
Полная версия:
Дело помещика Ленского
Однако оставался вопрос: действовал ли Зарецкий по собственной воле или выполнял чье-то поручение?
Шубин велел Прошке садиться рядом и приказал кучеру трогать. В саквояже лежал найденный у мельницы шомпол, во внутреннем кармане — записи Кнабе, а в записной книжке — показания Данилы. Впервые с момента приезда в губернию у него появились свидетельства, которые можно было сопоставить друг с другом.
Но до ответа на главный вопрос было еще далеко. Шубин откинулся на сиденье. Расследование переставало быть делом о несчастной дуэли. Теперь оно все больше походило на историю заранее приготовленного убийства.
Глава четвертая. Штосс, пунш и обмолвка
Усадьба Зарецкого, куда Шубин направился на следующее утро, находилась в семи верстах от Лариных, на берегу заросшего пруда, посреди парка, давно утратившего прежнее свое великолепие. Говорили, будто в былые времена здесь водились ручные олени, но теперь о них напоминали разве что старые охотничьи картины в господском доме да заросшие дорожки, по которым трудно было пройти из-за крапивы и полыни, поднявшихся местами выше человеческого роста. Дом, приземистый, в один этаж, с колоннами, на которых кое-где обнажилась кирпичная кладка, глядел на мир слепыми окнами с закрытыми ставнями. Крыша местами прохудилась, водосточные трубы проржавели и покосились; на воротах, некогда выкрашенных зеленой краской, висел амбарный замок величиной с добрую репу. Калитка, однако, оказалась приотворена, и Шубин, не обнаружив у входа ни привратника, ни сторожа, вошел во двор.
Двор представлял собою печальное зрелище. Сломанные сани с задранными оглоблями, рассохшиеся бочки, груда битого кирпича, ржавые обручи от кадушек, старая конская упряжь, брошенная прямо в грязь, — все свидетельствовало о том, что хозяин давно уже не заботился ни о порядке, ни о сохранении своего имущества. На крыльце дремал старый лакей в ливрее, изъеденной молью и заляпанной жирными пятнами. Он привалился к перилам, надвинув на глаза выцветший картуз, и проснулся лишь тогда, когда Шубин поднялся на ступени.
— Барин не принимают-с. Они не в духе-с, — пробормотал лакей, с трудом разлепив глаза.
— Доложи, — сказал Шубин, протягивая ему визитную карточку. — И поторопись. Дело у меня к господину Зарецкому неотложное.
Лакей недоверчиво посмотрел на гостя, затем взял карточку и принялся разглядывать ее, очевидно, разбирая не столько надпись, сколько герб. Лицо его переменилось. Он поспешно поднялся, пробормотал что-то вроде извинения и скрылся за дверью. Вернулся он довольно скоро и, уже не говоря ни слова, посторонился, пропуская Шубина в дом.
Кабинет Зарецкого производил впечатление жилища человека, который некогда привык к роскоши, но ныне не имел ни охоты, ни средств поддерживать ее в должном виде. На каминной полке, среди пустых бутылок и окурков, стояла небольшая миниатюра в потемневшей рамке: женщина в чепце держала на руках младенца. Шубин задержал на ней взгляд, но не стал расспрашивать. У кресла валялись карты — не простая колода, а особые, с непривычными знаками и рисунками. Несколько карт были брошены на стол рядом с мелом для записи очков; по всему было видно, что хозяин не чужд карточной игры и, должно быть, нередко коротает за нею вечера, когда не находит другого развлечения.
Стены кабинета были выкрашены в темно-красный, почти багровый цвет и увешаны холодным оружием: ятаганы, кортики, кинжалы самых разных форм и размеров. На почетном месте красовалась турецкая сабля с искусной насечкой на клинке. Тут же висели почерневшие от времени картины в тяжелых золоченых рамах: сцены псовой охоты, борзые, настигающие оленя, и всадники в красных мундирах, трубящие в рога. Бильярдный стол посреди комнаты был покрыт старой попоной; на ней теснились бутылки, тарелки с остатками вчерашней трапезы, колода карт и медный подсвечник с оплывшим огарком. В углу, на высокой подставке, стояла клетка со скворцом. Птица нахохлилась, нахлестывала крыльями по прутьям и время от времени издавала резкие звуки, удивительно похожие на брань.
Пахло табаком, пролитым ромом и давно не проветриваемой комнатой.
