Дикий

Я поднял рюкзак и закинул его на плечо. Злость никуда не делась, но стала холодной и совершенно управляемой. Я хорошо знал это состояние. В Афгане оно появлялось перед боем, когда страх уже прошёл, суета закончилась и оставалось только определить порядок действий. Сейчас порядок был прост. Сначала ГРУ. Пять минут разговора с нужным человеком. Десять. Час. Сколько потребуется. Потом вокзал и домой. А уже там я спокойно выясню, что именно произошло за этот год.

Слово «спокойно» в голове прозвучало настолько издевательски, что я даже усмехнулся. Похоже, спокойная жизнь опять откладывалась.

До Генерального штаба я добрался примерно через час. Сначала на метро, потом пришлось немного пройти пешком. Всю дорогу мысли возвращались домой. Я представлял бабушку на больничной койке, её разбитое лицо, родителей, спокойно таскающих вещи из её квартиры, и чувствовал, как внутри снова начинает закипать. Приходилось себя одёргивать. Сначала надо разобраться здесь.

Если Михайлов не соврал и я действительно оставался военнослужащим, лучше потерять сейчас несколько часов, чем потом объяснять военной прокуратуре, почему старший лейтенант Серёгин после освобождения из следственного изолятора решил, что слово «свободен» автоматически означает разрешение ехать куда угодно.

На проходной меня остановили сразу.

- Ваш пропуск.

- Нет у меня пропуска.

Дежурный капитан посмотрел сначала на рюкзак за моей спиной, потом на меня.

- Тогда куда вы идёте?

- Мне в Главное разведывательное управление.

- К кому?

- Не знаю.

Вот теперь в его взгляде появился интерес.

- В каком смысле - не знаете?

- В прямом. Мне нужно попасть к кадровикам и выяснить собственное место службы.

- Вы военнослужащий?

Вместо ответа я протянул военный билет. Капитан открыл его, сверил фотографию, перелистнул несколько страниц. На перечислении моих наград и двух подряд записях о присвоении офицерских званий задержался дольше.

- Старший лейтенант Серёгин?

- Он самый. – Не по-уставному ответил я – Собственной персоной.

- Войсковая часть?

- Не знаю.

Он поднял глаза.

- Должность?

- Тоже не знаю.

- Где служите?

- Вот это я как раз и пришёл выяснить.

Капитан закрыл военный билет.

- Кто вас сюда направил?

- Никто.

Кажется, после каждого моего ответа ситуация становилась всё интереснее.

- Тогда на каком основании вы пытаетесь пройти в Генеральный штаб?

- На том основании, что примерно год назад мне сообщили о зачислении в штат ГРУ, а сегодня утром меня освободили, вернули документы и сказали, что я свободен. А свободен я только из-под стражи или вообще от всего - объяснить забыли.

- Освободили откуда?

Я секунду помолчал.

- Из Лефортово.

- Из следственного изолятора КГБ?

- Другого Лефортово я не знаю.

Он посмотрел на меня, потом на рюкзак, как будто я принес в нем бомбу.

- Ждите. - Военный билет он забрал и быстро ушел.

Началось. Я поставил рюкзак у стены. Пять минут. Десять. Двадцать. Через полчаса ожидание начало действовать на нервы. За последний год я насиделся и наждался столько, что теперь само слово «ждите» вызывало желание кого-нибудь ударить. Капитан вернулся минут через сорок.

- Серёгин?

- Пока да.

Шутку он проигнорировал.

- Пройдёмте.

Мне выписали разовый пропуск. Рюкзак пришлось оставить в дежурке. После этого меня передали другому офицеру, и началось путешествие по коридорам, лестницам и постам. Никаких табличек с огромными буквами «ГРУ» я, разумеется, не увидел. В конце концов меня завели в небольшой кабинет и снова попросили подождать. На этот раз минут через пятнадцать появился сухощавый подполковник лет сорока пяти.

- Серёгин Сергей Сергеевич?

- Да.

- Подполковник Орлов. Кадровый аппарат. Документы ваши у меня. - Он положил перед собой мой военный билет. - Объясните, зачем пришли.

- Хочу узнать, служу я или нет.

Орлов посмотрел на меня с некоторым удивлением.

- Интересная постановка вопроса.

