Читать книгу Дело помещика Ленского (Андрей Воронцов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Дело помещика Ленского
Дело помещика Ленского
Оценить:

5

Полная версия:

Дело помещика Ленского

— Поэзия не объясняет обстоятельств смерти, сударыня. Для этого существуют свидетели, документы и факты.

— А если свидетели молчат? Если документы исчезли? Если люди предпочитают помнить только то, что им удобно?

Шубин чуть приподнял брови.

— Тогда приходится искать то, что они не сумели или не захотели скрыть.

В комнате на несколько мгновений воцарилась тишина. За окном ветер шевельнул ветви сирени, и тени от них скользнули по стеклу.

— Вы подозреваете скрытую заинтересованность Онегина? — спросила Татьяна.

— Я никого не подозреваю заранее. Это было бы дурным началом расследования. Но исключать кого-либо только потому, что его вина кажется окружающим очевидной или, напротив, невозможной, я не намерен.

— Вы, вероятно, услышите, что когда-то я была привязана к Евгению.

Шубин не ответил, предоставляя ей возможность продолжить.

— Это было давно. Я не стану отрицать своего прошлого, но оно не дает мне оснований ни оправдывать его, ни обвинять. Если вы рассчитываете, что мои прежние чувства заставят меня скрывать от вас что-либо, то ошибаетесь.

— Я не собирался ставить под сомнение вашу откровенность, сударыня.

— И все же вы должны знать: я не стану лгать ради Евгения. Но и обвинять его без доказательств не позволю.

Шубин посмотрел на нее с новым интересом. В ее голосе не было ни девичьей обиды, ни желания оправдаться. Скорее, это была попытка установить границу, за которую она не собиралась никого пускать.

— Вы можете оказаться мне полезны, сударыня, — сказал он. — Если вспомните что-либо, что покажется вам важным, я буду признателен, если вы сообщите мне.

— Я постараюсь. Но и вы должны кое-что понять: Владимир был не просто молодым человеком, погибшим на дуэли. У него были свои мысли, свои надежды, свои тайны. И если вы хотите узнать, отчего он умер, вам придется узнать, кем он был на самом деле.

— Именно за этим я и приехал.

Татьяна поднялась и положила книгу на стол.

— Тогда, быть может, мы еще поговорим, господин Шубин.

Она поклонилась и вышла из гостиной. Шубин остался у портретов, но теперь уже не смотрел на них. Ему казалось, что в этом доме он встретил первого человека, который не только скорбит о Ленском, но и действительно хочет понять, что с ним произошло.

Дневник Татьяны

[июнь 1821]

Сегодня у нас появился необычный гость из Петербурга. Маменька уверена, что он приехал по делам земского суда и потому называет его ревизором. Но я почти сразу поняла, что это не так. Ревизор не стал бы с таким вниманием расспрашивать о Володе и рассматривать каждое слово, произнесенное за обедом, словно в нем скрывается какой-то смысл.

После ужина я спросила его прямо. Он сперва пытался уклониться от ответа, но затем признался, что служит при Министерстве юстиции и приехал расследовать обстоятельства смерти Владимира.

Стало быть, дело о дуэли все-таки не забыто. Мне казалось, что после той страшной зимы никто уже не станет возвращаться к случившемуся. Все решили, что Володя погиб из-за ссоры с Онегиным, и этого оказалось достаточно. Так легче жить: назвать случившееся несчастьем, похоронить погибшего и больше не задавать вопросов.

Но господин Шубин, кажется, не намерен довольствоваться этим объяснением.

Он говорил спокойно, без лишних слов, и все же я почувствовала, что он приехал не напрасно. У него есть основания сомневаться в том, что нам рассказывали. Какие именно — он не сказал.

Я упомянула Евгения. Не знаю, зачем мне понадобилось объяснять, что прежние чувства давно прошли. Вероятно, я боялась, что Шубин сочтет меня пристрастной и не поверит моим словам. Но я не хочу ни защищать Евгения, ни обвинять его. Я слишком хорошо помню то, что было, чтобы позволить прошлому распоряжаться моими мыслями теперь.

Володя... Как странно писать это имя после стольких месяцев. Иногда мне кажется, что я помню его голос лучше, чем лица тех, кто был рядом с ним в последние дни. Он говорил о свободе, о справедливости, о каких-то важных вещах, которые тогда казались мне слишком отвлеченными. Теперь я думаю, что мы, возможно, знали о нем гораздо меньше, чем нам представлялось.

