Книга 1: «Сгоревшая яичница»

— Тормози! — крикнула Книга.

Отпустил тележку, кубарем покатился по мокрым доскам, вскочил и тут же понял, что левая нога не слушается — подвернул. Захромал, оглядываясь. Клык прорывался сквозь толпу, Лом — он всё-таки выбрался из рыбных рядов — пёр напролом, расталкивая всех локтями и матерясь на чём свет стоит. А третий, Кряж, просто шёл следом, не спеша, уверенно, перехватив топор поудобнее. На его лице, перечёркнутом шрамом через бровь, не было злости — только холодное спокойствие. И он что-то тихо напевал себе под нос, однообразную, тягучую мелодию, от которой мурашки бежали по спине.

Тупик. С трёх сторон бандиты, с четвёртой — стена дома с приставленной лестницей.

— Туда! — выдохнула Книга.

Рванул к лестнице, перепрыгивая через корзины, уворачиваясь от летящих в меня огрызков. Сзади грохотало — Клык почти настигал. Ухватился за перекладину, подтянулся, поставил ногу, вторую — и полез. Пальцы скользили по мокрому дереву, сковорода за спиной противно звякала, ударяясь о ступеньки, но я лез. Лез так быстро, как никогда в жизни не лазил даже по шведской стенке на физре.

— Стоять, падаль! — заорал снизу Клык, хватая за штанину.

Лягнулся, попал ему по лицу, тот отпустил, и я рванул вверх. Перемахнул через край крыши и оказался на покатой черепичной поверхности, которая сразу же попыталась сбросить.

Ноги поехали. Замахал руками, как ветряная мельница на урагане, черепица сыпалась из-под подошв, куски летели вниз, разбиваясь о мостовую. Сзади висела пустота, и я, чувствуя, как земля притягивает за шкирку, рухнул на четвереньки, вцепившись в шершавую глину. Черепица больно врезалась в колени, но удержался.

— Твою мать, — прошептал, не смея пошевелиться.

«Отличный вид! — прокомментировала Книга. — Сверху хотя бы видно, куда падать. И отсюда твоя глупость выглядит ещё глупее, чем обычно».

— Отвали! — прошипел, осторожно поднимаясь. Руки тряслись, колени дрожали, но кое-как выпрямился, расставив ноги пошире, чтобы не улететь вниз.

Внизу, под стеной, Клык и Лом уже карабкались по лестнице. Первым лез Клык — цепко, быстро, перебирая руками, как обезьяна, и при этом поливая отборным матом:

— Слезай, червь! Я тя сейчас достану, кишки на ворота намотаю!

За ним пыхтел Лом, лестница жалобно скрипела, готовая вот-вот развалиться.

— Да я тя, козёл, в грязь лицом, будешь рыбу вонючую жрать!

Кряж остался внизу, но уже обходил дом, явно собираясь сторожить выход. Он по-прежнему напевал что-то себе под нос, и это было страшнее криков.

Начал пятиться, осторожно переставляя ноги, стараясь не наступать на черепицу всей ступнёй. Каждый шаг сопровождался хрустом и лёгким скольжением. Рыночный шум внизу казался далёким, приглушённым, будто смотрел на него через толщу воды. Здесь, наверху, был только я, покатая крыша и трое бандитов, которые лезли следом.

— Антон, — шепнула Книга. — Если они тебя здесь поймают — я скажу Круту, что ты специально сварил этот суп. Может, меня не тронут. Я ж ценная.

— Спасибо за поддержку, — процедил сквозь зубы. — Ты прямо как Гуннар.

«Это комплимент?»

— Это диагноз.

Клык перевалился через край, вцепился в карниз, подтянулся и, тяжело дыша, встал на четвереньки. Увидел меня — глаза злые, щербатый рот кривится.

— Стой, отрыжка! — рявкнул он, пытаясь подняться.

Нога соскользнула, едва не рухнул, но ухватился за торчащую планку обрешётки. Выругался сквозь зубы — длинно, витиевато, с упоминанием всех родственников до седьмого колена, — нашёл опору и наконец выпрямился, расставив руки для равновесия.