- Другой у меня нет. В Анголу я уезжал военнослужащим. Потом мне сообщили, что я зачислен в штат ГРУ. После возвращения почти год находился под следствием. Сегодня утром уголовное дело прекратили, меру пресечения отменили, отдали паспорт, военный билет и выставили за ворота. Больше ничего не дали.

Подполковник нахмурился.

- Кто вам сказал, что вы зачислены в штат Главного разведывательного управления?

- Михайлов.

- Какой Михайлов?

Я посмотрел на него как на идиота.

- Вы не знаете фамилию начальника управления.

Орлов на секунду замер.

- Лично?

- Лично.

После этого он задавать вопросы перестал. Снова забрал мои документы и поднялся.

- Посидите здесь.

- Товарищ подполковник, у меня просьба.

- Какая?

- Мне сегодня домой нужно.

- Причина?

Я помолчал.

- Бабушка в больнице. Сердечный приступ после избиения.

- Кто избил?

- Мои родители.

Он несколько секунд смотрел на меня.

- Понятно. Ждите.

И ушёл. Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Опять ждать. Прошёл час. За это время я успел изучить кабинет лучше до каждой мелочи. Стол, четыре стула, сейф, телефон, портрет Горбачёва, календарь, карта Советского Союза. На календаре было одиннадцатое марта девяносто первого. Почти год моей жизни исчез. Я смотрел на карту и думал только о том, как далеко отсюда дом.

Когда Орлов наконец вернулся, у него в руках был черный потертый портфель, с плоимой. Он его вскрыл и расстегнув вынул довольно толстую папку. Он сел, достал из ящика стола очки и раскрыл её.

- Нашли вас.

- Я и не терялся.

- Судя по документам, именно потерялись.

Я промолчал. Подполковник пролистал несколько листов.

- Ситуация следующая. В штате Главного разведывательного управления вы не состоите.

Я почувствовал облегчение.

- Значит, могу ехать?

- Нет.

Облегчение закончилось.

- Почему?

- Потому что вы неправильно поняли терминологию. Выведены за штат и зачислены в распоряжение начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба.

- И чем это отличается?

Орлов посмотрел на меня поверх очков.

- Практически всем. Штатной должности у вас сейчас нет. Но военнослужащим вы остались.

Я откинулся на спинку стула.

- Давайте совсем простыми словами.

- Совсем простыми? Должности нет, служба есть. Вы старший лейтенант Советской Армии, находитесь в распоряжении соответствующего начальника и обязаны соблюдать установленный порядок прохождения службы.

- То есть я за штатом?

- Если по-простому - да. У вас есть денежное довольствие, начальник, но нет должности. Но отсутствие должности не означает увольнения с военной службы.

- А начальник у меня кто?

Орлов постучал пальцем по бумаге.

- Формально - начальник Главного разведывательного управления.

Я невольно усмехнулся.

- Отлично устроился. Должности у меня нет, зато начальник - генерал.

Орлов шутки не поддержал.

- Так что, Сергей Сергеевич, из Лефортово вас действительно освободили. Но от военной службы никто не освобождал.

- Значит, если бы я сейчас сел на поезд и уехал домой?

- Нарушили бы установленный порядок.

- Дезертирство?

- Не надо бросаться словами. Для дезертирства требуется соответствующий умысел. Но неприятности себе создали бы совершенно точно.

Я медленно выдохнул. Значит, не зря приехал.

- Тогда другой вопрос. Где я должен был находиться после того, как вышел из Лефортово?

Орлов посмотрел в документы.

- Явиться сюда.

- Хорошо. Покажите, где это написано в тех бумагах, которые мне сегодня выдали?

Он промолчал.

- Правильно, потому что мне ничего не выдали, и даже не объяснили. Объявили постановление, отдали вещи и отпустили. Всё. Я вообще сюда приехал только потому, что вспомнил разговор годичной давности.

Подполковник нахмурился.

- Похоже, при освобождении не отработали вопрос вашего дальнейшего направления.

- Не отработали? Меня просто вышвырнули за ворота.

- Следственный изолятор исполнил постановление об отмене меры пресечения. Вопрос прохождения вами военной службы находится не в компетенции следственного изолятора.

- Великолепно. Одни выпускают, другие потом ищут.

- Искали бы недолго.

Это прозвучало настолько буднично, что я поверил сразу.