Господин Шубин обещал искать правду. Не знаю, можно ли ему доверять, но, пожалуй, впервые после смерти Владимира у меня возникло чувство, что кто-то действительно хочет услышать, что произошло.

И все же мне тревожно. Если он найдет то, что ищет, не окажется ли правда страшнее нашего незнания?

C'est étrange. Я давно не думала о Володе с такой ясностью.

Глава третья. Анатомия выстрела

Утро следующего дня выдалось ясным и нежарким. Легкая дымка еще держалась над прудом, смягчая очертания деревьев и дальних построек, а из открытого окна доносился запах цветущей липы. Шубин проснулся рано, по своей петербургской привычке, и некоторое время лежал, глядя в потолок. По нему медленно двигался солнечный зайчик, отраженный от воды. В доме было тихо; лишь изредка доносились голоса прислуги да стук поленьев в печи, которую Палашка растопила еще до рассвета.

Одевался Шубин обстоятельно, не торопясь. Он предпочитал, чтобы каждая вещь находилась на своем месте, и не любил начинать день с поисков пропавшей пуговицы или шейного платка. Прошка, уже успевший вычистить сюртук и панталоны барина, помог ему одеться. С платком, повязанным узлом, который в Петербурге именовали «фон Бюлов», дело, как обычно, обстояло сложнее: денщик дважды принимался поправлять складки, пока Шубин не остался доволен. Наконец, взглянув в мутноватое зеркало над рукомойником, надворный советник убедился, что выглядит вполне пристойно для человека, которому предстояло заниматься делами в уездной глуши.

За завтраком, состоявшим из яичницы с ветчиной, творожников со сметаной и кофе с цикорием, он сообщил Прасковье Андреевне, что намерен осмотреть имение покойного Ленского и место дуэли.

— К мельнице, стало быть, поедете? — переспросила хозяйка. — Там, где это несчастье случилось?

— Именно туда, сударыня.

Прасковья Андреевна перекрестилась.

— Тогда велю позвать Захара. Он еще при прежнем барине служил и знает здешние места лучше любого землемера. Да и о Владимире, пожалуй, расскажет побольше иных.

Захар оказался сухоньким старичком лет семидесяти, в залатанном зипуне и стоптанных сапогах. Лицо его, сморщенное и коричневое, напоминало печеное яблоко. Он почтительно поклонился, сдернув с головы облезлый картуз, и повел Шубина к имению Ленского.

Дом стоял в трех верстах от усадьбы Лариных, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на березовую рощу и извилистую речку Студенку. Некогда это было вполне благополучное поместье: небольшой господский дом с белыми колоннами и мезонином, ухоженный сад, хозяйственные постройки. Отец покойного, Аркадий Петрович Ленский, по словам Захара, был человеком бережливым, но со вкусом и на обустройство усадьбы денег не жалел.

Теперь дом стоял заколоченный. В нескольких окнах не хватало стекол, на крыльце темнели следы грязи, а сад успел зарасти сорняком. На ступеньках грелся старый рыжий кот, с таким равнодушием взиравший на посетителей, словно хозяин всего лишь отлучился по делам и должен был вернуться с минуты на минуту.

Захар отпер скрипучую дверь и провел Шубина внутрь. В прихожей пахло пылью и запустением. Мебель частью вывезли, частью растащили; в гостиной остался только опрокинутый диван с протертой обивкой да несколько стульев. В кабинете, однако, уцелело больше. На дубовом столе лежали книги — Шиллер, Гете, Кант, все в кожаных переплетах с золотым тиснением. На подоконнике стоял глиняный горшочек с засохшей розой. На полках виднелись обрывки бумаг, оставшиеся после обыска.

— Бумаги-то господа из земского суда забрали, — пояснил Захар. — Все, что на столах да в шкафах лежало, перерыли, в сундуки сложили и увезли. А что не надобно было, то я сберег. Молодой барин все писал чего-то, переводил. Ночами свечи жег, бывало, до самого утра. Жалко мне стало — вот и спрятал.

— Где же спрятал?

— В подполе, ваше благородие. Там, за кадушками. Кто ж станет в соленьях бумаги искать?

Шубин спустился по шаткой лестнице. В глубине подвала, за кадушками и мешками с крупой, стоял окованный железом сундук. Внутри, аккуратно переложенные чистыми тряпицами, лежали тетради, письма и счета. Видно было, что Захар не просто бросил их на хранение, а старался уберечь от сырости и мышей.