Сам хозяин сидел в глубоком вольтеровском кресле, обитом некогда алым штофом, ныне протертым до основы. Это был человек лет сорока, грузный, с одутловатым лицом и усами, выкрашенными в черный цвет; краска, по-видимому, была не из лучших, ибо кончики усов отдавали рыжиной. Глаза его казались маленькими и заплывшими, однако взгляд оставался цепким и трезвым, несмотря на следы недавнего возлияния. Одет он был в архалук — просторный домашний халат, подпоясанный шелковым шнуром с кистями, — и мягкие туфли без задников. На голове красовалась ермолка с кисточкой. В одной руке он держал трубку, другой лениво передвигал карты, словно размышляя, не продолжить ли прерванную партию.
— А, господин ревизор! — произнес он, не поднимаясь с кресла. — Или, бишь, сыщик? По глазам вижу — сыщик. У вас, батюшка, глаза как у борзой на охоте: все замечают, ничего не упускают. Садитесь, не стесняйтесь. Водки? Или, может, пуншу? Я, знаете ли, предпочитаю бомбардинский: пиво пополам с ромом, сахар да мускат. Голову горячит — спасу нет, зато вкус отменный.
— Благодарю, господин Зарецкий. Я при исполнении и от угощения воздержусь.
— Как угодно. А я, признаться, отказываться не привык. — Он позвонил в колокольчик и велел принести пуншу. — Так с чем пожаловали? Неужели все еще о покойнике хлопочете?
— Именно о нем. О Владимире Ленском.
— Уж сколько копий сломано, сколько бумаг измарано, а все неймется петербургским. Что ж вам, сударь, еще надобно? Ведь все же ясно: дуэль, выстрел, труп. Ревность — штука такая.
— Не все столь ясно, как вам кажется, — ответил Шубин. — Есть обстоятельства, которые не дают принять случившееся за обыкновенную дуэль. Мне известно, что выстрел был произведен почти в упор. Как это согласуется с правилами поединка, за соблюдением коих вы, сударь, должны были наблюдать?
Зарецкий не сразу ответил. Он отложил карты, взглянул на Шубина, потом снова потянулся к трубке.
— Допустим, вы правы. Но что из этого следует?
— Следует, что вы оказались весьма странным секундантом. Не позаботились ни о соблюдении порядка поединка, ни о враче, ни о карете для раненого. А когда Ленский упал, даже не попытались оказать ему помощь.
В это время слуга внес поднос с пуншем. Зарецкий налил себе в большую чашку, размешал напиток ложечкой и сделал осторожный глоток.
— Мороз был, — буркнул он. — Градусов двадцать, не меньше. Что я мог сделать? Везти его в тряской телеге — только мучить. А он уж отходил. Я наклонился, послушал дыхание — его уже не было. Кровь хлестала так, что снег вокруг в одну минуту красным стал.
— Вы были уверены, что он умер?
— А что же еще мне оставалось думать?
— Вы могли позвать врача. Могли попытаться доставить его в усадьбу. Но вы предпочли уехать.
— Сударь, вы рассуждаете так, словно все это происходило в теплой комнате, у камина. На дворе стоял лютый мороз, а человек был уже без дыхания. Неужто вы полагаете, что я должен был положить его в сани и возить по снегу до тех пор, пока он не оживет?
Шубин не ответил. Он вынул из кармана записную книжку, раскрыл ее, но писать не стал.
— Есть еще одно обстоятельство, господин Зарецкий. Лекарь Кнабе сообщил мне, что вы настояли на сокрытии некоторых подробностей осмотра тела. В частности, следов пороха возле раны.
Зарецкий поставил чашку на стол. Рука его едва заметно дрогнула.
— Вот оно что, — проговорил он после короткого молчания. — Стало быть, и до этого добрались. Что ж, поздравляю. Вы, столичные дознаватели, оказывается, расторопнее наших местных властей. Только, видите ли, есть вещи, о которых лучше не знать. И люди, с которыми лучше не ссориться. Я-то ладно, я старый циник, меня не жалко. А вот вы человек молодой, у вас служба, карьера, будущее. К чему вам эти покойники? Живите себе и радуйтесь.
— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Шубин. — Лучше ответьте на один вопрос. Если вы заставили Кнабе молчать, то кто заставил вас самого участвовать в этой истории? И кто заплатил вам за дуэль?
Зарецкий посмотрел на него с недоброй усмешкой.
— Вы, сударь, слишком много себе позволяете. У вас есть слова лекаря, но нет ни одного доказательства, что я получил деньги.
