Дневники Шиванги. Книга 9

Те, узрев чудо, лишь покачали головами:

— Делайте, как делали!

К этому я добавила историю своего учителя:

— Однажды монахи, проходя через деревню, заметили столб света, исходивший от одного дома. Они поинтересовались у хозяина, что он делает и как. Мужчина рассказал им свою технику чтения мантры, и монахи поправили его, подробно объяснив, «как надо делать правильно».

Спустя время монахи вновь проходили мимо той деревни и, взглянув на знакомый дом, не увидели прежнего света. Тогда они решили навестить хозяина.

— Ты делаешь то, что мы тебе сказали? — спросили они.

Мужчина спокойно ответил, что следует их наставлениям в точности.

Монахи переглянулись, и в их взглядах мелькнуло понимание.

— А теперь сделай медитацию так, как делал раньше, — попросили они.

Прошло ещё немного времени, и, когда монахи в очередной раз шли через деревню, от хижины вновь исходил яркий столб света.

Чему учит эта история? Нет ничего абсолютно правильного или неправильного.

В чате нарастало сопротивление словам Бхайравы. Его мнение встречали аргументами, ссылками на предания, личными историями — и чем больше было откликов, тем сильнее он терял самообладание. Кто бы ни написал комментарий — даже если он вовсе не был адресован ему, — Бхайрава, увидев новое сообщение, незамедлительно бросался в ответ, словно в бой. Никого не оставлял без его резкой реплики. Его злость разливалась по чату, тяжёлая и едкая, как дым от сырых дров.

Мне оставалось только наблюдать. Я перестала писать, просто смотрела, как он мечется от сообщения к сообщению, кидаясь на каждое слово, будто на вызов. Постепенно другие участники перестали ему отвечать. Они переписывались между собой, не обращая на него никакого внимания, словно он говорил в пустоту.

Он задавал вопросы, и это выглядело так, будто он сам назначил себя учителем в этом чате — хотя никто его таковым не признавал и не провозглашал. Он требовал ответов, настойчиво и властно, точно так же, как когда‑то Дарма Дев, который в самое неподходящее для меня время допытывался о сути поста.

Мама оставила в чате комментарий — вежливый, сдержанный, в котором мягко выразила своё мнение. Бхайрава не знал, кем она мне приходится, и всё равно накинулся на неё, засыпав вопросами и требованиями объяснить свою позицию.

Тогда я не выдержала и я написала ему всего одно слово:

— Остановись!

Но он продолжал носиться по постам, требовать ответов, искать хоть кого‑то, кто примет его вызов. Только никто уже не реагировал. Это он сам придумал, что люди в чате знают меньше него. Его самомнение, раздутое, как парус в шторм, не давало ему увидеть дальше собственного носа.

В попытке хоть как‑то успокоить его, я написала ему в «Админке»:

— Бхайрава! Я принимаю твою точку зрения!

Но его эго уже было задето — оно пульсировало, как открытая рана, и не давало остановиться. Слова не долетали, разбиваясь о стену обиды. И тогда он, точно так же, как до него Дарма Дев, просто удалился из нашего мира «Шивая Намаха» — из того самого, который мы создавали вместе, кирпичик за кирпичиком, слово за словом. Будто взял и стёр себя одним нажатием кнопки.

Я осталась одна. И вдруг поняла, что больше не нуждаюсь в этой «Админке», где теперь, по иронии судьбы, оставались Бхайрава и ни в чём не повинный Хора Шри, так и не успевший толком вмешаться в эту бурю.

И тогда меня накрыла странная смесь горечи и озорства — такое бывает, когда слёзы уже не льются, а внутри остаётся только сухая искра. Я решила немного пошутить над всей этой нелепой ситуацией. Поставила на аватарку чата морду козла — в память о Дакше, о спорах, о том, как легко мы надеваем на себя чужие маски и начинаем блеять чужими истинами. Сменила название чата на «Сборище» — с горькой усмешкой, будто ставила печать на закончившуюся главу. А потом удалилась, оставив их там: Бхайраву — с его обидой, Хора Шри — с его тихим недоумением.