Шубин перебрал несколько бумаг. Среди них нашлись тетради со стихами на русском и немецком языках. Почерк был летящий, местами нервный. Встречались подражания Шиллеру, элегии, сонеты, посвященные некой «О.Л.», в которой Шубин без труда угадал Ольгу Ларину. Но рядом со стихами лежали и другие записи: политические эпиграммы, рассуждения о свободе, тирании и необходимости просвещения. Некоторые выражения были достаточно смелыми даже для человека, жившего вдали от столицы.

Он отложил тетради в сторону.

— Это все ты сохранил? — спросил он Захара.

— Все, что в сундук поместилось. Молодой барин мне ничего не велел, а я сам. Бумага ведь тоже денег стоит, да и память о человеке.

— Ты поступили разумно, Захар. Пока никому не говори о сундуке и о том, что я здесь нашел.

Старик испуганно взглянул на него.

— Да я никому, ваше благородие. Мне чужого не надобно.

Шубин распорядился, чтобы Захар пока оставил бумаги на прежнем месте. Забрать их немедленно означало бы привлечь ненужное внимание, а ему еще предстояло разобраться, какие именно документы могли иметь отношение к смерти Ленского.

От усадьбы до старой мельницы было около версты. Дорога шла между полями, затем поворачивала к березовой роще и спускалась к речке. Шубин шел не спеша, вдыхая запах нагретой земли и полыни. После петербургской духоты и бесконечных служебных разговоров эта тишина казалась почти непривычной. На мгновение он подумал, что мог бы остаться здесь на несколько дней, не торопясь никуда и не разбирая чужих тайн. Но мысль эта показалась ему несвоевременной, и он поспешил от нее отделаться.

Мельница стояла на пригорке, приземистая, почерневшая от времени и дождей. Ее крылья давно не двигались; одно обломилось у основания и лежало в траве, заросшее диким хмелем. У ворот Шубина встретил мельник Данила, отставной солдат лет шестидесяти, с обветренным лицом и трубкой в зубах.

— Бог в помощь, — сказал Шубин. — Ты, стало быть, Данила?

— Он самый, ваше благородие. Данила, сын Петров. Только мельница с зимы не работает. Крылья, вишь, поломало, а чинить некому.

— Я к тебе не по мельничному делу. Говорят, здесь неподалеку дуэль была. В январе.

Старик перестал перекладывать трубку из одного угла рта в другой и посмотрел на гостя внимательнее.

— Была, ваше благородие. Как не быть. У трех сосен, вон там, за речкой. Я все своими глазами видел.

— Тогда покажи место и расскажи, что помнишь.

Данила повел его к пологому склону, спускавшемуся к реке. Три сосны стояли неподалеку друг от друга, словно отмечая границу небольшой поляны. Земля вокруг давно заросла травой, но кое-где еще угадывались следы прежнего движения. На одном из стволов, примерно на высоте человеческого роста, темнела старая царапина.

— Здесь, — сказал мельник и указал на землю. — Тут стоял тот, чернявый барин, Онегин, кажись. А напротив — молодой барин, Ленский. А посредине был Зарецкий, секундант, то есть. Я вон там, за поленницей, спрятался, чтобы меня не заметили. Мороз стоял крепкий, градусов двадцать, пожалуй. Но я все равно смотрел.

— Почему же ты спрятался? — спросил Шубин.

— Да не мое это дело было, ваше благородие. Увидели бы — прогнали. А мне самому любопытно стало, чем все кончится.

Шубин достал записную книжку и карандаш.

— Рассказывай по порядку. Кто приехал первым?

— Онегин с Зарецким. В санях. Лошади добрые, вороные, в яблоках. С собой ящик привезли с застежками. Поставили прямо на снег. Зарецкий потом шагами место отмерял. Долго мерил, туда-сюда ходил, будто боялся ошибиться.

— А Ленский?

— Позже приехал. Сани у него попроще, лошади взмыленные — видать, гнал. Вылез, огляделся и замер.

— Испугался?

Данила задумался, посасывая погасшую трубку.

— Не знаю, ваше благородие. Страх у людей разный бывает. Я на своем веку всяких повидал: и кто дрожит, и кто хорохорится, и кто для храбрости выпьет. А этот словно не здесь находился. Идет, а сам будто никого не видит. Глаза в одну сторону смотрят, на дорогу. Зарецкий ему что-то говорит, а он словно не слышит.

