Кузовков – русский Кейнс. Оборванный взлёт.

«Всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных.

Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении. Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905-06 годов.»

«Наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия.»

«Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению.»

Меморандум поражает своей ёмкостью и чёткостью. С ним стоит ознакомиться лично каждому политически активному читателю вне зависимости от его политических взглядов.

Надеюсь, что читатель не упрекнёт автора-составителя за относительно развёрнутое представление записки Дурново, так как лучшего документа для краткого введения в атмосферу того времени просто невозможно представить. Между тем, многие о ней вообще не знают.

2. Какие налоги должно установить Учредительное собрание

Перед выборами в Учредительное собрание в конце лета 1917 Кузовков обращается к читающей публике с 31-страничной брошюрой «Какие налоги должно установить Учредительное собрание» [1], выпущенной издательством «Дело» в серии «Библиотека социал-демократа».

Анализируя сложившуюся в Российской империи налоговую системы, Кузовков раскрывает, что государственный бюджет в 1913 составлял почти 2 млрд. рублей и еще более чем 0,5 млрд – различные земские, городские, волостные и мирские сборы при национальном доходе, оценочно, в 15 млрд. рублей. Получается, что на государственные и общественные нужды шёл каждый шестой рубль национального дохода. Но малоимущие отдавали государству не каждый шестой, а каждый пятый и даже каждый четвертый рубль.

Кузовков отмечает, что те, кто часто недоедает, кто живет в сырых, тёмных и тесных помещениях, те больше болеют и чаще умирают. При этом, «чем беднее человек, тем труднее ему быть просто грамотным». (с. 7)

«Человек только тогда может много и хорошо работать и своим трудом создавать богатства, когда он здоров, когда он сыт и когда вооружен необходимыми знаниями. А весь народ только тогда может быть богатым, когда его трудящиеся классы здоровы и не голодают, когда среди них распространены грамотность и образование.» (с. 8)

При этом Кузовков подчеркивает, что «налоги должны быть легче для больных, безработных и для лиц, обремененных большой семьёй. Кто воспитывает детей и содержит престарелых и больных, тот и без того несет тяжёлую ношу и служит обществу – таким плательщикам государство должно делать скидку или совсем не брать налога с них». При этом «тяжело содержать лишнего едока или нести расходы по лечению лишь тем, кто имеет небольшой доход». (с. 11)

Раскрываются особенности пропорциональной, прогрессивной и обратно-прогрессивной (регрессивной) систем налогообложения. Англия построила свою систему налогообложения, в целом, на прогрессивном принципе обложения доходов – большие доходы облагались пропорционально большими ставками. Отсталость Российской империи заключалась ещё и в том, налоговая система в ней была жестко регрессивной, подушной.

А самыми регрессивными были косвенные [акцизные] налоги с оборота. Казна назначала наценку на водку, сахар, табак, спички, соль, керосин, хлеб и ряд других товаров. Кузовков выступал за отмену косвенных налогов и за переход к прогрессивному подоходному налогу с исключением обложения минимальных доходов, а также к налогу на наследство. Из акцизных он предлагал оставить только налог на роскошь, товары элитного потребления.

«Налог платит производитель или торговец, но затем они повышают цену товаров и с лихвой возвращают себе то, что заплатили». (с.12)

«Один германский ученый, который пользуется большой известностью среди всех буржуазных ученых, вычислил, какую часть доходов косвенные налоги берут с богатых и какую – у бедных. Оказалось, что налог на водку почти в двести раз легче для капиталистов, чем для трудящихся с доходом 400 или 500 рублей [в год]». То же самое с налогами на табак, чай, спички, керосин, соль, хлеб. Получается, что «даже буржуазная наука, которая чаще старается скрыть то, что есть, признаёт, что косвенные налоги облагают малоимущих во много раз больше, чем богатых». (с. 15)

Только налог [акциз] на водку до войны давал 700 миллионов рублей. Это больше трети от собственно государственных расходов в 2 млрд. рублей и больше четверти от налогов и местных сборов в 2,5 млрд. (с. 14)

Кузовков делает заключение, что «налоги на беднейшее население не только несправедливы; они, кроме того, не выгодны для всего народа и для государства». (с.8)

Косвенное или фиктивно-прямое обложение раскладывалось на всех подушно согласно величине их потребления.

[Справедлива ли была податная система России? Средневековое русское «тягло» было изначально «посошным» (с сохи), а затем «подворным». Позже оно было заменено «подушной» «податью», а затем вообще спрятано в косвенные налоги (фактические акцизы). Во всех случаях средневековая система была недальновидна и не справедлива. Она облагала расходы, а не доходы. Правда даже буржуазная Англия далеко не сразу стала страной подоходного обложения.