- Хорошо. Я явился. Что дальше?

Орлов снова посмотрел в папку.

- Пока остаётесь в распоряжении.

- Здесь?

- Не в этом кабинете, если вы об этом.

- Спасибо, а то я уже испугался.

Он проигнорировал замечание.

- По вам должно быть принято отдельное кадровое решение. Назначение на должность, дальнейшее нахождение в распоряжении, либо увольнение с военной службы. Пока такого решения нет.

- Сколько его ждать?

- Не знаю.

- Опять три месяца?

Орлов не понял.

- Почему три?

- Да так. Мне однажды уже называли этот срок. - Я поднялся. - Товарищ подполковник, у меня бабушка лежит в больнице после сердечного приступа. Её избили. Люди, которые это сделали, сейчас спокойно ходят по её квартире и выносят вещи. Я сегодня должен уехать домой.

- Сядьте.

- Спасибо, насиделся уже, я постою.

Орлов посмотрел на меня внимательнее.

- Садитесь, Серёгин.

Пришлось сесть.

- Вы понимаете, что просто отпустить вас я не могу?

- Понимаю. Поэтому и приехал сюда, а не на вокзал.

Это ему, кажется, понравилось больше предыдущих ответов.

- Правильно сделали. - Он взял телефон. - Вопрос решаемый. Семейные обстоятельства являются основанием для краткосрочного отпуска. Но решение принимаю не я,

- Так отведите меня к тому, кто может.

Подполковник посмотрел на меня.

- Начальника ГРУ беспокоить по поводу отпуска старшего лейтенанта никто не будет. А судя по документам, именно он ваш непосредственный начальник, пока вы «за штатом». Но не переживайте, для этого существует соответствующая служебная цепочка.

Он набрал внутренний номер и назвал себя.

- По военнослужащему в распоряжении... Старший лейтенант Серёгин Сергей Сергеевич... Да, тот самый... Сегодня освобождён из-под стражи, явился самостоятельно... Да... Семейные обстоятельства. Близкий родственник госпитализирован в тяжёлом состоянии... Понял.

Положил трубку.

- Ждите.

Я посмотрел на него.

- Вы издеваетесь?

Орлов наконец улыбнулся.

- Судя по вашему послужному списку, и тем кодам что я вижу в ваших документах, над вами издеваться себе дороже.

Он вышел. На этот раз вопрос решили быстрее. Минут через сорок Орлов вернулся с несколькими листами.

- Разрешили краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам.

- Сколько?

- Десять суток с учётом времени на дорогу.

Я прикинул. Хватит. По крайней мере, сейчас мне казалось, что хватит.

- Распишитесь.

Я расписался.

- После окончания отпуска обязаны явиться сюда. Дата указана в предписании.

Я внимательно её проверил.

- Если вопрос с бабушкой затянется?

- Свяжетесь с нами через военный комиссариат. Самостоятельно продлевать отпуск не советую.

- Понял.

Орлов протянул мне ещё один лист.

- Это временное предписание. Служебного удостоверения у вас пока нет, так что его не теряйте. В военкомате по месту пребывания отметитесь.

Я сложил документы и убрал во внутренний карман куртки. Теперь можно было ехать. Я уже поднялся, когда Орлов сказал:

- Подождите. Это ещё не всё.

- Что ещё?

- Денежное довольствие.

- Какое довольствие?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

- Ваше.

- За что?

- За службу.

Я чуть не рассмеялся.

- Какую службу? Я год в Лефортово просидел.

- Это я знаю.

- И мне за это ещё деньги платили?

- Не за нахождение в следственном изоляторе. Вы всё это время продолжали числиться военнослужащим в распоряжении. Из списков вас не исключали. Денежное довольствие за вами сохранялось в установленном порядке, хотя окончательный расчёт ещё надо поднимать по финансовой службе.

- Я ничего не получал.

- Именно поэтому и образовалась задолженность.

Вот это было неожиданно.

- Сколько?

- Сейчас вам никто не скажет. Нужно смотреть финансовые документы, что начислялось, что приостанавливалось, какие выплаты вам положены именно за этот период. За пять минут это не делается.

- Тогда всё это потом.

- Деньги вам не нужны?

- Сейчас нет.

Орлов посмотрел на часы.

