Поцелуй русалки. Остров, потерянный морем. Книга первая

Поцелуй русалки

Остров, потерянный морем. Книга первая

Андрей Турукин

Евгения Турукина

© Андрей Турукин, 2026

© Евгения Турукина, 2026

ISBN 978-5-0070-2172-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0070-2173-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Остров Уиллоу Рок, 11 октября, 1877 года

Я стоял на носу пассажирского парохода «Герцог Эдинбургский», держась за горячие от солнца леерные ограждения, и смотрел, как из-за горизонта медленно поднимается остров Уиллоу Рок. Уже был виден единственный на острове город — Уиллоу. Он приближался с каждым ударом судового двигателя, и контуры зданий становились все четче, приобретая объем и тень.

Первым взору предстал порт, Уиллоу Бэй. И район Бэйтаун, его окружающий. Серая территория, как говорил дядюшка, на которой закон не настолько суров, как должно, но пусть будет как есть, ибо жизнь диктует свои правила, отличающиеся от тех, что написаны в книгах. А на случай беспорядков… Ну, в Бэйтауне живет не та публика, что будет устраивать бунт из-за чего-либо, не касающегося пошлин на ввоз экзотического товара или качества рома, а этого не произойдет никогда, пока идет торговля. Соответственно, хватит и констеблей из портового полицейского участка. Ах да, есть еще батарея в форте, на случай нападения с моря. Хотя все знают, что, по сути, это музейные экспонаты, но они служили напоминанием о силе и порядке. Ржавчина и ностальгия — вот их главное назначение.

Затем проступил Мидтаун — коммерческий центр острова, его сердце, где кровь и пот превращались в деньги, и наоборот. Представительства компаний, торговцы, служащие и прочая уважаемая публика, для которой все, кроме времени было товаром.

Следом за ним, словно оперная прима, выходящая на авансцену после увертюры, появилась она — Верхняя набережная, построенная на гигантском уступе. Белые колонны особняков сверкали на солнце, ослепительно контрастируя с темной, насыщенной зеленью пальм и древних фикусов, чьи корни, я знал, уходили глубоко в вулканическую породу, цепляясь за жизнь там, где другие растения погибли бы в первую же неделю. Это был район тишины и денег, где каждый камень знал свое место. Далее одновременно стали видны крыши двух- и трёхэтажных домов в колониальном стиле, образующих проспект Основателей. Там проживали потомки первых поселенцев, аристократы, отставные военные, в основном моряки, чьи пенсии выплачивались коронной казной с завидной регулярностью.

И наконец, Олдтаун, старейший район в городе, словно вросший в скальное основание острова. Я различил шпили и крест храма Святой Терезы, поблескивающие на солнце, и, почти сразу за ним, часовую башню ратуши, чей колокол я слышал каждое утро в детстве. Именно там проходили заседания городского Совета, торжественные приемы, светские мероприятия и все в таком духе, о чем писали в колонках светской хроники, которые я теперь читал совсем иначе, чем раньше. Там, среди зелени садов, человек, который отправил меня прочь. Уинстон Донохью. Фамилия, звучавшая здесь как гарантия стабильности, как печать качества на всем, что происходило на острове.

Чуть в стороне, на одинокой прибрежной скале, торчащей из воды подобно сложенному кулаку, возвышался старый маяк. Каменная башня, потемневшая от времени и солёных брызг, стояла здесь почти столько же, сколько и город. Говорили, что строили его еще первопоселенцы, и туземцы помогали им в меру сил и умений. Благодаря этому союзу на острове никогда не было войн с коренным населением. Теперь потомки тех племен живут в городе на равных: работают, учатся, платят налоги. За без малого три сотни лет все привыкли к такому порядку. Маяк был прекрасен, настоящий страж побережья. На маяке живет смотритель — обычный человек. Дети острова любят рассказывать друг другу страшилки о призраках в фонарной комнате и про Смотрителя, который никогда не спит и питается лишьморским туманом. Меня это всегда смешило, я ведь знал смотрителя и его семью. Его жена пекла великолепные яблочные пироги, а сам хозяин маяка был самым земным человеком, какого я встречал. Но каждую ночь луч маяка разрезал тьму, предупреждая корабли об опасности, и в этом было что-то вечное.