— Я пока ничего не утверждаю. Я спрашиваю.
Хозяин некоторое время молчал. Он вновь взял чашку, сделал глоток и поставил ее на стол. Взгляд его скользнул к дверям, затем остановился на Шубине.
— А если я отвечу, вы запишете мои слова?
— Если вы желаете дать показания, я обязан буду их записать.
— Нет, сударь. В таком случае я предпочту молчать.
— Как вам угодно. Но молчание не отменит того, что уже известно.
Зарецкий усмехнулся, однако усмешка вышла не столь уверенной, как прежде. Он откинулся в кресле, посмотрел на карты, лежавшие перед ним, и вдруг заговорил — сначала медленно, с заметными паузами, затем все быстрее, словно решил покончить с тягостным разговором одним духом.
— Извольте. Только без записи. В декабре ко мне приехал один человек из Петербурга. Лица его я толком не разглядел, да и не старался: дорожный плащ, шляпа надвинута на глаза, воротник поднят до самых ушей. Говорил он тихо, с хрипотцой, как человек, привыкший отдавать приказания. Сказал, что мне надлежит обеспечить исход одного дела. Я спросил, какого именно. Он отвечал: «Ваш сосед Онегин скоро поссорится с другим вашим соседом, Ленским. Вы станете секундантом. Все должно кончиться смертью последнего. Никаких неожиданностей быть не должно».
Зарецкий умолк, провел пальцем по краю чашки и продолжил:
— В ту пору я был в изрядных долгах. Имение заложено-перезаложено, кредиторы осаждали меня едва ли не каждую неделю. Поэтому я спросил только одно: сколько? Он положил на стол десять тысяч ассигнациями. Десять тысяч, сударь! Для человека в моем положении сумма немалая. Я, разумеется, понимал, что дело нечистое. Но рассудил так: если Онегин сам затеет ссору, стало быть, таков уж промысел. Мое дело маленькое — проследить за формальностями, чтобы все прошло без лишнего шума.
— Иными словами, вы согласились обеспечить смерть Ленского.
— Выражайтесь как вам угодно. Я не нанимался толковать о нравственности. Мне предложили деньги, я принял их. К тому же, — он пожал плечами, — разве я мог знать, чем все окончится? Дуэль есть дуэль. Всякое бывает.
— Но вы знали, чего от вас требуют.
Зарецкий не ответил. Он выпил еще немного пунша.
— Тот же человек приехал за день до дуэли, — продолжил он наконец. — Ночью. При нем был фонарь. Он сказал: «Сделайте так, чтобы у Ленского не было шанса». И дал еще пять тысяч.
— Значит, это вы ходили с фонарем в ночь перед дуэлью?
— Я. А что же, по-вашему, мне следовало послать вместо себя лакея? Я проверил пистолеты. Убедился, что все сделано как надо.
Шубин не сразу ответил. Он смотрел на Зарецкого, стараясь не выдать внезапного внимания, с каким услышал последние слова. До сих пор тот говорил о деньгах, о поручении и о собственной роли секунданта. Но проверка пистолетов в ночь перед поединком означала нечто иное. Шубин хотел задать следующий вопрос, однако удержался: Зарецкий уже и без того сказал больше, чем намеревался.
— И вы полагаете, что пятнадцать тысяч ассигнациями оправдывают все это? — спросил он наконец.
— Я ничего не оправдываю, сударь. Я объясняю, как было дело.
Шубин поднялся. Гнев, до сих пор сдерживаемый усилием воли, подступил к горлу, но он не позволил ему овладеть собой. В подобные минуты ему всегда казалось особенно важным не повышать голоса.
— Вы, господин Зарецкий, не просто нарушили обязанности секунданта. Вы сознательно содействовали убийству человека. И за это вам придется отвечать.
Зарецкий посмотрел на него с выражением, в котором смешались усталость, жалость и плохо скрываемое любопытство.
— Сударь, вы, верно, не понимаете, с кем пытаетесь тягаться. Тот, кто велел извести Ленского, — не какой-нибудь злодей из куртуазных романов. За ним стоят люди, положение коих в Петербурге куда выше вашего. И ваше усердие по службе может окончиться весьма печально. Не всякая правда полезна тому, кто вздумает ее отыскивать.