Это всё даже немного посмешило меня. Без злости, без желания уколоть — просто как смешная, но горькая зарисовка. Я оставила их в прошлом, спокойно и окончательно, понимая, что наше общение на этом завершилось. Не было ни ярости, ни желания мстить — только усталость и тихая уверенность: пути разошлись.

Напомню, когда мы только создавали мир «Шивая Намаха», Дарма Дев произнёс:

— Нужно вовремя обнаруживать гнилое яблочко и удалять его из чата!

И этим яблочком, по воле судьбы, оказался он сам.

— Я не хочу спорить и воевать в чате нашего мира, — говорил когда‑то Бхайрава, искренне веря в эти слова. А в итоге именно он пролился в спорах и войнах, заполнив чат тяжёлым эхом собственных убеждений.

А я… я осталась в этом мире, куда пришла со свободной волей, не желая ни диктовать, ни подчиняться. И вскоре пришли мои ученицы — и наполнили этот мир собою, своим дыханием, своими вопросами, своими маленькими победами. Брахмани стала управлять миром, бережно удерживая его равновесие. Нараянги принялась поддерживать этот хрупкий порядок, словно держала в ладонях трепещущее пламя. А я отошла в сторонку — меня же звать Шиванги. И в этом отступлении не было поражения. В нём была свобода — та самая, ради которой всё и начиналось.

Глава 4. Не здоровое Эго.

(2 сентября 2024 г. Запись из дневника)

Спустя пару дней в личных сообщениях вновь мелькнуло имя Бхайравы — и следом посыпались строки его очередного текста. Я даже не стала вчитываться: это был тот самый «нечитаемый бред», который приходилось расшифровывать, будто разгадывать головоломку. Начало предложения пряталось где‑то в конце, середина оказывалась в самом начале, а само зарождение мысли, похоже, так и осталось у него в голове. Фразы, понятные только ему — или тому, кто давно привык расшифровывать его речь, как старинный шифр.

Нет, он не был болен. Совсем нет. Он был полноценным, здравомыслящим человеком. Я знала это наверняка: когда‑то читала черновики его книги — той самой, которую он так и не выпустил. Там он умел излагать мысли ясно, стройно, почти изящно. И потому я пришла к тихому выводу: он нарочно делает текст сложным. Словно прячет смысл за витиеватыми оборотами. Ему кажется, что чем труднее продраться сквозь слова, тем весомее они звучат, тем умнее выглядит автор. Так создаётся видимость великого знания — пышная, но пустая декорация.

Для меня история нашего знакомства была завершена ровно так, как он сам её оборвал. И никакие новые слова уже не могли на меня повлиять — кроме одного: «Прости».

О, нет предела моей радости, когда я встречаю в людях смирение! Это редкое, драгоценное качество — уметь остановиться, осознать свою ошибку и, не пряча глаз, сказать: «Я был неправ». Нет ничего прекраснее, чем смирение в сердце, скромность и любовь, идущие рука об руку. Только это слово — «прости», сказанное вовремя, от чистого сердца, — обладает настоящей силой. Оно способно перекроить пространство вокруг, сгладить острые углы, вернуть тепло туда, где уже повеяло холодом.

Но, по правде говоря, у меня и обиды‑то на него не было. Я приняла его таким, какой он есть, — со всеми этими постами, которые мои глаза теперь читали не как связный текст, а как странный, бессвязный напев: «Бэ‑бэ, мэ‑мэ, пе‑пе, бэ‑бэ». И в этом не было насмешки, а скорее тихая усталость от попыток услышать то, чего уже не звучало между нами.

И всё же, если сравнивать, Бхайрава был куда смиреннее Дарма Дева. В нём ещё оставалось место для сомнения, для внутреннего спора. А вот эго моего бывшего — теперь уже окончательно бывшего — учителя было задето так глубоко, что рана продолжала ныть. Он не ушёл по‑настоящему: продолжал открыто наблюдать за мной через статусы в мессенджере. Всегда первым смотрел мои видео, листал фотокарточки. Я не запрещала ему этого делать. Кнопка «заблокировать» у меня была под рукой, но она не требовалась: он больше ничего не значил для меня. И я, в свою очередь, не заглядывала в его статусы, не пыталась угадать, что он хочет этим сказать. Моё безразличие было не жестокостью, а просто констатацией факта: наши пути разошлись, и ветер дул теперь в разные стороны.