Со стороны океана кажется, что город растет вверх, этаж за этажом, терраса за террасой, словно стремясь дотянуться до неба. Так и есть, потому что рельеф местности не позволяет строить иначе, заставляя архитектуру подчиняться природе. Город буквально жмется к скалам, на которых хорошо себя чувствуют разве что птицы да дикие козы.

Но дальше скалистое побережье меняется на предгорье, поросшее густым, непроходимым лесом, где тени лежат даже в полдень, создавая приятную прохладу для путника. Там начинаются поля и плантации, благо в местном климате растут почти все сельскохозяйственные культуры, от сахарного тростника до кофе, чей аромат разносится по округе во время сбора урожая.

Как бы то ни было, за те шесть лет, что я провел в Англии, здесь не изменилось ничего. На мой взгляд. Тот же остров, тот же порт, те же здания, та же неумолимая жара, которая начиналась с рассветом и заканчивалась лишь глубокой ночью, когда бриз приносил облегчение. И я был чертовски рад, потому что все шесть лет отчаянно скучал по всему этому, хотя никогда не признался бы в этом. Лондонский туман въелся в одежду, в кожу, в легкие, но не в душу. Там я научился писать быстро, думать четко, отсеивать лишнее, и не курить дешевый табак. Последнее вопреки мнению коллег, которые считали сигару неотъемлемой частью мужского разговора и признаком успеха. Я предпочитал сохранять голову ясной, а легкие чистыми. Это помогало замечать то, что другие упускали: дрожь в руках карманника, ложь в глазах свидетеля, скрытый смысл в официальных отчетах, где правда пряталась между строк, запах опиума от человека, обличавшего пороки. Это было куда более надежное оружие, чем револьвер, который я носил в кобуре под пиджаком, надеясь, что он мне никогда не понадобится.

Но, кажется, я не с того начал, да? Что же, давайте по порядку, как требуют того правила хорошего тона и полицейские протоколы. Меня зовут Джек Руден, мне двадцать два года, и я возвращаюсь домой после долгого пребывания в Англии, куда меня отправили, читай — сослали, дабы там я «направил свою энергию в правильное русло и получил образование, достойное джентльмена», как выражался дядя в своих письмах. Красиво сказано, не правда ли? Это слова моего дяди, написанные чернилами на дорогой бумаге с гербом, который я так и не удосужился рассмотреть внимательно. На самом деле эту фразу следовало понимать как: «Дорогой племянник. Ты изрядно допек добрых жителей города своими шалостями, драками и чрезмерным любопытством, поэтому езжай-ка отсюда куда-нибудь подальше, и научись там хоть чему-нибудь путному, пока я не нашел для тебя подходящую работу, где ты не сможешь ничего сломать». Убирайся, Джек, в общем.

Ну, я и убрался. И мне там понравилось, несмотря на все трудности, холод и вечную спешку. Климат не радовал, кофе был отвратительным, но меня всерьез увлекла учеба. Получать знания за компанию с кем-то еще после домашнего обучения! Да я за это душу готов был отдать, жадно впитывая каждое слово профессоров. Четыре года учебы в университете и еще два года, когда я работал сразу в двух лондонских изданиях, бегая по городу с блокнотом в руке. Не очень крупных, но и не самых мелких, знаете, таких, что печатают новости о пропаже кошек на первой полосе, я писал о реальном городе. Я спускался в трущобы Уайтчепела, поднимался в богатые гостиные Мэйфэра, всюду находя следы человеческих пороков и добродетелей, переплетенных в сложный узор жизни. Однако на седьмой год пребывания в Англии я вдруг ясно понял, что лондонские туманы мне изрядно надоели, что я невероятно скучаю по острову, по дяде и даже по домашним учителям. Не откладывая, я купил билет на ближайший рейс домой, собрал вещи в чемодан и отправился в путь, не предупредив никого телеграммой, желая сделать сюрприз. В итоге я стою на палубе, наблюдая, как приближается остров, с нетерпением жду швартовки и никак не могу понять — почему я вернулся туда, откуда с такой радостью уезжал. Память — лживая тварь. Она окрашивает прошлое в золотые тона, стирает острые углы воспоминаний, превращая боль в легкий зуд, а проблемы — в интересные задачи.