Шубин молчал. Перед ним сидел человек, который еще недавно шутил, предлагал выпить и рассуждал о карточной игре, а теперь предупреждал его о силах, способных уничтожить не только его служебное положение, но, быть может, и саму его жизнь. Зарецкий, очевидно, боялся этих людей. И, судя по всему, боялся куда сильнее, чем самого Шубина.
— Благодарю вас за заботу о моей скромной персоне, — произнес Шубин наконец. — Однако намерен довести дело сие до конца.
— Вот как... — Зарецкий усмехнулся. — Впрочем, этого следовало ожидать. Вы, господин Шубин, должно быть, принадлежите к тем людям, которые ратуют за правду и полагают, будто она всегда должна восторжествовать. Но смею вас уверить: не всякому, кто отыщет правду, суждено долго ею пользоваться.
— Это угроза?
— Помилуйте, сударь, какое мне дело вам угрожать? Я лишь предостерегаю. Бросьте это расследование. Напишите рапорт, что дуэль была нелепой случайностью, и возвращайтесь в Петербург. Я уж позабочусь, чтобы мое признание осталось между нами. А нет — пеняйте на себя.
— Прощайте, господин Зарецкий. Надеюсь, в следующий раз наш разговор состоится при иных обстоятельствах.
Шубин направился к двери. За спиной его послышался негромкий смешок.
— Так не прощайте, сударь! Au revoir, как говорят французы. До скорого!
Шубин не обернулся. Скворец в клетке вдруг пронзительно заверещал, словно вторя хозяину.
Выйдя на крыльцо, Шубин остановился и глубоко вздохнул. Над прудом уже поднимался вечерний туман; в его белесых клубах постепенно исчезали очертания старых ив. Прошка, ожидавший у кареты, вопросительно посмотрел на барина.
— Домой, — коротко сказал Шубин. — То есть в усадьбу Лариных.
Он сел в карету и захлопнул дверцу. Лошади тронулись, колеса заскрипели по размокшей дороге. Шубин откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.
Признание Зарецкого многое объясняло, но не давало ответа на главный вопрос. Теперь Шубин знал, что смерть Ленского была оплачена. Но имя заказчика оставалось неизвестным. Неясным было и то, почему этот человек так настойчиво добивался гибели молодого помещика.
Слова Зарецкого о людях, стоящих за ним, не выходили у Шубина из головы. Он не сомневался, что услышанное заслуживает самого пристального внимания, однако понимал и другое: пока это было лишь признание, сделанное без свидетелей и от которого Зарецкий при случае мог отказаться. Для продолжения расследования требовались независимые подтверждения — документы, письма, показания тех, кто знал Ленского и мог рассказать о его последних месяцах.
Карета свернула на дорогу к усадьбе Лариных. Шубин открыл глаза и посмотрел в окно. Сумерки сгущались над полями. Он подумал о найденном шомполе, о словах Кнабе, о человеке с фонарем, который приходил к месту дуэли ночью. Теперь все эти разрозненные обстоятельства начинали соединяться, но оставалось понять, кто и ради чего свел их воедино.
Некоторое время они ехали молча. Дорога шла между полями, за которыми уже сгущались сумерки. Прошка, сидевший рядом с кучером, вдруг обернулся к дверце кареты.
— Барин, пока я вас ожидал у дома Зарецкого, тут один человек подходил.
Шубин приоткрыл глаза.
— Какой человек?
— Незнакомый. Спрашивал, долго ли мы еще пробудем. Я ответил, что не знаю. Он вроде бы хотел еще что-то спросить, да передумал. Постоял немного у ворот и ушел.
— Как выглядел?
— Да обыкновенно, барин. В плаще, шляпа на глаза надвинута. Я и не придал значения. Мало ли кто у такого дома бывает.
Шубин помолчал. Он мог бы расспросить Прошку подробнее, но понимал, что тот едва ли заметил что-нибудь существенное. Незнакомец мог быть слугой, посыльным или случайным посетителем. Впрочем, странным было само его любопытство к экипажу, ожидавшему у ворот.
— В следующий раз не вступай с такими людьми в разговор, — сказал он наконец. — И постарайся запомнить, кто подходит к нашей карете.
— Слушаю, барин.
Шубин снова откинулся на спинку сиденья. Предупреждение Зарецкого вспоминалось теперь с неприятной отчетливостью. Он не собирался придавать случайному разговору больше значения, чем тот заслуживал, но и забывать о нем не хотел. Возможно, незнакомец не имел к расследованию никакого отношения. Возможно, кто-то просто заинтересовался приезжим чиновником. Однако впервые за время поездки Шубин подумал, что его присутствие в этих местах может быть известно не только тем, с кем он беседовал открыто.
