Дримхакеры. Рефлекс. Начало

Кузнец

Идею уехать из страны предложила мама Таты, которая всей душой приняла Армена в семью. Внешне строгая, в душе — очень женственная, Лилия Георгиевна являлась основательницей бизнес-империи «Смородинка», собственником одного из ведущих маркетплейсов России.

И сейчас, поговорив с Татой о поездке в Чили, она привычно раскрыла файл сводки по оборотам за прошлый месяц.

Потенциальная возможность захватить рынки Южной Америки требовала финансовых вливаний, и она углубилась в расчёты, составленные аналитиками. А суммы предстояло выводить немалые, нагружая компанию, приостанавливая другие, не столь рискованные проекты.

Вникнув в цифры, она откинулась в кресле и задумалась:

— А стоит ли? А вдруг прокол? Да не просто прокол, а дыра…

— Ладно тебе, справится наш десант, а там посмотрим, — уверенно ответила её любимая дочь, ещё раз детально обсудив с мамой проект. — Тем более мы будем не одни. Охрана круглые сутки, не заморачивайся. Если что — мы сразу улетим. Уже год рассматриваем, всё готово, ты знаешь.

— Криминальные моменты никто не отменял, — заметила Лилия Георгиевна. — Знаем, читали. Хорошо, прикинем. И надолго задумалась, перебирая бумаги.

— Решено, рискнём, — подумала она вслух.

Нажав кнопку интеркома, попросила секретаря: — Напомните, пожалуйста, Катя, совету директоров, что собрание по Чили через час. Организуйте видеочат с инвесторами из списка, на проектор. И ещё: заседать будем долго, закажете потом перекус. А пока сделайте кофе. Спасибо.

Задумчиво пройдясь по солнечному холлу, облокотилась о крышку черного камерного рояля Kawai, расположившегося в панорамном эркере сотого этажа Москва-Сити. Проведя пальцами по лакированному дереву, решительно села на банкетку и мягко положила пальцы на клавиши.

По этажу поплыли тревожные аккорды Лебединого Озера. Печальные и одинокие, они несли в своем ритме отголоски ее, Лили, молодости, ее жизни…

Лилия не любила вспоминать смутные 90-е, время становления олигархических капиталов и тотального обнищания великой страны, буквально разорванной на куски приватизаторами и бандитскими группировками.

Рожденная в семье коренных москвичей, которые всегда жили на Волхонке, изящная, тонконогая девушка, с музыкальным образованием, Лиля готовилась поступать в филармонию, но даже не могла представить, что прекрасное будущее закончится в одночастье.

Московские мостовые загрохотали траками танков, выстрелы разносили Белый Дом. По телевизору, нагнетая тревогу, транслировали лебединый балет. Именно тогда жизнь изменилась на до- и после-.

Она очень хорошо запомнила, как отец, доктор исторических наук, чтобы прокормить семью, занимался извозом на своем стареньком «Москвиче», как бабушка, распродавала уникальные китайские вазы и меховые шубы за бесценок на стихийных рынках, заполонивших город.

Осенью, под проливным дождем, копались на дачном огороде, собирая в мешки картошку, свеклу и морковь. Тот год запомнился чувством постоянного голода и холода. Когда от сердечного приступа скончался отец, а следом ушла и бабушка, ей, семнадцатилетней девочке, пришлось взять ответственность за семью на себя.

Мама, резко постаревшая, седая и почерневшая от горя и безысходности, отрешилась от всего, перестала интересоваться жизнью, безучастно сидела у окна и часто плакала. Приходилось ухаживать за ней, как за малым ребенком, кормить, поить и мыть. Эпоха перемен, не каждый смог вынести эти проклятые 90-е.

Лиле пришлось таксовать, сделать права помог сосед-гаишник, правда, стоило это песцовой шубы, которую подарил ей папа из своей последней зарубежной поездки в ФРГ. Она берегла ее, как память об отце, который нежно любил ее, единственную дочку. Мой Цветочек, так всегда он ласково ее называл…

Стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, с каменным лицом, она сунула в руки лощеному гаишнику чехол с шубой, получив заветный прямоугольник.

- Ты это, - сытно рыгнув, произнес толстый дядя в заляпанной пятнами кетчупа майке, сквозь которую обильно кучерявились волосатая сисястая грудь. – Заходи, если что, повеселимся, мужик-то есть? Голодная, небось?

