Нелегал

– Давайте, – обрадовался Сёмка.

В той безденежной ситуации, в которой он оказался, ему, чтобы не умереть с голоду, нужно было передвигаться очень быстро.

Забрав паспорт, билет и дохлую сдачу, Сёмка наклонился к окошечку с кассиршей и спросил:

– А посадка-то где?

– Там, – мотнула головой кассирша налево. – Следующий! Еще кто-нибудь билеты брать будет?

Но желающих брать билеты по повышенным тарифам не оказалось. Люди предпочитали сидеть здесь и ждать неизвестно чего – то ли амнистии к неожиданно поднявшимся ценам, то ли изменения политической ситуации в стране в целом.

Сёмка прошествовал на посадку в гордом одиночестве. Здесь его заставили свернуть в арку металлодетектора, потом спросили – есть ли у него багаж, и, подозрительно косясь на его пустые руки, пропустили в тамбур у летного поля.

Да, Сёмка Бадаев явно не был похож на сумасшедшего миллионера, путешествующего налегке лишь с кредитной карточкой «Visa Gold» в кармане. Но отличить его лицо от фотографии брата было практически невозможно и, к счастью для Сёмки, Шерлоков Холмсов и комиссаров Мегрэ среди проверяющих его документы работников аэропорта не нашлось. Тем не менее, Сёмка нервничал, топтался в тамбуре, с тоской поглядывая на нахохлившихся, будто птицы, самолеты и грузчиков, словно зомби, перетаскивающих с места на место какой-то груз.

Чтобы успокоиться Сёмка попытался вспомнить Брахмана и приемы, которыми он овладел с помощью монаха.

Подолгу разговаривая с Брахманом, Сёмка понял, что те чудеса, которые вытворяли китайские актеры, показывая жизнь Шао-Линя, лишь одна из немногих внешних сторон самосовершенствования монахов. Больше внимания тот же Брахман уделял вовсе не физическим упражнениям и не крутым приемам рукопашного боя. В первую очередь он учил самодисциплине, умению собраться, сосредоточиться и думать о главном. А главное в его представлении было приближение к Будде и постижение тех истин, которые тот изрекал. Сёмка, с молчаливого согласия деда, в последнее время часто хаживал в монастырь и беседовал с Брахманом. Да, ему тоже захотелось быть таким же умным, как Брахман, и однажды он спросил его – какие книги нужно прочитать, чтобы они могли общаться на равных. Брахман охотно пояснил, что для этого нужно освоить «Трипитаку» или «Канон трех корзин». В нее входят «Сутрапитака», в которой приведены диалоги между Буддой и другими людьми, «Виньяпитака» – в ней сосредоточены более двухсот двадцати пяти правил, которым должны подчиняться буддийские монахи и послушники и, наконец, «Абхидхармапитака» – еще девять работ на разную тему. Видя в глазах своего ученика неподдельный интерес, Брахман отвел мальчишку в монастырскую библиотеку.

Увы, очень скоро Сёмка почувствовал себя перед величием накопленной монахами мудрости малюсеньким муравьем на фоне знаменитого небоскреба «Эмпайр-Стэйт-Билдинг». Три «корзины знаний», как позже подсчитал Сёмка, выливались примерно в тысячу трудов, или сто томов, в каждом из которых было не меньше тысячи страниц. Осилить такую махину Сёмка, конечно же, не мог, тем более что далеко не все понимал из написанного. Больше всего ему понравилось разглядывать древний атлас тибетской медицины. Да-да, книгу нужно было именно смотреть. Рецепты многочисленных лекарств от еще более многочисленных болезней были нарисованы. Казалось, большой мудрый ребенок, высунув от усердия кончик языка, не один десяток лет изображал на шелке растения, животных, богов и «языком кисти» описывал те многочисленные условия, при которых то или иное растение можно было сорвать, как и в какие именно дни (а иногда даже и годы!) его готовить, и как и когда использовать. Сёмка рассматривал атлас просто как книгу с картинками до тех пор, пока не узнал, что дед серьезно болен. Дед все чаще шушукался с Брахманом и из обрывков разговоров – Сёмка не подслушивал – просто взрослые думали, что он занят разглядыванием рукописей – мальчик узнал, что Бадаев-старший просит после его смерти взять внука в монастырь и воспитать его. Сёмка несколько дней мучился неизвестностью. Потом, наблюдая как дед, ранее взбиравшийся на печку в один присест, теперь штурмует ее, будто альпинист, напрямик спросил:

– Дед, а чем ты болен, что помирать собрался?