Глава пятая. Няня Филиппьевна и пропавшие письма
На следующий день Шубин снова отправился в имение Ленского. Утро выдалось пасмурное, с низкими облаками, цеплявшимися за верхушки берез, и мелким моросящим дождем, который превратил дорогу в вязкое месиво. Прошка, правивший лошадьми, то и дело нахлестывал их, но карета все равно двигалась медленно, с пробуксовкой, а колеса оставляли в глине глубокие колеи, тотчас наполнявшиеся мутной водой.
Старый Захар встретил его у ворот, мокрый, в старом засаленном кафтане. Узнав, что гость желает еще раз осмотреть дом, он закивал и поспешил отпирать двери. В доме было по-прежнему пусто и гулко; шаги отдавались эхом в комнатах, где еще недавно звучал голос молодого хозяина. На полу виднелись следы чужих сапог. Шубин присел, внимательно рассмотрел отпечатки, провел пальцем по размокшей грязи. Определить, кому принадлежали эти сапоги и когда их оставили, было невозможно. Следы могли остаться и после прежнего обыска. Он поднялся и прошел прямо в кабинет.
В кабинете пахло сыростью и запустением. Шубин принялся методично, ящик за ящиком, полка за полкой, осматривать все, что осталось после обыска. Под ногами хрустела штукатурка, осыпавшаяся с потолка; в углу, у печи, валялись обрывки перегоревшей бумаги. Кто-то сжигал документы прямо здесь, не дожидаясь, пока угли остынут. Шубин поднес один из обрывков к свету, но буквы не проступали: бумага выгорела почти дочерна. Он положил обрывок на прежнее место и продолжил осмотр.
Его интересовали бумаги, которые Захар успел упрятать в подпол. Спустившись по скрипучей деревянной лестнице в сырой полумрак, Шубин зажег свечу и огляделся. За бочками, где Захар прежде показал ему тайник, стоял тяжелый сундук с большим замком. Он оказался не заперт. Шубин поднял крышку, и изнутри пахнуло старой бумагой, плесенью и сухими тряпками, которыми было переложено содержимое.
Внутри, среди вороха счетов, хозяйственных книг и старых календарей, лежала связка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. Почерк на конвертах был женский — округлый, с завитушками. Судя по всему, писала Ольга Ларина. Шубин пробежал несколько писем глазами: Ольга рассказывала о новых шляпках, о балах у соседей, о том, что маменька опять сердится, и о том, как она скучает по своему «милому Володе». Ничего существенного для расследования в этих посланиях не было — обычная переписка юной барышни с женихом. Шубин отложил их в сторону.
И тогда, на самом дне сундука, под кипой пожелтевших газет, он обнаружил еще один конверт.
Бумага была плотная, дорогая, с водяным знаком в виде двуглавого орла. Сургучная печать оказалась сломана: Ленский, очевидно, вскрыл письмо, но на уцелевшем куске сургуча еще можно было различить гербовый оттиск. Герб и качество бумаги наводили на мысль об официальном происхождении послания, однако сами по себе еще ничего не доказывали.
Шубин осторожно извлек письмо из конверта и развернул. Текст был краток, но содержание его заставило следователя нахмуриться. Он поднес лист к свече и принялся читать, водя пальцем по строкам:
«Любезный Владимир!
Надеюсь, что письмо сие найдет Вас в добром здравии. Я пишу Вам по поручению людей, коим Вы небезызвестны. Они полагают, что настало время, когда Ваше имя могло бы послужить общему благу. Ожидаются обстоятельства, при коих многие взоры обратятся к Вам. Не настаиваем на получении ответа немедленно, но подумайте о том, что может быть уготовано Вам. Ежели Вы согласны, Вам надлежит прибыть в столицу для переговоров. Ежели нет, уничтожьте сие письмо и забудьте о нем».
Шубин перечитал письмо трижды. Эту привычку он выработал за годы службы, стремясь удерживать в памяти содержание важных бумаг и документов. Затем перевернул лист, посмотрел на оборот — тот был чист. На конверте не оказалось ни имени, ни адреса отправителя. Только бумага с водяным знаком, печать и несколько уклончивых фраз.
«Обстоятельства, при коих многие взоры обратятся к Вам»... «Прибыть в столицу для переговоров»... Все это звучало как намек на некое предприятие, в которое неизвестные лица пытались вовлечь Ленского. Но что именно им требовалось от молодого помещика? И почему его имя могло послужить «общему благу»? Письмо не давало ответа ни на один из этих вопросов.