— На дорогу?

— Да. Все туда глядел. Будто кого-то ждал.

— Ты уверен, что он именно ждал?

— Уверен я только в том, что видел, ваше благородие. А что у него на уме было — того не знаю. Может, и вправду кого ожидал. Может, просто задумался. Но мне тогда показалось странным.

— И никто больше не приехал?

— Никто. Зарецкий ящик открыл. Потом пистолеты вынули.

— Ленский сам взял оружие?

— Взял. Только держал его как-то чудно. Не вперед стволом, а вверх поднял. Я еще подумал: неужто в воздух стрелять станет? Не хочет, стало быть, крови.

— А второй?

— Тот шел прямо на него. Пистолет держал перед собой. Шел ровно, не торопясь. И не опустил оружия.

— До какой отметки он дошел?

Данила показал на место, где, по его словам, проходила черта, обозначенная Зарецким.

— Вот до этой. Перешел ее и дальше пошел. Я тогда еще удивился: разве так положено? А он не остановился. И выстрелил.

— Ленский в это время держал пистолет так же, как прежде?

— Так и держал, стволом вверх. Потом раздался выстрел, и молодой барин упал на спину. Руки раскинул. Я сразу понял, что он убит.

— Он успел выстрелить?

— Нет, ваше благородие. По крайней мере, я выстрела от него не слышал. Да и дым был только от одного пистолета, от того, что у Онегина в руке.

Шубин сделал пометку.

— Что было потом?

— Зарецкий подошел к Ленскому, наклонился над ним. Долго так стоял. Потом поднялся и, вроде, сказал: «Готов». Тот постоял еще немного, словно не знал, что делать, потом бросил пистолет на снег и пошел к саням. Не оглянулся. Зарецкий еще побыл возле убитого, а после тоже уехал.

— Ты видел, чтобы кто-нибудь проверил, жив ли Ленский?

— Зарецкий наклонялся. Что он там делал, не разглядел. Но когда сказал «готов», стало ясно, что не живой.

— А тело оставили здесь?

— До вечера, кажется, лежало. Потом приехали люди, забрали.

Шубин записал последние слова и на некоторое время замолчал. Показания Данилы были важны, но он понимал, что свидетель видел происходившее издалека, в мороз, из-за поленницы. Отдельные подробности могли стереться в памяти или смешаться с тем, что он услышал позднее. Следовало проверить каждую из них.

— Еще один вопрос. Ты не замечал, чтобы кто-нибудь приходил сюда накануне дуэли?

Мельник поскреб затылок.

— Самого человека не видел. А вот огонек видел.

— Какой огонек?

— Ночью, перед дуэлью. Я в сторожке лежал, спать не мог — кости ломило. Слышу: кто-то идет по снегу. Подошел к окну, гляжу — фонарь. Человек с фонарем направился прямо к соснам. Там остановился, потом будто прошелся вокруг. Я окликать не стал. Кто ж в такую пору по морозу ходить станет без нужды? А потом огонек пропал.

— Ты видел, куда он ушел?

— Нет. За деревьями уже не разглядишь. Я еще немного подождал, а потом лег. Все думал, что ему понадобилось на месте, где утром должны были стреляться.

— Ты никому об этом не рассказывал?

— А кому? Кто бы меня слушал? Да и не хотел я в чужое дело соваться.

Шубин закрыл книжку.

— Хорошо. Если вспомнишь что-нибудь еще, передай через Захара. И никому пока не говори, о чем мы беседовали.

Он достал кошелек и вынул полтину.

— Возьми. За беспокойство.

Данила снял шапку и поблагодарил. Но, прежде чем Шубин успел направиться обратно, мельник вдруг вспомнил о чем-то.

— Постойте, ваше благородие. Есть тут еще одна вещица. Может, вам пригодится.

Он отвел Шубина за мельницу, к зарослям крапивы и прошлогодней листвы. Там, возле старой бревенчатой стены, лежал проржавевший металлический стержень.

— Нашел я его наутро после дуэли. В снегу лежал. Сначала думал, железка какая, а потом разглядел — шомпол, должно быть. От пистолета али от ружья, не знаю. Забрал, да так и бросил здесь. Может, кто обронил.