- В принципе правильно. Сегодня всё равно полный расчёт не получите. После отпуска займётесь.

Я кивнул и направился к двери.

- Серёгин.

Я остановился.

- Что?

Подполковник немного помолчал.

- По поводу ваших семейных обстоятельств.

Я повернулся.

- Что?

- Вы сказали, бабушку избили родители?

- Да.

- Милиция занимается?

- Нет. Бабушка заявление писать отказалась.

Орлов снял очки и протёр их платком.

- Тогда дам вам совет не как кадровик.

Я молчал.

- Не привезите нам после отпуска новое уголовное дело.

Я почувствовал, как напряглись пальцы.

- Не планировал.

- Хорошо.

- Я сказал, что не планировал. А не то, что этого не случится.

Орлов поднял на меня глаза. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

- Судя по некоторым листам вашего личного дела, Серёгин, разница между этими двумя фразами в вашем исполнении довольно существенная.

- Поэтому я и стараюсь выражаться точно.

- Постарайтесь ещё и действовать точно. Вам только сегодня одно дело прекратили.

Я ничего не ответил. Вышел из кабинета, прошёл обратно через коридоры, сдал временный пропуск, забрал рюкзак и наконец оказался на улице. Только здесь я остановился и ещё раз достал бумаги. Отпуск. Десять суток. Предписание.

Дата возвращения. Всё официально. Теперь я действительно мог ехать домой. Я убрал документы поглубже во внутренний карман и застегнул молнию. После года, проведённого за решёткой, клочок бумаги с разрешением уехать к собственной бабушке почему-то воспринимался почти как второй документ об освобождении.

Я посмотрел на часы. До вечера оставалось не так много времени. Нужно было выяснить, с какого вокзала ближайший поезд, достать билет и ещё раз попробовать дозвониться Максу. Я закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл к метро. Злость никуда не исчезла. За несколько часов она только остыла и стала какой-то удивительно ясной. Десять суток. На первый взгляд много. Бабушку увидеть. С врачами поговорить. Найти Макса. Понять, что произошло с кооперативом и домом за год моего отсутствия. И разобраться с родителями.

На последнем пункте я задержался. Перед глазами снова возникла бабушка, лежащая на полу собственной квартиры. Я стиснул зубы. Подполковник Орлов был прав. Очень не хотелось возвращаться из отпуска с новым уголовным делом. Вот только для начала следовало убедиться, что мои родители доживут до конца этих десяти суток целыми.

Глава 3

С вокзалом всё оказалось проще, чем с Генеральным штабом, а вот с билетом - наоборот. У справочного окна я выяснил, что нужный мне поезд отправляется вечером. До дома он шёл ночь и почти половину следующего дня, что меня вполне устраивало. Не устраивало другое - билетов не было.

- Совсем? - переспросил я.

Кассирша, уставшая женщина с высокой причёской, даже головы не подняла.

- Совсем.

- Ни купе, ни плацкарта?

- Молодой человек, я по-русски сказала: мест нет.

Я посмотрел на часы. Следующий подходящий поезд уходил только завтра. Терять почти сутки мне совершенно не хотелось.

- А для военнослужащих никакой брони нет?

Теперь она всё-таки посмотрела на меня.

- Есть воинская бронь. Через комендатуру оформляйте.

Вот о существовании этой замечательной организации я успел забыть. Пришлось искать военного коменданта вокзала.

Комендатура обнаружилась в дальнем конце здания, за неприметной дверью. Дежурный майор долго изучал моё отпускное свидетельство, потом военный билет, потом предписание. Особенно ему не понравилось отсутствие в бумагах привычного номера части.

- Главное разведывательное управление? - переспросил он.

- Так написано.

Майор поднял глаза.

- И что означает в «распоряжении»?

- Что должности у меня нет, а служба почему-то есть.

Уголок его рта дёрнулся.

- Семейные обстоятельства?

- Бабушка в больнице.

Больше вопросов он не задавал. Куда-то позвонил, назвал номер поезда, продиктовал мои данные и через несколько минут вернул мне документы с какой-то запиской, которую быстро начеркал ручкой на простом листе бумаги. Почерк у майора оказался не разборчивым, зато синий штамп и подпись на записке имелись.

- Идите в кассу номер семь. Вам оставят место по воинской брони.