Шубин вспомнил слова Милорадовича и невольно задумался: не имело ли это послание отношения к тому делу, о котором генерал-губернатор предпочитал не распространяться? Впрочем, пока это было лишь предположением. Ни отправителя, ни тех людей, от чьего имени он писал, установить не удавалось.
Шубин спрятал письмо в саквояж, застегнул пряжку и поднялся по лестнице наверх. Дождь за окном усилился; струи воды бежали по стеклу, искажая очертания берез. Он остановился у окна, глядя на мокрый сад, и снова подумал о найденном послании. Почему Ленский, прочитав его, не уничтожил письмо, как велел неизвестный отправитель, а сохранил, спрятал на дне сундука под газетами? Значит ли это, что оно показалось ему важным? Или он намеревался вернуться к нему позднее?
Ответов не было. Шубин продолжил осмотр дома, но больше ничего примечательного не нашел: только старые счета, книги, хозяйственные записи. Судя по всему, прежний обыск провели основательно. Бумаги, которые могли представлять интерес, либо вывезли, либо сожгли. Уцелело лишь то, что Захар успел спрятать в подполе.
Шубин вышел на крыльцо, вдохнул сырой воздух и направился к людской избе, где жила няня Филиппьевна.
Изба стояла на отшибе, за барским садом, окруженная огородом, на котором росли капуста, репа и подсолнухи, мокрые и поникшие под дождем. У порога грелся черный кот, лениво щурившийся на сырость. Он проводил Шубина потухшим взглядом и снова закрыл глаза. Шубин поднялся на крыльцо и постучал в дверь.
— Кто там? — донесся изнутри глуховатый, старушечий голос.
Шубин переступил порог. Внутри было тепло и сухо. В углу, под образами, теплилась лампадка, и лики святых, потемневшие от времени, смотрели со стен строго и милостиво. На лавке, перед прялкой, сидела старуха — маленькая, сухая, как прошлогодняя щепка, с лицом, изрезанным морщинами, точно старая географическая карта. На голове ее, по старинному обычаю, красовалась кичка, прикрытая темным платком; на плечах была душегрея на заячьем меху, хотя в избе и без того стояло тепло. Веретено мерно крутилось в ее пальцах.
— Здравствуй, хозяйка.
Старуха подняла глаза, поглядела на него, потом снова опустила их на веретено.
— И тебе здравствовать, барин. Садись, коли пришел. Филиппьевной меня кличут. Слыхала, спрашивали про Володю.
— Спрашивали, — подтвердил Шубин, присаживаясь на лавку напротив. — Ты его с детства знала?
— Знать-то знала, — ответила старуха, не останавливая веретена. — Я за им с малых лет ходила. Привезли его в дом, когда он еще маленький был — ну, совсем младенец. Барин Аркадий Петрович тогда еще живой был, царствие ему небесное. Велел мне за им смотреть, кормить, пеленать. Я и смотрела. Все годы, до самого конца. Хороший был мальчик. Тихий, ласковый. Он меня, бывало, няней звал. Стихи читал, когда подрос. Я ничего в них не понимала, а слушать любила. Голос у него был хороший, спокойный, как у отца его, покойного барина. Тот тоже, бывало, сядет у окна, читает вслух, и в доме будто светлее становится. Володя в него пошел. И лицом, и повадкой.
Шубин слушал, не перебивая. Веретено мерно жужжало, нить ложилась на шпулю ровными рядами. Старуха говорила неторопливо, с паузами, словно рассказывала давнюю историю.
— А письма ему приходили? — спросил он, когда она замолчала. — Из Петербурга?
— Как не приходить, — кивнула старуха. — Часто. Бывало, по два, по три за неделю. Из города привозили. Володя их читал, а потом в печи сжигал. Все до единого. Я не знаю, что в них было. Я грамоты не разумею. Только видела: после тех писем он хмурый становился. Сидел у окна, молчал, глядел в сад, будто кого-то ждал. Бывало, спрошу: «Ты чего, Володя?» А он отмахивается: «Ничего, няня. Так, мысли». И больше ничего. Я не спрашивала. Наше дело маленькое — за барином ходить, а не в дела его соваться.
— А ты не помнишь, когда он особенно хмурился? Может, после каких-то писем сильнее, чем после других?