Дед остановился, будто мальчишка, пойманный на месте преступления, нехотя вернулся на лавку, прищурил и без того узкие глаза. Из того что он рассказал, Сёмка понял лишь одно – болезнь неизлечима, и конец неизбежен.

– Жаль вот только, – пробормотал дед, – что ты у меня не подрос, школу не закончил. Ну да Брахман за тобой присмотрит. А хочешь, мать тебя заберет. Только вряд ли ты пожелаешь, чтобы у тебя был другой отец. В общем, думай, Сёмка. И не переживай. Чему быть, того не миновать.

Однако Бадаев-младший вовсе не был согласен с этой пословицей. На следующий же день он помчался к школьной медсестре и стал интересоваться подробностями болезни, о которой он узнал от деда. Та вначале впала в тихую панику, решив, что симптомы, о которых рассказывал Сёмка, на самом деле преследуют его самого. Когда же выяснилось, что он интересуется этим «просто для общего развития», медсестра выгнала его из кабинета. Пришлось Сёмке за новыми сведениями идти в городскую больницу, а когда и врачи стали мямлить ему нечто трудно понятное, Сёмка пошел в библиотеку. Там, продравшись через не один десяток медицинских терминов, он понял, что болезнь действительно неизлечима. В смятенном состоянии духа он двинулся к Брахману и спросил напрямик – правда ли, что Брахман является бодхисатвой, то есть просветленным, приближенным к Будде, и нельзя ли в связи с этим испросить у Будды здоровья для его деда. Брахман не усмехнулся такой наивности. Он свято верил в то, что знания и возможность прикосновения к великим древним тайнам могут совершать настоящие чудеса, но лично он творить их еще не мог.

– Неужели от этой болезни нет никакого лекарства? – недоумевал Сёмка. – Ведь не только дед ею болеет.

– Почему же нет? – удивился Брахман. – Лекарство было, но теперь, к сожалению, его нельзя изготовить. Одна из его составляющих на Земле больше не произрастает.

И он показал мальчику то самое место в тибетском атласе, которое Сёмка позже рассматривал сотни раз. Да, основные ингредиенты для приготовления лекарства экзотичными не были – настойка на травах, сок чеснока, измельченный корень женьшеня… Но главный компонент – трава, которую Брахман именовал как «рубарб», оставался загадкой и для Сёмки, и для самого монаха. Последний высказал несколько предположений – чем именно мог когда-то быть легендарный рубарб – и назвал несколько названий на латыни. Сёмка все аккуратно записал в блокнот и занялся исследовательской деятельностью.

Брахман говорил, что старые монахи, с которыми он встречался в тибетских шринках и в индийских даргхах рассказывали, что трава рубарб действительно когда-то в изобилии произрастала во многих частях света, но потом, будто оскорбившись на людей, не подчиняющихся заветам ни одного бога, скрылась с лица земли. По крохам собирая сведения о рубарбе, Сёмка сделал вывод, что речь, скорее всего, идет об ифедре, по-латыни называющейся «гимнасен». Растение это, судя по описанию в ботанических энциклопедиях, представляло из себя то ли траву, то ли кустарник или карликовые деревья, в чем-то похожие на виноградные лозы. А вообще ученые часто обзывали его паразитом, поскольку оно подобно вьюну обвивалось вокруг других растений и душило их. Произрастала ифедра в холодных регионах западной и восточной Европы. По крайней мере, о ней упоминали Платон и Геродот.

Некоторые ботаники считали, что известная «критская трава», которая еще в дни осады Трои затягивала раны воинов с потрясающей скоростью, являлась какой-то генетической родственницей травы рубарб. Упоминания о рубарбе были обнаружены и в культуре майя и тольтеков в Южной Америке. Древние ученые Китая рассказывали, что трава эта должна находиться в Гималаях и лучше всего собирать ее либо в районе Афганистана, либо Непала или Тибета на высоте от двух с половиной до пяти километров. Носила она и другое китайское название «махуанг» – древние целители использовали ее, как незаменимое средство от различных лихорадок. Рубарб был найден в пустыне Намибия на юго-западе Африки, но это были всего лишь отпечатки его листьев на кусках угля. Рубарб оставил множество следов, как в письменных источниках, так и в геологических наслоениях. Но увы, самого растения ботаники, как ни бились, увидеть не могли со времен Средневековья. После многочисленных неудачных экспедиций спонсоры, или как раньше они назывались – меценаты, оставили попытки обнаружить растение, решив, что данный вид, к сожалению, выродился.