Шубин поднял находку. Это действительно был шомпол, хотя и необычный. На одном конце виднелась мелкая резьба, другой был покрыт ржавчиной и темными следами масла. Он внимательно осмотрел металл, стараясь не стереть возможные следы, завернул находку в платок и убрал в саквояж.

— Ты хорошо сделал, что сохранил его, Данила.

— Да я и сам не знал, зачем он мне. Все думал: вдруг кому понадобится.

— Возможно, так оно и есть.

Обратно в усадьбу Шубин возвращался молча. Перед ним постепенно складывалась картина, в которой пока не хватало слишком многих частей. Ленский, по словам мельника, не проявлял ни гнева, ни обычного для дуэлянта волнения. Он смотрел на дорогу, словно ожидал кого-то. Пистолет держал стволом вверх и, судя по словам Данилы, не выстрелил. Онегин же явно нарушил правила дуэли, пересек условную черту и произвел выстрел.

Но Шубин не спешил делать выводы. Данила мог ошибаться, память могла подвести его, а найденная железка вовсе не обязательно имела отношение к дуэли. Нужны были другие свидетельства — прежде всего заключение лекаря, производившего вскрытие.

Карл Иванович Кнабе жил в небольшом доме на окраине уездного городка, в пяти верстах от имения Лариных. Дом был чистенький, с палисадником, где росли анютины глазки и лекарственная ромашка. Шубин нашел его без труда. На стук вышел сам хозяин — невысокий, плотный немец лет пятидесяти, с округлым лицом и беспокойными глазами. Он был одет в домашнюю куртку поверх рубашки, а в руке держал трубку с длинным чубуком.

— Герр Кнабе? — спросил Шубин, выходя из кареты и предъявляя предписание. — Надворный советник Шубин, из Петербурга. Я расследую обстоятельства смерти господина Ленского. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Кнабе взглянул на бумагу и заметно побледнел.

— Я уже давал показания, — пробормотал он. — Все, что знал, сообщил господам из земского суда. Больше мне нечего добавить.

— Возможно, вы сообщили не все, герр Кнабе. Позвольте поговорить в вашем кабинете.

Лекарь посторонился, пропуская гостя.

Кабинет был обставлен скромно, но с заметной заботой о порядке. На полках стояли книги на немецком языке — труды Гуфеланда и других известных врачей. Рядом находились склянки с лекарственными настойками, подписанные аккуратным почерком. На столе лежал анатомический атлас, возле него — несколько хирургических инструментов. В комнате пахло камфорой, сушеными травами и лекарственными снадобьями.

Шубин сел, раскрыл записную книжку и посмотрел на хозяина.

— В заключении о вскрытии господина Ленского сказано: «Рана имеет входное отверстие правильной круглой формы, края опалены порохом». Вы сами производили вскрытие?

— Да, господин советник. Собственноручно. Все было записано с моих слов.

— И вы подтверждаете, что вокруг входного отверстия имелись следы порохового ожога?

— Подтверждаю. Я видел их.

— Тогда позвольте спросить: как вы объясняете эти следы? При обычной дуэльной дистанции пороховые газы не должны были обжечь кожу. Подобное бывает, когда выстрел произведен с близкого расстояния. Возможно, даже почти в упор.

Кнабе отвел глаза.

— Я не могу сказать, с какого расстояния стреляли. Я не присутствовал при самой дуэли.

— Разумеется. Но вы осматривали тело и могли установить, что характер ранения не вполне согласуется с обычным выстрелом от барьера.

— Я записал то, что видел.

— Не все, что видели, герр Кнабе, вы сообщили в своем заключении. Почему?

Лекарь тяжело опустился на стул. Некоторое время он молчал, поглядывая то на Шубина, то на анатомический атлас.

— Господин советник, я человек мирный. У меня семья, дети. Я не желаю вмешиваться в дела господ.

— Я не спрашиваю, желаете ли вы вмешиваться. Я спрашиваю, кто заставил вас умолчать об обстоятельствах смерти Ленского.

Кнабе судорожно сглотнул.

— Никто не заставлял...

— Тогда вы сами решили скрыть часть заключения?

— Я...

— Герр Кнабе, — голос Шубина оставался ровным, но в нем появилась жесткость. — Если вы станете отрицать очевидное, мне придется считать, что вы намеренно препятствуете расследованию. Поверьте, это положение для вас куда менее удобное, чем откровенный разговор.

Лекарь закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули.

— Господин Зарецкий, — прошептал он наконец. — Это он приходил ко мне.