Если податная система устарела, то механическое повышение ставок невозможно, так как упирается в порог налогооблагаемой базы. Если же (во время войны) одни получают дополнительный доход в виде военных заказов, а другие – сокращение уровня жизни из-за отсутствия средств и сокращения потребления (Богатые богатеют, а бедные – беднеют), то в общем-то нечего удивляться, что недовольство простого народа росло и он от роптания стал переходить к протестам.]

Рекомендация Дмитрия Васильевича была однозначна: «Учредительное собрание должно установить, чтобы в государстве существовали только прямые налоги, чтобы каждому было видно, сколько платит он, а сколько другие, чтобы трудящиеся классы могли ясно видеть, сколько налогов падает на них, а сколько на капиталистов, а косвенные налоги допустимы только на роскошь, на то, чем пользуются самые богатые люди. Только тогда демократия может добиться, чтобы тяжесть государственных расходов была правильно разверстана: чтобы мелкие доходы не облагались совсем, чтобы многодетные были легче обложены, чем бессемейные, чтобы налоги были прогрессивные». (с.15)

[Страна не может стать богатой, пока одни богатеют за счет обнищания других. И несмотря на то, что сейчас завершилась первая четверть 21 века, в России социальные отчисления (а это тоже форма негласного налога) по виду пропорциональны, а по факту – регрессивны. Да и вообще налоговая система России не так далеко ушла от налоговой системы царской России – она тоже чаще облагает обороты, а не доходы.

С главным же выводом Кузовкова трудно не согласиться: «Большие доходы должны облагаться большими [процентными] налогами!»

Если какой-либо предприниматель, или промышленник, или чиновник получает большие доходы, то государство, обеспечив ему благоприятные условия для таких сверхдоходов, имеет все основания и возможность брать пропорционально большие прогрессивные налоги. У него всё равно остаётся значительно больше.

Кто-то может заявить, что он продаёт нефть и ему нужны трубы, а не народ. Но наша одна восьмая часть света, в недрах которой находятся минеральные и топливные богатства, завоеваны кровью и потом, хозяйственной смёткой народа. И принадлежат они всей нации. По праву и по Закону.

Какой-нибудь либеральный экономист может заявить, что всё равно все налоги рано или поздно перекладываются на весь народ и потому якобы регрессивная система в конечном итоге ничем не хуже прогрессивной, особенно если первая спрятана под неявными акцизными наценками.

Ну да, бедный всегда должен отдавать большую долю того, что получает, чем богатый, ведь богатый может сбежать и лишить хлеба бедных. А еще бедный всегда должен быть готов отдать за Родину свою жизнь. И их, самое главное, много. С бедного по нитке – богатому рубашка.]

3. Чрезвычайный подоходно-поимущественный налог

В брошюре [2], изданной в том же 1917, Кузовков выступает за чрезвычайный подоходно-поимущественный налог, если уж буржуазная демократия приняла решение продолжать Великую войну для финансирования военных расходов.

При этом следует отметить, что по времени, это была первая брошюра, так как цитированная ранее была обращением к Учредительному собранию и издана, вероятней всего, в конце лета или даже в начале осени 1917. Данная же брошюра была издана в июне 1917, но сам доклад состоялся раньше, так как в его заключительной части упоминается как действующий кабинет Милюкова-Гучкова – первого временного правительства, – который ушел в отставку 3 (по новому стилю 17) мая. Это издание доклада комиссии финансовой политики в Московском совете рабочих депутатов и его можно назвать «апрельскими тезисами» Кузовкова Дмитрия Васильевича.

Второй данная брошюра представляется лишь потому, чтобы обеспечить постепенность «восхождения от простого к сложному», т.к. теоретически она значительно более развернута и серьезна.

([Данный отрывок перенесен из 3 главы книги «Основные моменты…» [3] как информационное дополнение. Сама же глава, как частично дублирующая, была оттуда полностью исключена.]

Она отражает попытку более радикальной части Советов заменить работу печатного станка введением чрезвычайных налогов.

Первый Всероссийский Съезд Советов, прошедший в июне 1917, руководимый ещё меньшевиками и эсерами, принял следующую резолюцию по финансовой политике:

«Съезд считает, что временное правительство должно неотложно провести ряд реформ по преобразованию налогового строя и ряд мероприятий, клонящихся к прекращению дальнейших выпусков бумажных денег.