Однако в отличие от ученых Сёмка откопал один факт, о котором они знать не могли – в атласе тибетской медицины упоминалась страна, где произрастает рубарб, и страну эту, после краткого совещания с Брахманом, Сёмка определил, как Японию. Из-за того, что и атлас сохранился в единственном экземпляре, и доступ к нему был строго ограничен, и не все его страницы-свитки монахи дали скопировать, ни один ботаник еще не пытался найти рубарб в Стране Восходящего Солнца. «А вдруг… а вдруг, – подумал Сёмка, – это удастся мне». Нет, не о славе он мечтал, и не о какой-нибудь там Нобелевской премии. В первую очередь ему нужно было спасти деда. Потому что Сёмка был уверен – крепкий организм старика позволит еще долгие годы не только бросать на землю молодых борцов, но и ездить на охоту с беркутом, стрелять из лука, ловить рыбу и неторопливо, под мерное тиканье их домашних ходиков, пить с Сёмкой чай, рассуждая о вечных философских вопросах.

Увы, поделиться своим потрясающим открытием Сёмке было не с кем. Дед с трудом понимал, о чем толкует внук, а когда Бадаев-младший пришел однажды в монастырь, чтобы рассказать все Брахману, того в келье не оказалось. Монахи, делая большие глаза и понижая голос до шепота, сообщили, что Брахман неожиданно впал в самадхи – состояние, которое буддийские авторы описывали как «не сон, не явь, не жизнь и не смерть». Десятый день Брахман без пищи и еды сидел оберегаемый монахами в темной пещере. Сколько он будет пребывать в медитации и вернется ли из путешествия через Семь Хрустальных Небес, никто из монахов сказать Сёмке не мог. Для Сёмки это было ударом. Получалось, что на битву со Смертью он должен был выходить один на один.

Западное побережье США. Силиконовая Долина

Дипломированный врач Майкл Кейдж ездил к самому богатому клиенту Биллу Хейтсу с большой неохотой. Во-первых, потому, что капиталы Билла позволяли пациенту привередничать даже с таким светилом медицины, каким себя считал сам Майкл. Во-вторых, клиент постоянно (будто не доверял своему личному врачу!) устраивал сторонние консилиумы с тем, чтобы выяснить, правильный ли диагноз ему поставили или нет. Впрочем, самый богатый человек планеты – если верить журналу «Форбс», мог покапризничать. И он себе это позволял – иногда даже с лихвой. Правда, до того самого момента… Да, до того самого момента, когда очередные ежедневные анализы показали, что супермиллиардер болен гораздо более серьезной болезнью чем расстройство желудка и банальный осенний насморк. После проверки и перепроверки диагнозов, после консультаций у всех корифеев медицины Америки, Европы, Австралии и даже Японии стало ясно, что никакие деньги Билла уже не спасут. Конечно, ему преподносили истину в наиболее закамуфлированной форме, но отточенные в многочисленных финансовых баталиях мозги Билла работали гораздо быстрее, чем даже операционные системы для компьютеров, на которых он, собственно, и сделал состояние. Билл догадался, что ему подписали приговор.

Вначале такое положение дел его просто взбесило. Почему ему, человеку, который свободно может купить несколько государств вместе с их государственными долгами, не могут оказать медицинской помощи? Майклу пришлось не один день объяснять Биллу, что не все еще на планете подвластно человеку, особенно многочисленные болезни, которые им овладевают. Билл вначале ему не поверил, метался от одного светила к другому, но вскоре понял, что те, кто его обнадеживал, были в первую очередь шарлатанами, а только во вторую – врачами.

Сегодня опять на обследование призвали Майкла и, видит Бог, он бы сейчас с удовольствием отказался от весьма внушительного гонорара, лишь бы не общаться с Биллом. Аккуратно компенсируя на поворотах инерцию своего тяжелого, по сравнению с пластмассовыми мыльницами-легковушками японского производства, «Форда», Майкл подъезжал к элитному району Силиконовой Долины. Именно здесь, выкупив за немерянные деньги немыслимое количество акров калифорнийской земли, и расположил Билл Хейтс одно из своих поместий. Майкл Кейдж знал, что еще за полкилометра до ворот с коваными решетками в викторианском стиле, многочисленные «электронные друзья», как называл их сам Билл Хейтс, просканируют его машину, просмотрят насквозь и сам агрегат, и его владельца. Только в самом начале своей практики он удивлялся – откуда охранники у въезда в поместье всегда знали, кто и на чем к ним приехал. Потом же догадался в чем дело. С Билла станется – может быть, он безопасность своей персоны осуществляет и с подключением какого-нибудь тайного коммерческого спутника. Впрочем, теперь Биллу не помогут даже спутники…

Вздохнув, Майкл выключил радио, наяривавшее до того веселое кантри – не следует сердить клиента, вдруг кто-то из технарей доложит, что пока жизнь Хозяина висит на волоске, его врач слушает по радио лихие шлягеры.

