стоило невероятных усилий, она разжала закостеневшие пальцы одной руки и положила свою крошечную, грязную, ледяную ладонь в его.

Его пальцы сомкнулись. Нежно, но твёрдо.

Он поднялся, и она поднялась рядом. Плащ волочился по земле. Он повёл её, и она пошла, почти бегом, чтобы поспеть за его длинными шагами. Дождь заливал следы её трёхдневного путешествия по краю света.

Они шли молча. Мимо спящих домов, по пустынным улицам, в гору. И вот, в конце аллеи, окутанной струящимся туманом, возник особняк. Мрачный, с острыми шпилями, похожий на иллюстрацию к страшной сказке.

Вильям остановился у массивной дубовой двери. Он достал ключ, повернул. Дверь со скрипом отворилась, и изнутри хлынул поток тёплого, жёлтого света. Он падал на мокрые камни крыльца, создавая резкую границу между тьмой снаружи и теплом внутри.

Эмбер замерла на пороге. Она смотрела то в уютную, пугающую глубину дома, то оглядывалась на холодную, мокрую, но знакомую тьму за спиной.

Вильям шагнул в свет, обернулся. Его силуэт был чёрным на золотом фоне.– Это не дом, – сказал он, и его голос прозвучал отрешённо. – Это убежище. Здесь ты можешь просто… быть. Даже если «быть» сейчас – это значит просто сидеть и смотреть в стену. Никто не будет тебя трогать.

Он не вошёл дальше, не тянул её. Он ждал. Дал ей сделать выбор.

Эмбер сделала шаг. Потом ещё один. Её ботинок, полный воды, шлёпнул по старому каменному полу прихожей. Капли с плаща зазвенели, падая в такт. Она вошла в свет.

Вильям закрыл дверь. Закрыл внешний мир. Звук щеколды прозвучал окончательно.

Они стояли в прихожей. Она – мокрая, капающая, сжимающая зайца. Он – сняв шляпу, с лицом, на котором не было облегчения, а лишь непомерная тяжесть нового долга и старая, знакомая скорбь.

Тишина в доме была иной. Не пустой, а насыщенной. Насыщенной запахом старых книг, воска и того, что нельзя назвать иначе, как ожиданием.

"Так началась наша странная жизнь под одной крышей. Две поломанные души. Две тайны, погребённые под пеплом разных пожаров. И тишина. Такая громкая тишина, что в ней навсегда поселился призрак одного вопроса, который никто не решался задать вслух: «Что мы, испорченные прошлым, можем построить в будущем?». Ответа не было. Было только убежище. И странный, молчаливый договор между девочкой, которая перестала быть собой, и мужчиной, который боялся вспомнить, кем он был."

Глава 4. Призраки между книжных полок

Особняк Квентина.

Дни в новом доме текли не как время, а как густой, тяжёлый сироп. Особняк не был домом. Он был музеем тишины. В нём было слишком много комнат, слишком высокие потолки, в которых терялись звуки, и повсюду – книги. Они стояли на полках, лежали на столах, пахли пылью, временем и чужими мыслями. Для Эмбер они были не друзьями, а немыми свидетелями её нового, непонятного существования.

Вильям не пытался быть отцом. Он был смотрителем. Он появлялся ровно в восемь утра, чтобы молча поставить перед ней тарелку с овсянкой. В семь вечера – чтобы унести пустую тарелку от ужина. Между этим – исчезал в глубине дома, в своей лаборатории или кабинете, за плотно закрытой дверью. Но Эмбер чувствовала. Он наблюдал. Не взглядом, а всей атмосферой дома. Когда она бродила по бесконечным коридорам, ей казалось, что стены вдыхают и выдыхают в такт его сосредоточенному дыханию где-то далеко.

Её комната была клеткой с окном. Чистая, просторная, с новой кроватью и пустым шкафом. На столе Вильям положил несколько книг: учебник по естествознанию, сборник мифов, толстый том о флоре региона. Он не настаивал, чтобы она их читала. Он просто оставил их там, как оставляют воду для дикого зверька, – на всякий случай.

Эмбер не прикасалась к книгам. Она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Но стена была не пустой. На ней, в трещинках штукатурки, в игре света от окна, проступали тени. Тени, которые складывались в знакомые очертания: силуэт женщины у плиты, профиль, склонившийся над книгой, бабочки… Она зажмуривалась, но образы не исчезали. Они горели под веками.

Мама была везде. В запахе дыма, который всё ещё въелся в её единственный свитер. В звуке кипящего чайника на кухне Вильяма (он пил только чёрный, без сахара, совсем не так, как мама). В тишине, которая раньше была наполнена смехом, а теперь была просто… отсутствием звука.

Прошла неделя. Однажды утром Вильям не ушёл сразу после завтрака. Он остался стоять у буфета, медленно вытирая блюдце.– В городе есть школа, – произнёс он, глядя не на неё, а в окно, на хмурое небо. – Маленькая. Никто там не будет задавать лишних вопросов. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Ты не обязана учиться. Но… телу нужен ритм. Разуму – отвлечение. Даже если это отвлечение – просто сидение за партой и наблюдение за мухами на стекле.

Он говорил о школе, но Эмбер слышала другое. «Мне нужно, чтобы ты вышла из этой комнаты. Мне нужно, чтобы ты перестала быть призраком в моём доме, пусть даже станешь призраком в чужом.»

Она молча кивнула. Не из желания. Из апатии. Ей было всё равно.

Подготовка была молчаливым спектаклем. Вильям купил ей одежду – простую, тёмную, на размер больше, чтобы спрятаться в ней. Рюкзак. Тетради. Он делал всё методично, без лишних жестов, как собирал бы оборудование для эксперимента.

Утром, в день «икс», он подал ей тот самый рюкзак и протянул ключ.– Дорогу запомнишь? Или… – он не договорил, но в его глазах мелькнуло сомнение. Сомнение в ней, в себе, в этой затее.

– Запомню, – прошептала она, первый раз за много дней сказав ему что-то осмысленное. Голос был хриплым, чужим.

Школа Вердейла оказалась не адом, а… аквариумом. Она сидела за последней партой у окна и наблюдала. Дети были шумными, яркими, живыми. Они были чужим видом. Она смотрела на них, как учёный на неизвестных насекомых, пытаясь понять правила их движения, их странные ритуалы смеха и драк.

На большой перемене она вышла в пустой коридор. И тут, из репродуктора полилась мелодия. Старая, немного scratchy, песенка из какого-то мультфильма. Ту самую песенку напевала Илона, когда заплетала ей косы.