Шубин не перебивал.

— На другой день после дуэли, вечером. Уже стемнело. Он вошел без стука, сел вот на этот стул и сказал, что мне надлежит переписать заключение. Не упоминать подробностей ранения, не говорить о направлении выстрела и не делать никаких выводов. Только записать, что господин Ленский умер от огнестрельной раны, полученной на дуэли.

— И вы согласились?

— Он положил на стол сто рублей ассигнациями. Но дело было не только в деньгах. Он сказал, что у меня есть жена, дети, дом и аптека. И что все это может сгореть, если я стану проявлять излишнее усердие. У меня ведь деревянный дом, господин советник. И аптека рядом. Я испугался.

— Вы изменили первоначальное заключение?

— Я не написал всей правды. — Кнабе поднял голову. — Но того, что было в ране, я не выдумывал. Опаление действительно имелось. Я видел его собственными глазами. Я только не стал объяснять, что это может означать.

— А в первоначальных заметках ваши наблюдения сохранились?

Лекарь помедлил.

— Не знаю. Я делал записи, когда производил вскрытие. Потом составил заключение. Черновые листы, кажется, остались у меня. Но я не уверен...

— Их необходимо найти.

Кнабе поднялся, подошел к шкафу и достал из ящика несколько сложенных бумаг. Перебрав их, он вынул один лист, исписанный мелким почерком.

— Вот. Это мои заметки. Я не отдал их в земский суд. Не знал, зачем хранить, но выбросить рука не поднялась.

Шубин принял лист и внимательно просмотрел записи. В них действительно содержалось более подробное описание ранения, чем в официальном заключении. Он сложил бумагу и убрал во внутренний карман.

— Этот лист вы сохраните в тайне. И впредь ничего не будете предпринимать без моего ведома. Мне потребуются ваши полные показания о визите Зарецкого.

Кнабе побледнел еще сильнее.

— Он узнает. Он непременно узнает, что я говорил с вами. Тогда мне конец.

— Не торопитесь с выводами. Вы должны понимать: если вы продолжите скрывать обстоятельства смерти человека, то сами окажетесь под подозрением. Но я не собираюсь подвергать опасности вашу семью. Пока вы будете говорить правду и не станете предупреждать Зарецкого о нашем разговоре, я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить вас.

Кнабе опустил голову.

— Я не герой, господин советник. Я всего лишь лекарь.

— От вас и не требуется быть героем. От вас требуется исполнить свой долг.

Лекарь некоторое время молчал, затем подошел к буфету, достал початую бутылку шнапса и два стаканчика.

— Не желаете?

— Благодарю. Я при исполнении.

Кнабе налил себе, выпил залпом и поморщился. Потом вернулся к столу, придвинул чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Я напишу все, как было. Только прошу вас, господин Шубин, не забывайте о моей семье.

— Не забуду.

Лекарь писал долго, то и дело останавливаясь, перечитывая написанное и исправляя отдельные слова. Шубин не торопил его. Когда показания были закончены, он прочитал их, попросил уточнить время визита Зарецкого и сумму денег, а затем сложил лист вместе с первоначальными заметками. Теперь у него имелось не только признание, но и документ, который мог подтвердить слова Кнабе.

Уже в прихожей Шубин задержался и, словно вспомнив о чем-то, обернулся.

— И еще один вопрос, герр Кнабе. Не приходилось ли вам встречать среди здешних помещиков или их знакомых человека, который прихрамывает на левую ногу?

Кнабе задумался, перебирая в памяти знакомые лица.

— На левую? Кажется, у господина Зарецкого есть один знакомый... Я видел его у него однажды. Но не поручусь, что он хромал именно на левую. Он стоял в стороне, с тростью. Фамилии я не знаю.

— Вы помните, когда это было?

— Давно ли? Нет, господин советник, не скажу. Возможно, еще до смерти господина Ленского.

— И вы не знаете, кто этот человек?

— Нет. Простите.

— Ничего. Вы и без того оказали мне большую услугу.

Шубин попрощался с лекарем и вышел из дома. Уже садясь в карету, он еще раз мысленно перебрал полученные сведения. Имя Зарецкого теперь появлялось не только в рассказе Данилы, но и в показаниях Кнабе. Он присутствовал при дуэли, объявил Ленского мертвым, а на следующий день явился к лекарю и потребовал скрыть подробности вскрытия.

bannerbanner