- Какое?

- Какое дадут. Вам ехать или выбирать?

- Ехать.

- Тогда бегом. Бронь снимают перед отправлением.

В седьмой кассе меня уже ждали. Точнее, ждали не меня, а бумажку из комендатуры. Кассирша выписала билет, и я впервые за весь день почувствовал, что действительно двигаюсь в сторону дома. До отправления оставалось больше двух часов.

Максу я позвонил ещё трижды. Домой - никого. В кооператив - то занято, то никто не отвечает. Больше звонить я не стал, через сутки всё равно буду на месте, и узнаю куда пропал мой друг уже сам.

Я поел в вокзальном буфете, купил бутылку минералки, газету и долго сидел в зале ожидания, положив рюкзак между ног. Читать не получалось. Строчки проходили перед глазами, а смысл не задерживался. Когда объявили посадку, я оказался у вагона одним из первых.

Место мне досталось в купе, верхняя полка. Я даже порадовался. После Лефортово любое пространство, в котором дверь можно было открыть изнутри, казалось почти роскошью.

Попутчиками оказались пожилая супружеская пара и толстый мужик лет сорока в спортивном костюме с огромной клетчатой сумкой. Все трое быстро устроились. Старики достали еду, мужик почти сразу лёг и отвернулся к стене. Я забросил рюкзак наверх, снял куртку и сел возле окна. Поезд тронулся.

За стеклом поплыла платформа, потом какие-то склады, гаражи, заборы, заснеженные пути. Москва постепенно оставалась позади. Я смотрел в окно и вдруг поймал себя на совершенно непривычной мысли. За мной никто не наблюдает. Наверное. Последнее слово появилось автоматически. Я усмехнулся. Год хорошей школы.

Можно было наконец подумать не о том, что делать через час, а о том, что вообще произошло. И первым почему-то вспомнилось сегодняшнее постановление о прекращении уголовного дела. Именно о прекращении. Не суд, не приговор и не помилование. Хотя именно такой вариант мне когда-то озвучил лично начальник ГРУ.

Закрытый трибунал, приговор. Потом помилование, снижение наказания, ещё какая-нибудь юридическая конструкция. Через несколько месяцев меня можно было тихо вытащить, на бумаге всё выглядело бы чисто: виновен, осуждён, государство проявило гуманность. Вместо этого дело просто прекратили. Получалось, меня официально признали не виновным. Почему?

Я откинулся затылком на стенку и прикрыл глаза. Наверное, ответ был настолько простым, что я раньше его просто не хотел видеть. Они не смогли спрятать правду. Не полностью. Можно засекретить документы. Можно заставить молчать офицеров. Можно закрыть материалы следствия в сейфах. Можно объяснить военным советникам, что они подписывали обязательство о неразглашении. Но невозможно заставить исчезнуть людей. Девятнадцать геологов.

Девятнадцать человек, которые прекрасно знали, где находились, кто их держал в плену и кто пришёл их вытаскивать. Они видели меня там. Разговаривали со мной. На их глазах я захватил самолет и остался прикрывать его взлет, обрекая себя почти на сто процентную смерть. Знали, что никаким перебежчиком я не был. И это были гражданские. Вот в чём проблема. Не кадровые офицеры, которым можно приказать забыть. Не сотрудники КГБ. Не разведчики. Обычные советские специалисты. У каждого семья, друзья, сослуживцы. Девятнадцать отдельных языков, за каждым из которых ещё десяток ушей. Да и живут они наверняка в разных уголках нашей пока ещё огромной страны. Контролировать их было если и невозможно, то очень трудно.

А были ещё кубинцы.

Я открыл глаза. Тут всё становилось ещё интереснее. Кубинский спецназ, с которым мы выходили из буша во время того разведвыхода, знал достаточно. Может, не всю историю целиком, но видел нас своими глазами. Видел, кто мы такие, видел, как действовали, видел, что происходило. И самое главное, они точно знали, кому обязаны тем, что наступление юаровских войск и повстанцев УНИТА было сорвано, и кто спас сотни, если не тысячи жизней кубинских солдат. И этим людям КГБ вообще не мог приказать молчать. Можно попросить Гавану не распространяться официально. Можно закрыть тему на уровне командования. Но рядовому кубинскому капитану память не сотрёшь. Как и его бойцам. Слишком много свидетелей. Причём иностранных.