Как только Кейдж свернул с федерального шоссе на гораздо более ухоженную дорогу, со свежей разметкой для двухрядного движения, охрана у ворот пришла в движение. Двое парней в ярко-синих комбинезонах выдвинулись вперед, остальные внимательно наблюдали за происходящим. Сколько ни приезжал сюда Майкл, охранники никогда не позволяли себе шутить, курить или хотя бы потягивать кока-колу. Иногда у него мелькала дикая мысль, что это вовсе не живые люди, а детища, рожденные в лабораториях Хейтса – эдакие полулюди. Но кем бы они ни были, работу знали четко. Они проверили отпечаток большого пальца левой руки Кейджа, сверили с эталоном рисунок радужной оболочки глаза, не забыли взглянуть и на водительское удостоверение, и на номер машины. «Джеймсбондовщина какая-то», – шипел сквозь зубы Майкл, въезжая в поместье.

Он все сильнее давил на газ из-за того, что нервничал. Впрочем, оно того стоило – до основного дворца, где проживал сам Билл, пилить нужно было еще километров пять.

Островки дикой природы, раскинувшиеся вдоль шоссе несколько успокоили Майкла, и он было уже принялся насвистывать тот самый мотивчик, который передавали по радио, но заметив в кустах холодный блеск глазка видеокамеры, тут же нацепил на себя скорбную маску доктора, озабоченного плачевным состоянием пациента. При подъезде к дворцу (а иначе этот четырехуровневый дом, многие закоулки которого неоднократно бывавшему здесь Майклу были незнакомы), шоссе кончилось, и по днищу машины застучали камешки. Биллу нравилось подъезжать к дому не по шоссейной, а по усыпанной мелким щебнем дороге. Может быть, это напоминало ему о детстве, проведенном в деревне. Лично Майклу это не нравилось – всегда была опасность, что какой-нибудь камешек саданет не туда куда надо, и тогда снова оплачивай счета из автосервиса.

Майкл притормозил у огромной, как ворота, дубовой двери. Спортивного вида парень тут же подскочил к машине и терпеливо ждал, пока кряхтящий Майкл выволочется из автомобиля сам и достанет свой кожаный кейс. Слуга, облаченный в красно-синюю ливрею, отделанную настоящими золотым галунами, нажал нужную кнопку на маленьком пульте, спрятавшемся в его ладони, и огромная дверь легко отворилась, приглашая доктора шагнуть из горячего калифорнийского лета в холодную темень дворца Билла Хейтса. Какой-то докторишка напел миллиардеру, что при прохладной температуре замедляется деятельность всех микроорганизмов, в том числе и вредных для человека, и с тех пор Билл мучил своих домашних, слуг и в первую очередь самого себя невыносимым холодом. Огромные промышленные кондиционеры нагоняли во дворец такую температуру, что здесь впору было ходить в лисьей шубе, в рукавицах и русском треухе.

Юркий и энергичный лакей – а персонал другого типа Билл терпеть не мог – повел Майкла по широченной мраморной лестнице, вдоль которой струились водопады воды. «И как это тут вода до сих пор не замерзла?» – ухмыльнулся про себя доктор, с трудом поспевая за шустрым слугой. Загнав гостя до одышки, лакей, наконец, пошел медленней. Утопая в ковре, как в сугробе, чуть не по колено, за ним покорно тащился Майкл, раскрасневшийся от непривычных физических упражнений. У библиотеки лакей остановился, почтительно отворил и бесшумно закрыл за вошедшим внутрь доктором дверь.

Библиотекой назвать эту комнату можно было разве что условно. Хотя здесь вдоль стен и стояли рядами книги в шикарных кожаных переплетах с позолотой и серебром, собственно, книгами они не являлись. Билл терпеть не мог шелест страниц, пыль, которую собирали печатные издания и поэтому все полиграфические издания он именовал «макулатурой» и дома не держал. Зато в каждом футляре, замаскированном под книгу, можно было найти CD-ROM, на которых Билл и хранил нужную или интересную ему информацию.