Что опубликованные мероприятия временного правительства изменению подоходного налога и налога на военную прибыль являются лишь первым шагом в деле переустройства налоговой системы.

Что в ближайшую очередь должен быть проведен в жизнь высокий единовременный поимущественный налог, который должен явится важнейшим источником покрытия чрезвычайных расходов государства.

Что настал момент, когда в отношении добровольного займа должны быть применены решительные меры принудительного размещения.

Что если в ближайшее время выяснится, что заём свободы всё же не достигает поставленной цели, то временное правительство должно прибегнуть к принудительному займу.»

Однако временное правительство, сидевшее между двумя стульями, было неспособно и не хотело затрагивать интересы буржуазно-помещичьих классов.

Кроме того, даже и руководители Советов того времени приняли требование чрезвычайных налогов скрепя сердце, лишь под давлением своего более левого меньшинства.

В таких условиях выдвинутая финансовая программа осталась лишь декоративным украшением резолюции съезда.

«Эмиссионный метод покрытия военных расходов прошёл через ряд последовательных звеньев: (1) твердые цены на хлеб; (2) отказ зажиточного крестьянства и помещиков продавать по этим ценам; (3) голод в городах при изобилии хлеба в стране; (4) хвосты [очередей] и (5) карточная система распределения. Эмиссия была одним из факторов, расшатавших старую политическую систему и давших непосредственный толчок к революции.» (с. 81)

[Февральское противостояние, закончившееся отставкой Николая II, началось с женского марша пустых кастрюль и требования черного хлеба.] С началом же революции, поскольку буржуазия не поддержала Заём Свободы и туго затянула свои пояса, печатный станок превратился в единственный источник финансирования.)

Кузовков разложил укрупненно картину финансирования Россией своего участия в Первой мировой войне. При 15 млрд. рублей национального дохода в 1913 обычные налоги и бюджет государства (с местными сборами) составляли около 2,5 млрд. Война, которую правящие круги планировали завершить за 2-3 месяца, затянулась и военный бюджет быстро возрос до 4 млрд.

По современным оценкам изменение численности русской армии в годы первой мировой войны составило: 1,36 млн. в 1913 (контингент мирного времени); 6,6 млн. – на 1 января 1915; 8 – в начале 1916 и 10,8 – в начале 1917. И это были изъятия рабочей силы из деревни и города. [8, c. 21]

Армию необходимо было кормить, обмундировать, обучать, и вооружать, перевозить. Боеприпасы расходовались во всё возрастающих количествах. Часть промышленности была «мобилизована» и переведена на производство военной продукции. В то же время производство «мирной продукции» сократилось и мировая торговля также застопорилась из-за блокады Балтийского и Черного морей. Всё это не могло не вызвать напряжения народного хозяйства и не могло не нарушить равновесие на товарном рынке.

Финансирование военных расходов можно было осуществлять за счет «повышения старых налогов, бумажных денег и кредита.» (с. 3)

Так как (из трех рассмотренных ранее принципов) налоговая система функционировала по регрессивному принципу обложения – косвенные налоги (акцизы) на товары и податные налоги изымались «по душевому принципу». Богатые, конечно же, платили якобы больше на душу населения, но налоги изымали существенно меньшую долю их совокупных доходов. Поэтому отсутствовали возможности серьезного повышения существующих налогов.

Правительство «могло ввести чрезвычайные налоги на имущие классы (подоходный, поимущественный, на военные прибыли)». Но «этот путь противоречил не только традициям русского царизма, но и всех республиканских буржуазных государств – крупные аграрии и короли индустрии не хотели брать на себя расходы на империалистическую войну.» Все затраты были переложены на плечи простого народа. При этом, компенсируя исключение доходов от «государственной монополии питей», сократившихся в 16 раз после принятия «сухого закона 1914», «косвенные налоги были доведены до величайшего напряжения». (с. 3)

Кроме изменения налогов у правительства осталось ещё два варианта финансирования войны, которые были гораздо выгоднее и проще: печатанье бумажных денег и кредит.

Всего к концу 1916-го на войну было потрачено около 25 млрд (устойчивых золотых) рублей. 8 млрд за счет внешних кредитов, 9 млрд – за счет внутренних кредитов и 8 млрд – за счет эмиссии.