Сойдя на берег, я сразу же ощутил всю мощь местной атмосферы, которая обняла меня, как старая знакомая. Волна запаха ударила в нос раньше, чем я переступил порог терминала. Рыба. Свежая, солёная, вяленая, жареная, гнилая — смесь была невыносимой для моего обоняния, которое отвыкло от такой концентрации запахов за годы в Лондоне. Я никогда не ел рыбу и старался избегать мест, где ею пахло, предпочитая мясо и овощи, но здесь этот запах был частью воздуха, вплетенным в саму ткань бытия.

Посетив таможенный пост, я предъявил свой паспорт хмурому офицеру в темном от пота мундире, услышал в ответ быстрое: «с-возвращением-мистер-Руден» и отправился за багажом. Однако, выяснив, что в ожидании его выгрузки мне придется провести здесь еще три часа, не захотел терять время, а распорядился доставить багаж по указанному адресу, оставив чаевые, которые заставили глаза носильщика округлиться от неожиданности, и принял нечастое для меня решение — нанять ближайшего извозчика и покатить домой сразу, не дожидаясь вещей.

Я знал, чем это грозит. Земля под ногами была надежной опорой, но стоило мне сесть в коляску, как мир начинал плыть. Морской болезни у меня не было и никогда не было, качка на корабле для меня естественна, как дыхание, я чувствовал себя частью волны, сливался с ритмом океана. Но стоило земле начать двигаться под ногами — мир плыл, стены смыкались, а желудок напоминал о себе неприятными спазмами, требуя покоя. Это была странная ирония судьбы, над которой смеялись друзья в Лондоне, называя меня морским волком с сухопутной слабостью.

Однако я научился справляться. Глубокое ровное дыхание, взгляд зафиксирован на горизонте через окно коляски, никаких книг в пути, никаких резких движений, которые могли нарушить хрупкое равновесие внутреннего уха. Это была цена, которую я готов был заплатить, чтобы быстрее оказаться в стенах родного дома. Дом. Это очень странно звучало для меня. Поймите правильно, последние несколько лет я привык называть своим домом крохотную мансарду под крышей второго этажа книжного магазина на Комптон-Авеню, где половицы скрипели, а из крана шла ржавая вода, но я чувствовал себя независимым. А тут… Трёхэтажный особняк, прислуга, и вообще многое, от чего я успел отвыкнуть в Лондоне, где каждый сам за себя, где сосед может жить рядом годами, и вы не узнаете его имени.

Экипаж тронулся, и мы начали свой бесконечный подъем. Бэйтаун быстро остался внизу, превратившись в кучку грязных коробок, окутанных дымом. Дорога «Змеиный хвост» петляла вверх, словно уставшая змея, заползая все глубже в зеленое море джунглей. Мы ехали уже сорок минут, сменив три климатических пояса: от липкой морской жары до прохладной сырости предгорий, и только сейчас начали приближаться к первым виллам Мидтауна.

— Еще минимум полчаса до Верхней набережной, — проворчал кучер, погоняя лошадей на крутом вираже. — А там еще в очереди на пропускном пункте стоять будем.

Его слова заставили меня задуматься о крайне неудачном с точки зрения логистики, но идеальном для внутренней безопасности устройстве города. До отъезда я не задумывался об этом, но жизнь в криминальном Лондоне научила меня смотреть на привычные вещи под другим углом. Из-за подобных размышлений поездка оказалась неожиданно короткой. Или же мой организм просто решил отключить восприятие времени ради самосохранения, чтобы я не сошел с ума от тряски на булыжной мостовой. Покинув экипаж у подножья лестницы, я подхватил дорожный чемоданчик, в котором было самое нужное, и направился к дому. Белые стены, зеленые ставни, широкая веранда, где я когда-то читал книги вечерами. Как только я достиг верхней ступеньки лестницы, отворилась парадная дверь, за которой стоял Себастиан, наш дворецкий. Он взял у меня чемодан, и я вошел в просторный холл первого этажа, где воздух был прохладным и пах воском для мебели, старыми книгами и сухоцветами.

Первым, кого я увидел внутри, был мужчина средних лет с еще темными, едва тронутыми сединой, волосами, в домашнем костюме и накинутом поверх него халате. Дядя Уинстон не изменился за шесть лет — всё те же пронзительные синие глаза, всё тот же прямой взгляд, будто он видит тебя насквозь. Он спустился по лестнице, опираясь на трость, и я заметил, как за его спиной, словно тень, материализовался Камал. Рослый индус в безупречном костюме широко улыбнулся, радуясь моему возвращению.