Если в коридоре Майклу удавалось хоть как-то сопротивляться холоду, то сейчас его начал бить озноб. В библиотеке было так холодно, что казалось, изо рта вот-вот пойдет пар.

– А, господин Кейдж, – проскрежетал Билл.

Майкл завертел головой и наконец, увидел в полумраке хозяина библиотеки, который сидел к нему спиной, почти утонувши в кресле. Майкл, напрягая глаза от непривычного освещения, чуть не на ощупь, боясь опрокинуть на пол какую-нибудь жутко дорогую вазу китайской династии Мин, пробрался к пациенту. Билл, подслеповато щурясь сквозь толстые линзы очков, мучил свой любимый ноутбук, наблюдая за ситуацией на фондовых рынках через «Интернет». Зачем ему на пороге смерти к многочисленным миллиардам долларов нужно было добавлять еще несколько миллионов, Майкл в толк взять не мог. Но видимо такова уж суть богатых людей – чем богаче они становятся, тем беднее себя считают.

– Чем порадуете, господин Кейдж? – бросил поверх очков взгляд на доктора миллиардер.

Порадовать Майклу Хейтса было нечем. Очередные анализы показывали, что болезнь, несмотря на принятые меры, а меры были приняты все, какие только было возможно, ничего хорошего больному не обещали.

– Ладно, можете не излагать, – с сожалением отложил в сторону ноутбук Билл Хейтс, – сегодня я вызвал Вас, как это ни странно, совсем по другому поводу. Скажите, что Вы знаете об атласе тибетской медицины?

– Э-э-э… я… м-м-м…как бы не совсем… – пытался с ходу что-то придумать Майкл, поскольку еще с университетских времен презрительно относился даже к таким отвоевавшим себе место в современной медицине явлениям, как лечение иглоукалыванием и другим, как их называл Майкл, «восточным штучкам».

– Знаю-знаю, – отмахнулся от него Хейтс. – Запад так далеко убежал от Востока, что впору нам теперь его догонять.

Кейдж ничего не понял – Билл иногда выражался слишком мудрено.

– Присядьте и послушайте, – неожиданно мягко обратился миллиардер к своему врачу.

Он потянулся к ноутбуку, вложил в дисковод CD-ROM.

– «Бстангир», – благоговейно сказал он, когда на экране побежали непонятные для Майкла символы. – Второе по значению великое собрание священных буддийских текстов. Двести двадцать пять томов. Двести двадцать пять томов, уважаемый господин Кейдж, наполненных мудростью. Конечно, в основном они посвящены канонам буддизма и комментариям к словам самого Будды. Пропустим, – несколько раз ударил он по клавише ввода, – части, касающиеся логики, астрологии, жития святых, и остановимся на делах близких нам с Вами, медицинских. Так вот, в книгах «Бстангира» упоминается один немаловажный для нас персонаж. Зовут его Бхайсайя-гуру. Это святой. Великий святой, называемый иногда голубокожим Буддой. По преданию, родился он сам из себя в незапамытные времена. Тибетцы называли его Сман-бла-ргял-по, китайцы – Яшифо, японцы – Якуши-ниораи. А нам он интересен одной своей особенностью. Во всех странах, где его почитали, считалось, что достаточно произнести его тайное имя, и любой больной тут же излечится. Увы, тайные имена Бхайсайя-гуру утеряны. Однако, известно, что мистическая сила святого имела и свой, как бы это назвать, – нахмурился Гейтс, – эквивалент, да, свой химический эквивалент, зафиксированный в атласе тибетской медицины. Когда-то этих атласов было несколько. Но, увы, история не щадит мудрости. Великая книга осталась только одна. Угадайте, где она сейчас находится?

– У вас, – выдохнул Майкл Кейдж, уже давно поверивший в сверхмогущество этого маленького тщедушного человечка, кутающегося в плед.

– Мыслите вы правильно, – кивнул Билл Хейтс, – но пока эта книга, в которой, как я верю, можно разыскать рецепт лечения моего недуга, – тут Билл Хейтс сделал паузу, о чем-то размышляя, – да, пожалуй, это мой последний шанс. Я просто обязан им воспользоваться. Так вот, атлас тибетской медицины существует на свете всего в одном-единственном экземпляре и хранится он в библиотеке буддийского монастыря около русского города Улан-Удэ. И нам придется его оттуда выкрасть. Я обнаружил, что копии тибетского атласа, которые можно купить в виде книги – неполны. Монахи скрывают часть свитков. Вы понимаете?