Россия брала существенную долю военных товаров (вооружения и боеприпасов) за счет иностранных кредитов, перевезя часть своего золотого запаса в залог этих кредитов. Кузовков подчеркивает, что «в снабжении армии более бедных союзников одинаково заинтересованы как дающие, так и получающие». Сама Российская империя без этой помощи не смогла бы долго воевать. (с. 12)

Внутренние кредиты, взятые по подписке в банках и у крупных промышленников, фактически, перелагали военные расходы на будущие поколения, так как кредиторы соглашались на подписки лишь за повышенные проценты, а кредиты с процентами, как и иностранные займы, предполагалось погашать из будущих послевоенных налогов, т.е. народом.

Кузовков пишет: «Стремясь возложить бремя военных расходов на малоимущие классы, выносящие на своих плечах налоговое бремя мирного времени, и сохранить привилегированное положение аграрно-капиталистических групп, правительство царя в этом своем стремлении наталкивалось на невозможность дальнейшего повышения существующих налогов: новое бремя военных расходов нельзя было возложить на плечи малоимущих классов. Государственный кредит давал правительству царя возможность достичь указанной цели обходным путем.» (с. 4)

Еще более серьезные последствия вызвал выпуск новых денег. За эмиссионное финансирование выступил, в частности, один из вождей русского либерализма будущий министр земледелия первого состава временного правительства, кадет А.И. Шингарёв. Либеральная фракция законодательных палат и либеральная печать открыто поддержали бумажно-кредитную политику правительства царя, критикуя лишь её второстепенные детали.

Бумажное покрытие обернулось беспорядочной конфискацией. Дополнительные выпуски бумажных денег вызвали переполнение денежного обращения и рост цен сначала на военные товары, а затем и на всё остальное. Обесценивая денежную единицу, бумажные деньги дали возможность аграриям и городским домовладельцам расплатиться дешевым рублем со своими колоссальными кредитными долгами. Вызвав рост всех цен, бумажные деньги понизили реальную заработную плату трудящихся классов. Пострадали и железнодорожники, низшие разряды служащих земств и городов, низшие разряды государственных служащих.

Уже через полтора года войны в 1916 реальная зарплата рабочих снизилась вдвое и рабочие перешли к полуголодному существованию в условиях дефицита товаров. Когда рабочие потребовали повышения заработных плат, то правительство и вся либеральная пресса обвинили наемный труд в непомерных требованиях, выставив их виновниками повышения цен.

[Это как в басне Крылова «Лиса и волк»: кто-то везет, а кто-то громко жалуется на жизнь, в душе посмеиваясь над своим «партнёром». Жертва инфляции была объявлена её причиной.]

Между тем, начался ползучий рост цен, появление параллельных цен вольного рынка и бегство товаров с рынка.

При этом класс капиталистов получил от работы печатного станка невиданное обогащение, которого ему не могла дать самая блестящая промышленная конъюнктура мирного времени.

«Неожиданное обогащение одних за счет других вызвало расточительность обогатившихся, разнузданную роскошь среди всеобщего обнищания, пир во время чумы.» (с. 6).

Увидев себя обладателями неожиданно больших сумм и не предвидя всеобщего роста цен, крестьянство тоже поддалось иллюзии обогащения и накопительства, приобретая то, что раньше никогда не покупало. В обиходе появились туалетное мыло, дорогая одежда, шелковые материи, зеркала и духи. С другой стороны, часть денег крестьяне стали складывать в «кубышки» отложив свой спрос по высоким ценам на будущее в надежде обычного скорого снижения цен. Эти средства «изымались» новыми выпусками денег и полностью обесценились вскоре.

Увидев непрерывный рост цен, продавцы, посредники, спекулянты, а затем и производители стали воздерживаться от продаж, ожидая дальнейшего роста цен. Если при нормальном товарно-денежном обращении выгодным был быстрый товарный оборот, то выпуски бумажных денег сделали наиболее выгодным спекулятивное удержание товаров на складах и в амбарах. Недостаток товаров сопровождался полными складами.

Заставив производителей прятать хлеб, бумажные деньги создали острый продовольственный кризис. Осенью 1916 хлеб исчез с рынка в первый же месяц после нового урожая. Так работа печатного станка нанесла народному хозяйству и армии жесткий удар в спину.

Кузовков цитирует Коношихина о том, что «повторились с точностью те явления, которые всегда сопутствовали наводнению страны деньгами и которые были уже 250 лет назад: крестьяне, «увидав, какие в ону пору худые деланы деньги, не почали в город возить сено и дрова, и съестных припасов, и почала бысть от тех денег скудость большая на всякие товары». (с. 7)

[Кузовков и Коношихин намекают на «медный бунт 1662», история которого весьма поучительна. Но прежде, чем напомнить события «денежной реформы царя Алексея Михайловича» стоит первоначально упомянуть и «денежную реформу Елены Глинской.»