И полез жирными руками ей под блузку. Лилю вырвало прямо ему в лицо. Того аж перекосило, а Лиля, вырвавшись из загребущих лап, сдерживая новые позывы, шмыгнула за дверь, закрыла дрожащими руками замок, осела на пороге и расплакалась.

- Скотина, - рыдала она. – Сволочь, мразь, тварь, ненавижу…

Это была реакция на все, что было до того: она не позволяла себе ни единой эмоции – даже на похоронах отца и бабушки не проронила ни слезинки…

Они были чем-то похожи — эти люди, что с удовольствием приняли начинающийся распад империи и жадно, чавкая, наживались на всём, до чего дотягивались их вороватые пальцы.

Нарыдавшись, Лиля вышла из дома, ожесточенно стерла мокрые следы на щеках, села в папин «Москвич» и со всей силы ударила ладонями по баранке.

В бардачке что-то звякнуло. Лиля открыла крышку. Там, среди салфеток и старых квитанций, лежала статуэтка. Маленький, иссечённый временем идол-нэцке — еще один подарок отца из той самой поездки в ФРГ.

— Береги, Лиля. Это Кузнец, — сказал тогда отец. — В старых курганах похожих иногда находили. Говорят, он не дорогу показывает — он меняет форму вещей. Доброе делает злым, целое — треснувшим. Держи подальше от сердца.

Сейчас, при тусклом свете уличного фонаря, она заметила, что спина фигурки дала трещину. Глубокую, чёрную, как вход в пещеру. Из трещины пахло гарью и окалиной. Фигурка дернулась в руках, как живая.

«Когда же это…», — подумала Лиля, проводя пальцем по сколу.

В этот момент радио в машине захрипело, «Маяк» пропал, побежали обрывки передач, словно кто-то крутил ручку приемника, гул и свист заполнили салон. Внезапно сквозь шум помех радио выдало чужой, холодный, металлический голос:

«Субъект Л-17-Г. Протокол коррекции исторической ветки: 1985–1991. Искажение базовой линии — 34 балла. Разрешён коллапс и …

Резкий скрежет прервал вещание, радио, мигнув, отключилось.

Лиле показалось, что из трещины пахнуло жаром, ошпарило руки. Зашипев от боли, выбросила фигурку на обочину, растерла обожжённые пальцы, завела машину и уехала. Но идол остался лежать на дороге, треснувшая голова смотрела прямо на Кремль.

Фигурка лежала на мокром асфальте, трещина на её спине пульсировала багровым, как живая рана. Вокруг неё, невидимые глазу, начали сгущаться тени. Они не были людьми — скорее сгустками серого, стерильного холода. Воздух над асфальтом замерцал, как над раскалённой плитой.

Потом — щелчок, похожий на сухой перелом. Фигурка исчезла. Остался только выжженный круг на асфальте, медленно затягивающийся ночной сыростью.

Именно с этого момента в стране началось то, что назовут крахом Империи. Распад. Деньги испарились, законы сломались, добрые люди стали волками.

Фигурка свернутого бога треснула — и по фундаменту страны пошли трещины.

Хаос воцарился не сам собой. Его разрешили сверху…

Оператор сектора:Артефакт «Кузнец» закапсулирован. Печать нестабильна. Помещён во временной архив. Субъект Л-17-Г — стереть воспоминание о контакте.

Администратор сектора: Принято. Уровень А1. Архив подтверждён.

Лиля, уже выезжая с шоссе, вдруг почувствовала странную пустоту. Что-то выпало из памяти. Она потрясла головой, силясь вспомнить, но не смогла. Только тень ожога на пальцах, которого не стало через секунду…

… — Значит так, детка, на, хочешь здесь работать – придется платить, поняла, на?

Опухший от пьянки мордоворот в милицейской форме, с погонами капитана, сидя в потрепанном кресле, хмуро смотрел на нее, почесывая отвисший живот.

В кабинете привокзального опорного пункта воняло, как на помойке, даже мухи летали в затхлом, душном воздухе с видимым отвращением.

— Че молчишь? Вход – 100, платишь за месяц вперед, с новых – 200, на. Депозит е-мое. Давай. По-другому — никак, на. Ну?

— Сто чего?

— Баксов, мать, чего же еще? — удивился мент, поморщившись после сытной отрыжки. — Ты откуда такая? Пришлая, штоль, на?

- Местная. Много просишь, отец, не кажется? — дерзко ответила Лиля, привалившись к косяку двери, поигрывая брелком от машины, брезгуя зайти в пункт. — Давай так — что заработаю со смены, 10 процентов – твои? Ну?