— Джек! — воскликнул дядя, широко улыбаясь, и его голос эхом отразился от стен холла. — Мальчик мой, как же ты вырос! Стал совсем мужчиной, плечи расправил, взгляд уверенный. А я ждал тебя лишь к обеду, думал, корабль задержится.

— Корабль шел быстрее из-за попутного ветра, — машинально ответил я и чувствуя, как улыбка расплывается на моем лице вопреки всякому желанию сохранить суровость. — Ждал? Но я же не давал телеграмму о возвращении. Взял билет перед самым отплытием и не успел на телеграф! Никто не знал, что я сегодня буду здесь, это должен был быть сюрприз.

— Да кому он нужен, этот телеграф, — отмахнулся дядя, спускаясь ниже и крепко обнимая меня. Я почувствовал знакомый запах сигар и дорогого дерева, смешанный с чем-то пряным, что исходило от его одежды, запах, который ассоциировался у меня с безопасностью. — Я просто знал расписание пароходов и надеялся, что ты плывешь домой. Ну, хватит глупых вопросов, племянник. Добро пожаловать домой! Ты даже не представляешь, как здесь было тихо без тебя.

— Ну, на этот раз ты угадал, — ответил я на его объятья.

— Проходи, не стой столбом, — сказал он, отступив в сторону и указывая рукой на лестницу, ведущую на второй этаж. — Себастиан уже распорядился приготовить твою комнату. Ужин через час.

Я кивнул и направился по лестнице, чувствуя на спине его взгляд. Тяжелый, внимательный, оценивающий, но теперь я знал, что за этим взглядом нет угрозы, только забота. В доме было тихо, слишком тихо для такого большого здания, но эта тишина была живой, наполненной воспоминаниями. Слуги двигались бесшумно, словно тени, открывая двери и исчезая, прежде чем я успевал поблагодарить. Я зашел в свою комнату, снял пиджак, бросил его на кровать и подошел к окну. Отсюда был виден сад, тот самый пруд, где я когда-то учился плавать, и дальше — крыши города, уходящие к морю, где сейчас догорал закат. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, похожие на цвет вина, разбавленного водой. Я посмотрел на свое отражение в стекле. Тот же Джек, что уехал шесть лет назад, только глаза стали жестче, а вокруг них появились мелкие морщинки от постоянного прищура на солнце и от чтения при плохом свете в лондонских библиотеках.

Я вернулся домой. И это чувство было пьянящим, как хорошее вино. Я чувствовал, что вернулся в точку опоры, откуда можно планировать новые маршруты. Остров лежал внизу, спокойный и величественный, и мне показалось, что он приветствует меня. Я потер переносицу, списывая это на усталость с дороги. Мне нужно было поспать, привести мысли в порядок. Я снова стану частью этого города, этого дома, этой семьи. Я найду работу в городской газете. Редактор «Вечерней Звезды» ждал моего звонка еще с Лондона, но дяде я ничего не сказал… буду писать о балах и открытиях магазинов, забуду о лондонских трущобах и кровавых преступлениях, хотя навык анализировать все, что я вижу, уже никуда не денется.

Я разделся, умылся холодной водой, которая освежила лицо. Лег на кровать и закрыл глаза. Сон не пришел сразу. Я слышал тиканье часов в коридоре, далекий шум моря, крики каких-то ночных птиц, которые пели свои песни звездам. И мне казалось, что где-то совсем рядом, за стеной, стоит кто-то и слушает мое дыхание. Это было глупо, конечно. Это всего лишь дом моего дяди. Но в этом доме даже тени казались живыми, наполненными смыслом. В конце концов, усталость взяла свое, и я провалился в темноту. Мне не снилось ничего. Ни Лондон, ни море, ни лица людей, которых я знал. Просто пустота, спокойная и черная, как бархат. Потом пришел ужас. Липкий, душный, обволакивающий, мешающий дышать. А когда я, задыхаясь, проснулся, в ноздрях стоял удушающий запах гнилой рыбы, а в ушах гудел шторм. Я не мог пошевелиться, только лежал и сглатывал, пытаясь понять, что со мной происходит. И каждый глоток ощущался морской водой. Проведя тыльной стороной ладони по губе, я ощутил что-то влажное. Кровь. Видимо прикусил во сне.

