Точка отсчета

– Не очень-то и хотелось – пробубнил Ефим Захарович – Мне старых неприятностей хватило, новых не надо.

Олег, заметим, тоже совершенно не расстроился, узнав, что Берг с ним не желает общаться просто в силу того, что ему была нужнее беседа с его коллегой. В этом дуэте именно она отвечала за реставрацию картин и потому являлась отличным экспертом в области живописи.

– Итак – налив чаю Олегу, женщина уселась за стол и подперла подбородок пухлой рукой – Рассказывай.

– Георг Филипп Ругендас – произнес Ровнин.

– Немецкий мастер семнадцатого века – в тон ему ответила Ольга Алексеевна – Из семьи потомственных художников, «баталист». Не гений, но и не ремесленник, дело свое знал хорошо. В «Эрмитаже» шесть его картин висит, еще пять, насколько мне известно, разбросаны по частным коллекциям. Что еще? Сыновья у него были очень толковые, много новаций в техники офорта, акватинты и меццо-тинто привнесли.

– Это все?

– Олег, ты говоришь слишком мало для того, чтобы я поняла, что ты хочешь от меня узнать.

– Может есть нечто такое, что может заинтересовать мое ведомство?

– А, вот ты о чем – кивнула женщина – Ясно.

Что она, что ее напарник знали о том, кем на самом деле является их гость. И не только это, они были осведомлены о том, что для некоторые обитатели Москвы слово «ночь» пишут с большой буквы. Но оно и не странно. Эти двое работали со старыми вещами, теми, которые прошли сквозь время. А за старым золотом очень часто стоит старая кровь. Она пролилась не вчера, все так, но кровь есть кровь, и по ее следу даже века спустя могут прийти те, кто захочет за отомстить за чью-то смерть или забрать то, что по праву считает своим.

Да, эти мастера были вроде того пианиста на Диком Западе, в которого нельзя стрелять, потому что он играет, как умеет. Но это останавливало не всех и не всегда. Да и люди, живущие здесь и сейчас, тоже нет-нет, да и создавали проблемы обитателям Хлебного переулка, вроде как та парочка с картиной Маковского, которая решила убрать и тех, кто отреставрировал полотно, поврежденное ими во время бойни в квартире, когда они убивали несговорчивую родню. И не подоспей Олег вовремя, кто знает, чем бы все кончилось?

Впрочем, эти двое, зная многое о многом, в отличии от антикваров из Столешникова все же предпочитали ходить по самому краю неведомого, не залезая глубоко в дебри ночной Москвы. Им было важнее делать то дело, которое нравится, чем пытаться как можно больше заработать и узнать то, что им не нужно.

– Пару недель назад к нам заглядывал Север – помолчав, произнесла Кузнецова – Ты же его знаешь?

– Конечно – кивнул Олег – Известный персонаж.

Как на самом деле звали коренастого мужичка ростом в полтора метра, с носом-картошкой, пудовыми кулаками и глазами-бусинками, не знал никто. Как, собственно, и о том, кто он такой есть вообще. Единственные три вещи, которые о нем были доподлинно известны, это то, что прибыл в Москву он откуда-то из Восточной Сибири, что никому никогда не прощает своих обид и то, что у него есть талант находить старинные вещи из числа тех, которые принято называть «артефактами». Он не был Хранителем кладов, вроде погибшего в прошлом веке Митрохина, спрятанные в земле или иных местах сокровища ему не повиновались, и он их не слышал, но отыскать некий предмет, если тот находился, скажем так, в свободном обороте, был способен. И, разумеется, не за так, а за хорошие деньги, до которых был очень жаден.

Кстати, некто Леха Птицын, который обладал тем же даром, и до явления Севера народу являлся единственным на весь город и область специалистом подобного профиля, отталкиваясь от внешности и алчности конкурента, утверждал, что в том течет кровь подземных карликов вроде гномов, которые обитают под Баргузинским хребтом, который как раз в Восточной Сибири и расположен. Мол, спуталась его мамаша с одним из них, причем, возможно, не просто так, а за денежку. Правда это была или нет никто не знал, но все заинтересованные лица были в курсе, что, во-первых, доходы Птицына после появления конкурента здорово упали, а, во-вторых, то, в одну недобрую для Лехи ночь он у своего подъезда встретил Севера, после чего две недели провел в травматологии Первой Градской больницы. По природной сути своей, Птицын, вообще-то, был не человек, а перевертыш, но даже у них нос, челюсть и ребра срастаются не сразу.

Впрочем, больше ничем криминальным Север не отметился, по крайней мере так, чтобы у отдела появились к нему вопросы, требующие ответа, потому и в поле его зрения он особо не попадал. Хотя, конечно, тот же Ровнин все же держал его «на карандаше», предполагая, что рано или поздно этот карлик с пучками рыжих волос, торчащими из волос, ему все же для чего-то понадобится. Кстати, именно потому он тогда, использовал кое-какие свои связи и спустил дело об избиении Птицына «на тормозах», при этом сделав так, чтобы Север про это непременно узнал. Нарушить он при этом ничего не нарушил, это были внутренние разборки тех, кто живет под Луной, да и, правды ради, неправ был Леха. Вот какое ему дело, с кем именно согрешила мама конкурента? Это дело семейное, в него посторонним нос совать не следует, так что Север был полностью в своем праве.