- Гну. Ноу мани — ноу хани, поняла, на? Гони баксы и работай. Давай, не умничай, на.

— Да на, на, держи, — Лиля протянула мятые сотки с американским президентом. — Все? Больше твои нукеры гонять не будут? Задрали, сволочи.

— Так у них работа такая, на, — повизгивая, заржал мент. — Каждому это, свое, поняла? Работай иди, на. Тридцатого заносишь до обеда. 100. Свободна, на.

С тех пор Лиля стала своим парнем на привокзальной площади.

Встречая, провожая, отвозя людей, слушая очередную серую историю жизни, она мечтала о том, чтобы черная полоса в стране быстрее закончилась, ну не могут нормальные люди жить в подобном скотстве. Это не моя жизнь, решила она, это — не про меня. Так жить нельзя!

И лучик света однажды пришёл.

Как обычно, развозя вечером поздних пассажиров, она, решив, что это — последний рейс, собиралась ехать домой, когда в окно машины, залитое каплями дождя, уверенно постучали:

— Свободны? Едем?

Лиля вышла из машины. Перед ней стоял высокий парень в военном комбезе. С плеча свисал брезентовый потёртый рюкзак, набитый под завязку. В руке — коричневый кейс, которым он прикрывался от ливня.

— Да вы садитесь, промокнете. Сам в багажник положу, — деловито сказал он и пошел класть вещи.

Пожав плечами, села за руль. Хлопнула дверь. Парень, повернувшись к ней, с обезоруживающей улыбкой протянул руку:

— Артём, будем знакомы.

Его открытые синие глаза с любопытством смотрели на неё, не отрывая взгляд.

— Лилия, — буркнула она, скрывая внезапное смущение. — Куда едем?

— Пока прямо, — улыбнулся он. — Едем домой, мама ждёт. На Волхонку.

— Куда? Я там живу.

— Интересно, соседи. Вот это да! — заметил Артём. — Красный кирпичный дом за пятым знаете?

— Небольшой такой, на два подъезда?

— Точно, он самый!

— А мы в пятом и живём с мамой, — улыбнулась Лиля. — Только я вас не знаю…

— Теперь знаете. Ну что, домой? — засмеялся Артём.

— Поехали, мой поздний пассажир. Домой…

Так она, тонкая, музыкальная девушка, встретила его — воина-афганца, всего в шрамах прошлых войн. А он, возвращаясь домой, встретил её — свою судьбу.

Через два года родилась Тата.

Пентхаус в Хамовниках, вечер.

За три дня до событий на даче

Пока Тата приводила себя в порядок в ванной, смывая усталость после долгого дня, Армен возился на кухне — раскладывал заказанные суши, нарезал фрукты. Достал игристое из холодильника, покачал в руке, подумал, убрал обратно – недостаточно прохладное. Напевая, расставил фужеры на высокой ножке, мелодично зазвеневших в такт теплой, ламповой классике Джо Кокера, любимая пластинка Таты.

— Милый, — позвала она. — Не убирал мои серёжки? Я положила на тумбочку, а сейчас нет.

— Какие? Те, с жемчугом?

— Да, мамины. Она их на нашу помолвку дарила, помнишь?

— Не брал, клянусь. Мамой клянусь, фасон не мой — засмеялся он. — Ты скоро?

— Выхожу. Пять минут.

Тата вздохнула, открыла шкатулку с украшениями. Пригляделась - серёжки лежали на месте. Странно. Она же смотрела сюда минуту назад.

Подняла взгляд на зеркало и… замерла.

Отражение, застыв, как лед, улыбалось. В отличие от нее.

— Армен, — шепотом позвала она.

— Ая, зая? Что такое? Уже бегу!

— Армен, иди сюда. Быстрее.

Он зашёл в ванную, прихватив попутно ее халат.

— Чем помочь? Спинку потереть? Моя кисулечка…

— Тихо. Смотри. Ты это видишь?

Он перевел взгляд на зеркало. Увидел Тату. Другую. Бледную, с неестественно расширенными зрачками. Её отражение с замершей, мертвой улыбкой, стояло, отражаясь не прямо, а как-то вполоборота. Не человек — стоп-кадр.

— Что за чертовщина… — прошептал Армен. — Я это уже…

Тата из зазеркалья медленно приложила палец к губам, прошептав беззвучно: «Т-с-с-с». Наклонилась чуть вперед и произнесла, холодно и ясно:

— Ты разбилась на гонках. Меня скопировали. Ты — дубль.