Я вытер губы платком, стараясь унять дрожь в руках. Только сейчас я заметил свет. В комнате горела лампа, освещая уютный уголок. На столе лежала записка от дяди: «Ужин в гостиной. Не заставляй себя ждать. У.» Почерк был твердым, уверенным, без единой дрожи. Ополоснув лицо, я переоделся и вышел в коридор. Дом встретил меня тишиной, но это была уже другая тишина. Напряженная, ожидающая, как перед началом концерта. Я спустился вниз, направляясь на звук голосов. Дядя сидел в кресле у камина и смотрел на меня. В его руках был бокал с вином, темным, как ночь за окном. В угла, у кофейного столика стоял Камал, колдуя над кофейником. Наверняка выбирает пряности, которые он добавит в кофе сегодня. Раджив, его брат, заканчивал сервировать стол.

— Садись, Джек, — сказал дядя, показав на накрытый стол. — Нам нужно поговорить, но сначала поужинаем. Ты ведь голоден с дороги? Корабельная еда никогда не бывает хорошей.

— Смертельно голоден, — признался я, садясь и чувствуя аромат жареного мяса и специй. — О, баранина с розмарином и печеным картофелем! Запах потрясающий.

— Твое любимое блюдо, — улыбнулся дядя, наливая вино и в мой бокал. — По-прежнему не ешь рыбу? Мясо — твой выбор?

— Конечно, — кивнул я, беря вилку.

Дождавшись, пока я поем, дядя отпил вина и посмотрел на меня с интересом.

— Расскажи лучше о Лондоне. Как там? Говорят, туманы стали еще гуще. И про твою работу. Ты писал мне, что работаешь в газете.

— Да, в «Весь год кругом» и еще в одной маленькой газете, — ответил я, чувствуя, как тепло еды распространяется по телу. — Писал криминальную хронику. Много бегал, много видел. Лондон… он разный. Есть богатые кварталы и есть трущобы. Но я научился там выживать. И писать так, чтобы люди читали.

— Я горжусь тобой, Джек, — сказал дядя. — Ты стал тем, кем хотел быть. А теперь ты дома. Здесь твоё будущее. Не обязательно бросать журналистику, я же знаю, как ты любишь писать.

— Спасибо, дядя, — сказал я, чувствуя, как глаза слипаются. — За все.

— Не за что, племянник, — он встал и положил руку мне на плечо. — Ты семья. А семья это самое важное. Раджив проводит тебя в комнату.

Раджив бесшумно подошел и взял мой бокал. Я вышел из гостиной, чувствуя себя счастливым. Я дома. И это знание радовало меня больше, чем любая удача в лондонских трущобах. Потому что там я был чужим. А здесь… здесь я был свой. И это обязывало, но не пугало. Не сейчас. Сейчас я просто хочу спать.

Глава 1

Бэйтаун, Док-Стрит, 13 октября, 06.30

Док-стрит тянется от Уиллоу Бэй до въезда в Мидтаун. Это сердце Бэйтауна. Здесь расположены склады, представительства судоходных и страховых компаний, ночлежки, притоны, игорные дома и тому подобные заведения, сулящие приключения, щекочущие нервы и бьющие в голову похлеще шампанского. Легко представить, какая публика здесь обитает, не так ли? Трудно ожидать иного от района, где все продается и покупается, а констебли на патрулировании стараются не покидать центральной улицы. Оказаться здесь сразу после возвращения было странно.

В Бэйтауне все проще: привычки, нравы, развлечения… Выпивка, кулачные бои и ставки — беспроигрышная комбинация. Настолько, что в доках, кроме моряков, ожидающих своего рейса, докеров и грузчиков, все чаще замечают молодых людей в дорогих костюмах, делающих вид, что они там свои в доску. Получается у них плохо, но деньги, которые они тратят не считая, легко сглаживают углы. Всю ночь они пьют, делают ставки, угощают окружающих и радуются как дети, а перед рассветом рассаживаются по своим ландо и катят в Верхний город — отсыпаться и готовиться к следующей ночи. Они-то и были моим сегодняшним ночным заданием. И проверкой моих способностей. Несколько экстремально, но такова репортерская доля. В одном из этих ландо мог быть и я, но…

Но утро обещало быть прекрасным, солнце должно было вот-вот подняться, мыслей хватало, и я решил прогуляться по Док-стрит Мидтауна, несмотря на настойчивые уговоры Раджива, который был приставлен ко мне в качестве слуги и телохранителя. Теперь индус мрачно шагал впереди и левее меня. Он не разделял мою любовь к пешим прогулкам, считая их глупой и потенциально опасной тратой времени. Я шел, мысленно накидывая черновик будущей статьи, когда из переулка справа кто-то вышел. И разумеется, я с ним столкнулся. Это был подтянутый мужчина средних лет в мундире военного флота Её Величества.