Майкл от изумления чуть не присвистнул. Во-первых, оттого, что услышал от Билла такие слова. Нет, конечно, Билл не был институткой в беленьком накрахмаленном платьице с совестью чистой, как у новорожденного ягненка. Ему не раз приходилось вгрызаться в горло конкурентам, отвоевывать рынки сбыта и санкционировать так называемые «особые операции», после которых многие люди лишались работы, а кое-кто, вероятно, и жизни. Но ни один серьезный бизнесмен не скажет такого вслух. Надо же, украсть уникальную реликвию! Да еще которая хранится в храме. И плюс к тому – в России. Правда, теперь, с падением железного занавеса, Майкл был уверен, что в России можно купить все, включая Кремль с колокольней Ивана Великого и Царь-пушкой. Дело было только в количестве денег. А денег у Билла хватало.

– Нет-нет, – нахмурился Билл, по прежнему листая текст в своем ноутбуке. Майкла Кейджа всегда поражала эта особенность миллиардера. Казалось, иногда он читает чужие мысли, – купить тибетский атлас не удастся. Дело в том, что такой… ммм… приказ может отдать только Верховный Далай-Лама, да и то я сомневаюсь, что местные монахи не осмелятся ему противиться. Власти же мирские тут бессильны. Но я нашел выход. Поскольку тибетский атлас медицины является еще и сокровищем культуры, – при последнем слове губы Билла презрительно искривились, – мы должны явить его народу. Американскому народу, я имею в виду. Мы устроим грандиозную выставку, которая проедет по всем американским штатам, причем на выставке будет один-единственный экспонат. Этот самый атлас.

– Да, но кто устроит такую выставку? – развел руками Майкл.

– Неужели непонятно, – сварливо зачастил Билл. – Я, конечно же, я. Поскольку тибетский атлас бесценен, мы организуем его страховку, думаю… думаю, миллионов десять долларов. Еще два-три миллиона уйдет на оплату услуг дацана, который им владеет. Думаю, монахам всегда нужны деньги на ремонт монастырских зданий.

– Да-да, это разумно, – пробормотал Майкл.

– Я думаю! – презрительно фыркнул Билл Хейтс. – Как только атлас попадет в Америку, Вы, мой уважаемый доктор, вместе со мной сможете детально с ним ознакомиться. Я подготовил целую группу специалистов-востоковедов, а двое моих представителей из русской и украинской диаспоры уже находятся в Улан-Удэ. Так что не спешите меня хоронить, господин Кейдж, – пристально посмотрел пациент на доктора. – Я еще живой, очень даже живой…

Россия. Москва

– Первая четверка, – небрежно бросил фишки на зеленое сукно Александр Аркадьевич Купцов.

Господина Купцова в казино «Пале Рояль» привечали, но не любили. Конечно, все девушки по производственной необходимости лучезарно улыбались ему. Все крупье приветливо кивали, а бармены делали вид, что с большой охотой наливают Купцову седьмой бесплатный аперитив. Купцов проигрывал в казино много, очень много своих шальных денег, а потому относился к той категории клиентов, которых с недавнего времени стали именовать «ВИПами», от английского «Very Imрortant Рerson».

Сейчас вип развалился в широком, специально закупленном для него дубовом кресле, поскольку хилые стулья и легкая современная мебель его тушу не держали, и все бросал фишки на стол. Его круглое, лоснящееся от нездорового азарта лицо то и дело оживало мелкими нервными тиками с левой стороны лица – в уголке губ и глаза. Серые, будто старые, заветренные доски, зрачки бегали по кругу вслед за шариком, мечущимся в воронке рулетки. Когда крупье объявил, что игрок просадил очередную штуку баксов, Купцов даже не удивился. В последнее время не везло ему тотально. Не везло настолько, что ему давно пора было прекратить посещение мест типа «Пале Рояль». Денег от его бывших миллионов оставалось, что называется, «кот наплакал». Но Купцов прекрасно понимал, что как только его жирную тушу перестанут видеть в самых дорогих ресторанах, варьете и казино, поползет слушок о том, что с капиталами у Купцова не все в порядке. Пока ему удавалось занимать и перезанимать крупные суммы. И, не дай Бог, кредиторы начнут что-то подозревать. А потом, глядишь, копнут поглубже и выяснят все о том злополучном контракте, куда он вбухал почти все свои деньги и на котором все потерял по милости одного ловкого малого, которого держал за мелкого афериста.