Поверхность быстро затянула пелена пара, рванувшего из приоткрытой двери домашней сауны. Теряя четкость, силуэт растаял в облаке влажного тумана.

Тата. отшатнувшись от зеркала, судорожно схватила халат, прижала к груди. Ее бил озноб.

— Что? Что это? Армен???

Обернувшись, пристально рассмотрела себя в большое, вертикальное зеркало, висевшее на стене напротив. Все выглядело обычно. Разглядывая свое отражение, окруженное подсветкой, выдохнула с облегчением:

— Уфф. Устала, наверное. Смена была тяжёлой. Фестиваль этот… И вино… — она покачала головой, продолжила, сомневаясь: — Привидится же...

Армен, осторожно прикасаясь к стеклу, быстро протер его одним движением, наискось снимая испарину. Всмотрелся. Моргнул. Нет, почудилось. Все обыкновенно во всех зеркальных отражениях.

— Все хорошо, малыш. Показалось, — тихо сказал Армен, внутренне холодея.

— Может быть… показалось. — Тата посмотрела на своё отражение — обычное, послушное, не улыбающееся без спроса, молчащее. — Так бывает? Или нет?

Они стояли друг напротив друга и в тишине ванной было слышно только журчание воды в джакузи, да капающую воду из незакрытого крана. Где-то далеко, в гостиной, пластинка зашипела на паузе между треками.

— Милая, — сказал он осторожно. — У тебя когда-нибудь было такое чувство, что ты уже жила этот день? Что всё вокруг — дежавю?

Она кивнула, не поднимая глаз, задумчиво перебирая украшения.

— У меня это не прекращалось, — прошептала она. — Каждое утро. Каждое «доброе утро». Я чувствую, что мы уже говорили эти слова. Сто раз. Тысячу. Но это глупости. Просто устала.

Тата как-то беспомощно пожала плечами: — Да, просто устала.

На кухне настойчиво зазвонил телефон. Один вызов, другой. Со словами «сейчас вернусь, поговорим», Армен быстро пошел на звук. Перевернул было экран, как взгляд упал на странные, сухие строчки сообщения с неизвестного номера:

*«Субъекты А и Т. Ваш дубль Д17-2 — в архиве. Причина аннуляции: гибель на несанкционированных гонках. Дубль Д17-1 — активен. Возврат в Д-17 доступен по истечению…*Текст прервался, экран замигал, зарябил, погас. Заскрежетали, взвизгнув, динамики, словно игла чертила винил. Смартфон лежал в ладони мертвым кирпичом, отключившись на полуслове.

Армен медленно, как сомнамбула, вернулся в ванную. Где-то это уже было. Нереальность происходящего пугала до дрожи в коленках.

«Спокойно, — подумал он. — Дурацкая шутка. Вирус. Сбой. Сейчас здесь мы. Все хорошо».

Тата сидела на полу, прижимая колени к груди. Зеркала отражали темный мрамор стен. Армен опустился рядом, обнял, прижал к себе.

Воздух казался слишком плотным, спертым, нечем дышать. Внутри росла странная, беспричинная тревога. Она не могла объяснить её — просто вдруг стало тесно в этой квартире, в этом городе, в этой жизни.

— Армен, — сказала она, не поднимая головы. — Мы должны уехать.

Он потерся щекой о ее волосы, как большой кот.

— Ты про Чили? Мы же ещё не решили. И она все думает.

— Решили, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Мы решили. Сегодня. Сейчас. Я позвоню маме. Скажу, что мы согласны и ждать не будем.

Армен молчал. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. И вдруг, он сказал, резко и отстраненно:

— Да. Ты права. Мы уедем. Быстро. Как можно быстрее.

Она обернулась и посмотрела ему в глаза. В них было что-то странное — не его привычная мягкость, а чужая, холодная решимость. Будто кто-то другой говорил его голосом.

Пластинка наконец доползла до следующего трека и одинокий саксофон затосковал, наполнив блюзом этот вечер…

А в зеркале, на самое короткое мгновение, два человека в чёрных комбинезонах, тенью прошли сквозь зеркала, не оставив отражения.

Утром они не вспомнили ничего. Теперь они хотели только одного – уехать.

Оператор сектора: эхо дубля Д17-2 зафиксировано. Резонанс снижен до 1.8 б.п. Точка бифуркации. Эмоциональный фон: тревога, страх неопре