Я невольно усмехнулся. Хорошая получалась государственная тайна. Половина Анголы знала правду. Конечно, это было преувеличением, но суть от этого не менялась. Если бы меня осудили за измену Родине, история рано или поздно начала бы расползаться. Не обязательно завтра. Может, через год. Через пять. Кто-нибудь из геологов рассказал бы родственнику. Другой написал письмо. Третий встретился бы с журналистом. Кубинец где-нибудь в Гаване рассказал бы за бутылкой рома, как вытаскивал из буша русскую разведгруппу. А потом кто-нибудь задал бы очень простой вопрос. Если Серёгин предатель, то какого чёрта он освобождал советских граждан? И дальше появились бы другие вопросы. Почему «перебежчик» рисковал жизнью ради геологов? Почему вернулся? Почему кубинцы считали его чуть ли не своим национальным героем, и готовы были освободить его даже с применением силы против союзников? Почему его группа вообще оказалась там, где официально её быть не должно? Вот тогда пришлось бы объяснять уже гораздо больше, чем исчезновение каких-то денег.

Я провёл ладонью по лицу. Возможно, поэтому они и выбрали прекращение дела. Не потому, что пожалели. Просто обвинительный приговор создавал слишком опасную конструкцию. Его пришлось бы поддерживать годами. Любой живой свидетель мог однажды выбить из неё кирпич. А прекращённое дело ничего поддерживать не требовало. Следствие шло. Проверяли. Подозрения не подтвердились. Дело прекращено. Всё. Никто не обязан объяснять подробности. Тем более если подробности секретные.

- Чай будете?

Я открыл глаза. В дверях стояла проводница.

- Буду.

Через несколько минут передо мной появился стакан в металлическом подстаканнике. Я бросил туда два куска сахара и стал размешивать ложкой, но мысли снова вернулись к тому, о чем я думал до этого.

Значит, возможно, я ошибался ещё в одном. Весь этот год они просто решали, что со мной делать. Посадить было опасно. Отпустить сразу - тоже. Я слишком много знал, слишком странно выглядела вся история и слишком большие деньги в ней фигурировали. Двенадцать миллионов долларов. Даже сейчас от этой суммы становилось не по себе. Кому-то наверху наверняка очень хотелось получить простую легенду: деньги украл Серёгин. Всё сходилось красиво. Он собирал добычу после боя. Он её нёс. Он остался жив. Денег нет. Вот только доказательств не появилось. А свидетели того, что я делал после этого, никуда не делись.

Поезд набрал скорость. Колёса ровно застучали на стыках. Я сделал глоток чая.

Интересно другое. Почему именно сейчас? Почему не месяц назад? Не три? Что изменилось? На этот вопрос ответа у меня не было.

Может, действительно у них начались сложности с легендой. Может, наверху сменился человек, который контролировал дело. А может, в девяносто первом году у государства появились проблемы посерьёзнее какого-то старшего лейтенанта. Последний вариант мне почему-то казался наиболее правдоподобным.

Я посмотрел в окно. За ним уже давно не было Москвы. Только темнота, редкие огни станций и моё отражение в стекле.

Старший лейтенант. Я снова едва не рассмеялся. Утром я был арестантом Лефортово, к вечеру выяснилось, что всё это время я являлся офицером Советской Армии, находился в распоряжении начальника ГРУ, получал какое-то денежное довольствие, о котором даже не подозревал, а теперь официально ехал в отпуск. Жизнь явно решила компенсировать год однообразия сразу.

Вот только радости почему-то не было. Дом приближался с каждым стуком колёс, а вместе с ним приближалась больница. Бабушка. Макс, которого я так и не смог найти. Кооператив, о котором ничего не знал почти год. Дом. Деньги. И родители…

При мысли о последних я снова непроизвольно скрипнул зубами от злости, но тут же взял себя в руки. Нет. Орлов прав. Сначала нужно разобраться. Потом всё остальное. Нужно увидеть её своими глазами, поговорить с врачом, понять, насколько всё серьёзно. Потом найти Макса и выслушать его. Я пока знал ситуацию только со слов тёти Вали. Этого хватало, чтобы хотеть убить родителей, но было недостаточно, чтобы действительно что-то делать.