Эта первая централизованная денежная реформа была задумана ещё при Василии III (1479-1533), но проведена в 1535 его вдовой Еленой Глинской (1508-38), регента при малолетнем сыне Иване IV. Продолжив отвоевание русских земель, Василий встретился с разношерстными денежными единицами присоединяемых княжеств. Концепция реформы сформировалась еще при нём, причем его жена могла активно участвовать в разработке этих реформ в силу своего образования, семейного опыта и связей.

Реформа Глинской унифицировала денежное обращение и ввела в Русском государстве единую валюту. Ею стала серебряная «денга» массой 0,34 грамм («московка» или «сабляница», изображающая всадника с саблей), чеканенной на обрезках расплющенной серебряной проволоки. Новая монета имела пониженный вес относительно прежней в 0,39 г. Кроме «денги», печатали «полушку» (полуденьгу) весом 0,17 г и «новгородку» («копейку», изображающую всадника с копьём) номиналом и весом в две деньги. Реформа была признана удачной, пополнила бюджет, и создала единую денежную систему русского государства, что способствовало успешному развитию экономики.

Денежная реформа 1654-63 Алексея Михайловича Тишайшего (1629-76), второго царя (1645-76) династии Романовых и отца Петра I, была вызвана тем, что денежная система Московии испытывала два серьезных недостатка – дефицит серебряных монет для розницы и неудобство серебряной мелочи для оптовой торговли.

Воспользовавшись смутой в Московском государстве, Речь Посполитая прибрала к рукам Смоленск и малые удельные княжества вокруг Курска. Алексей Михайлович продолжил политику по отвоеванию этих земель, на что требовались деньги. С другой стороны, в этих княжествах ходила серебряная и медная монеты. Ефимок – русское название чешской (богемской) монеты иоахимсталер (или просто талер), имевшей хождение по всей Германской империи немецкой нации (II Рейх). Вес ефимка (талера) изначально составлял 32 грамма, но потом был понижен до 28 грамма. Ефимки использовались купцами для внешней и оптовой торговли.

Для унификации обращения приняли решение чеканки новой монеты, приближенной к европейскому образцу. Серебряная копейка в то время имела вес уже 0.44 грамма и рубль копейками составлял 44 грамма. Алексей Михайлович в качестве стандарта рубля назначил монету весом в 28 грамма.

В 1654 году царь распорядился из накопленных в казне талеров отчеканить рубли. Рубль оказался неполноценной монетой с принудительным курсом. Государственная выкупная цена талера (на покупку которых была установлена государственная монополия) составляла 50 копеек, так что перечеканка талера в рубль вдвое повышала его ценность.

В 1655 году талеры стали просто надчеканивать двумя штемпелями – с одной стороны, прямоугольным с датой «1655» и, с другой, круглым штемпелем копейки. Такая монета получила название «Ефимок с признаком». Надчеканивали и разрубленные пополам полтинники (полуефимки) и разрубленные на четыре части полуполтинники.

Осенью 1655 года было решено начать выпуск копеек из медной проволоки, по оформлению и технике чеканки идентичных серебряным. Первоначально население принимало медные копейки, но скоро обращение было наводнено ими. Одновременно недооцененные серебряные копейки стали припрятываться и уходить в клады. Вскоре медные копейки стали выпускать пять монетных дворов: два московских – Старый и Новый, а также дворы в Новгороде, Пскове и Кукейносе. Неумеренный выпуск медных копеек привел к потере их ценности. В 1658-1659 годах собирание налогов и пошлин было велено производить серебром, а выплаты из казны – медными монетами, так как серебряные копейки перечеканивали в рубли. К 1662 году за серебряную копейку давали уже 15 медных.

Обесценение медных копеек вызвало расстройство денежного обращения, дороговизну и голод. Крестьяне отказывались продавать зерно за медь, а купцы – товары. Несмотря на царский указ, все товары резко вздорожали.

Налоги (силой) продолжали собирать серебром, а жалованье раздавалось медью, причем, по заниженному курсу. Народ возмущался и требовал прекратить безобразия.

25 июля 1662 на Лубянке появились листы с обвинениями в мздоимстве и тайных сношениях с Речью Посполитой в адрес князя И.Д. Милославского, нескольких членов Боярской думы и богатого купца Василия Шорина, собиравшего «пятую деньгу» во всем государстве.