— Поосторожнее, мистер! — возмущенно бросил он. — Вы же здесь не одни! К тому же, тут не стоит находиться посторонним.

— Вот же… — начал было я и осекся, поймав краем глаза движение Раджива. — Прошу прощения, сэр! Задумался и не заметил вас. Джек Руден, репортер «Вечерней Звезды».

И аккуратно провел ладонью левой руки перед собой. Раджив кивнул и отошел в сторону.

— А почему посторонним нельзя? Что-то случилось?

— Эдвард Вильямс, капитан третьего ранга, в отставке. Это моя семья. — Моряк кивнул в сторону ландо, из которого выглядывали две дамы. — Тут… я… мы ждем полицию.

— Я могу помочь?

Офицер задумался.

— Возможно. Но дело может быть опасным. Хотя на вид вы парень крепкий, Джек. Драться приходилось?

— Ну, смотря что вы называете дракой, сэр. Но постоять за себя могу. — Даже врать не пришлось. Во время учебы в Оксфорде мы увлеклись модной тогда иностранной борьбой — странной смесью борьбы и бокса, но большая часть приемов была вполне рабочей. — А что здесь произошло?

— Сегодня утром на «Веселом толстяке» из Европы прибыла моя жена с дочерью. Я решил прогуляться до порта пешком, а кучеру велел подождать нас здесь. А вернувшись, увидел вот его! — Капитан рубанул рукой в сторону бледного и явно испуганного кучера, сидящего на мостовой. — Этому идиоту приспичило, и он решил справить нужду между складами. Ну а там он нашел тело. То есть, он не произнес ни слова и до сих пор молчит, не онемел бы от испуга. Я посадил семью в ландо и пошел проверить, что он там увидел. И только заглянул туда, как почувствовал этот запах, густой до тошноты, и до тошноты же знакомый. Я все-таки боевой офицер, — Вильямс невесело ухмыльнулся. — И уж поверь, сынок, запах дерьма и крови ни с чем не спутаешь. Собственно, это все. Я хочу съездить в полицейский участок за инспектором, заодно и семью увезу отсюда. Но кто-то должен остаться здесь. Так что, если хочешь помочь, проследи, чтобы туда не зашли. Просто побудь рядом, пока не приедут полицейские.

Я задумался. С одной стороны, я чертовски устал и хочется спать, а с другой… А с другой стороны, из этого может получиться неплохое приключение. Или статья, в конце концов. Ну, или будет о чем рассказать дяде за ужином. И я согласился.

— Конечно, я помогу вам.

— Благодарю, мистер Руден. Я постараюсь не задерживаться.

— Вам лучше остаться здесь, молодой господин, — мягко сказал Раджив, проходя мимо меня в переулок. — А я посмотрю с той стороны.

Пройдя до конца переулка, он осмотрелся и скрылся за угол. Я прислонился к стене и приготовился ждать. Хватило меня на пятнадцать минут. Потом мой внутренний репортер, откровенно скучающий по лондонским приключениям, принялся уговаривать меня сходить и посмотреть, что же там произошло, в этом переулке. Найти место преступления оказалось несложно, в основном из-за запаха, о котором предупреждал капитан. Крови, дерьма и чего-то еще, плохо уловимого. Я принюхался, но запах с рыбного склада забивал почти все запахи. Пару секунд я раздумывал, потом просто зашел в проход и увидел это. Мрачное и по-своему красивое сочетание красного, белого и коричневого наводило скорее на мысли о рыбе на разделочной доске, чем об отнятой жизни. Не было это похоже на человека, уже не было. Меня замутило, я отшатнулся, опершись рукой о стену, чтобы не упасть. Под пальцами я ощутил что-то склизкое, но мне было не до того — я пытался дышать.