– Так вот мне рассказывали, что он тоже интересуется картинами Ругендаса – продолжила Ольга Алексеевна – Вернее, двумя из них.

– Двумя? – насторожился Олег – Одну я вам, пожалуй, прямо сейчас назову. Это «Гибель всадника». Так же? А вторая какая?

– «Всадник на закате» – ответила ему женщина – Это единственные парные полотна, нарисованные данным мастером. В принципе, в те времена подобное не являлось редкостью, много кто и из немцев, и из голландцев, и из фламандцев рисовал парные картины. Вельможи любили вешать их друг напротив друга в своих домах, находя в подобном какой-то особенный шик. Но непосредственно Ругендас ни до, ни после этого не делал. Да и эти он не очень жаловал, потому продал их за бесценок какому-то купцу из числа тех, что ездили по провинциальным городкам и скупали живопись для перепродажи в других странах. Шведы, датчане, да и наши предки охотно приобретали рисунки европейских художников.

– Но мне кажется, это не все, Ольга Алексеевна – глянул на собеседницу Ровнин – Есть еще что-то. Так же?

– Есть. Но сразу скажу – ранее я излагала факты, которые не вызывают сомнения, поскольку подтверждены документально, а теперь ухожу в плоскость легенд и преданий.

– Уходите – мигом согласился оперативник – Главное меня с собой прихватите.

– Младший сын Ругендаса Иеремия, будучи уже стариком, как-то рассказал о разговоре с отцом, который у них случился незадолго до того, как Георг Филипп скончался от инсульта. Так вот вроде бы тот рассказал ему, как перед свадьбой съездил в Шварцвальд. Слышал о таком месте?

– Ну, так – Ровнин покрутил пальцами в воздухе – Гауф, «Холодное сердце». Михель, Стеклянный человечек, все такое…

– Именно. Это очень непростое место, в котором со времен римлян пролилось немало крови. Кстати, почти два века леса и горы Шварвальда стояли почти безлюдные, их опустошила сначала чума, а после большая резня 1525 года. Можно было идти несколько дней и встречать только оленей и медведей. И только в семнадцатом веке там более-менее снова появились селения. Правда, люди все равно не отходили далеко от своих домов и без нужды не шастали по лесам, боясь потерять не столько жизнь, сколько душу. Особенно же они избегали появляться в окрестностях горы Шписсхорн, на вершине которой, по слухам, обитал какой-то могущественный колдун.

– И наш художник поперся именно туда? – предположил Олег.

– Нет – с легкой ехидцей произнесла женщина – Не угадал. Но он оказался неподалеку от этих мест. Дело в том, что в Шварцвальд он прибыл не просто так, его нанял какой-то местный богатей, пожелавший, чтобы его портрет написал мастер, который обучался своему ремеслу в Риме. Ну, вот считал этот человек, что свои так, как итальянцы не смогут нарисовать, но при этом, являясь патриотом, не желал отдавать свои деньги каком-то иностранцу. А Ругендас был именно таков – сам немец, но учился в Италии.

– И что случилось дальше?

– Дальше? – Ольга Алексеевна отпила чуть остывшего чаю – А дальше вышла очень интересная история.

Глава четвертая

– Умеете вы интригу нагнать – рассмеялся Олег – У меня даже мурашки по спине побежали.

– Вот и Георг Филипп, если верить тому, что рассказывал его сын, испытал нечто подобное. Хотя нет, твои мурашки по сравнению с его испугом так, мелочь.

– Ну не томите!

– Ладно – улыбнулась Кузнецова – Не поладил Ругендас с тем богатеем, вот какая штука. такое, пусть и нечасто, но в те времена в Европе случалось.

– А почему нечасто?

– Потому что выражение «художник должен быть голодным» придумали в относительно сытом конце девятнадцатого века, когда все более-менее пристойные художники жили вполне себе ничего, а если и голодали, то только по причине собственной лени и чрезмерного эгоизма. Но вот веком ранее принцип «как потопаешь – так и полопаешь» в этой среде работал точно часы, потому ответ «да» был единственно верным, что бы тебе не предложили изобразить. Причем исключений не существовало. Вот, например, Жан-Антуан Ватто. Мастер из мастеров, создал стиль «рококо», ломал каноны, соединял живопись с театром, авторитетов не признавал, никого не слушал, эдакий бунтарь «галантной эпохи», но от частных заказов все же не отказывался. Нонконформизм нонконформизмом, а кушать все хотят. Так он француз, то есть по умолчанию шалопай, а мы говорим о немце, который уважение к деньгам приобретает еще в утробе матери.

– Ну да, все так.

– Короче – не знаю уж, что выступило причиной, в цене ли стороны не сошлись или в Ругендасе по молодости лет все же взыграло самолюбие художника, которому предложили нечто, порочащее цеховые основы, но факт остается фактом – выставили нашего творца за пределы поместья, причем вечернею порой. Может, еще и прощальный пинок напоследок отвесили. И скажу тебе так – он легко отделался. Могли и собак спустить.