Продолжал пятиться, чувствуя спиной холодную кирпичную кладку трубы. Слева темнел прямоугольник слухового окна — старая деревянная рама без стекла, за которой чернела пустота чердака. Справа — дымоход, из которого слабо тянуло дымом. Внизу, метрах в трёх, булыжная мостовая, и падать на неё с такой высоты — удовольствие сомнительное.

Лом наконец вскарабкался следом. Он был тяжелее, неуклюжее, и когда поставил ногу на черепицу, та не выдержала — раздался треск, и он провалился по колено, заорал, забил руками.

— Держись, дубина! — крикнул Клык, пытаясь ухватить его за руку.

— Сам ты дубина! — Отмахнулся Лом, вытаскивая ногу и оставляя в крыше дыру, из которой посыпалась труха и штукатурка. Встал, тяжело дыша, лицо красное, злое.

— Я ему сейчас… я ему рожу…

— Не спеши, — оборвал Клык, сплюнув. — Крыша хреновая, по одному. А то оба в дерьмо свалимся.

Они двинулись на меня. Клык шёл первым, ступая осторожно, проверяя каждую черепицу. Лом — за ним, наступая след в след, и бормотал под нос:

— Убью, выродка. В капусту порублю. Крут сказал живым, а я сказал — пусть сам и берёт…

Черепица под ними хрустела, но пока держалась.

Отступал. Пятка упёрлась в трубу — дальше некуда. Слева — слуховое окно, справа — край крыши, за которым пустота. Сердце колотилось так, что слышал удары в висках.

— Куда теперь, поварёныш? — Клык достал нож, блеснул им в свете уходящего дня. — Крыша кончается. И ты с ней.

— Иди сюда, — прохрипел Лом, протягивая ручищи. — Я тя быстро, ты даже пискнуть не успеешь.

«Антон, — голос Книги вдруг стал тихим и почти спокойным, — если ты сейчас не придумаешь какую-нибудь гениальную глупость, мы оба покойники. Я буду пылиться на чердаке, а тебя скормят собакам».

— Гениальную глупость? — прошептал, чувствуя, как пот заливает глаза. — Это моя специальность.

Клык сделал шаг. Черепица треснула, но он удержался, перешагнул через трещину. Ещё шаг. Прижался спиной к трубе, сжимая сковороду. Рука вспотела, металл скользил.

— Крут сказал живым, — напомнил Лом.

— Живым и возьмём, — кивнул Клык. — Просто помятым немного. Чтоб знал, как суп варить из дерьма.

Он протянул руку, чтобы схватить за ворот.

Дёрнулся в сторону, к слуховому окну, надеясь юркнуть в него, но Клык перехватил, вцепился в лямку рюкзака. Рюкзак дёрнулся, Книга внутри возмущённо пискнула, но вывернулся, оставив в его руке только лямку — та оторвалась с противным треском.

— Ах ты сука! — рявкнул Клык, теряя равновесие. Взмахнул руками, пытаясь удержаться, и наступил на ту самую черепицу, которая уже треснула.

Она провалилась под его весом с громким хрустом. Клык заорал, его нога ушла в дыру по бедро, дёрнулся, пытаясь вытащить, но только расширил пролом. Черепица сыпалась вниз, и он, взмахнув руками, рухнул в темноту чердака, увлекая за собой облако пыли и трухи.

— Лом! — крикнул Лом, глядя на дыру. — Ты жив, мудень?

Из чердака донёсся глухой удар, мат и шум осыпающейся штукатурки.

— Кажется… сено… — донеслось снизу. — Вылезу… только эту херню с себя…

Лом перевёл взгляд на меня. В его глазах горела такая злоба, что невольно попятился — и упёрся спиной в трубу. Снова тупик.

— Остались ты и я, повар, — прорычал он, делая шаг.

Черепица под ним треснула. Замер, но не провалился — только присел, перераспределяя вес. Встал, осторожно переступил через дыру, в которую свалился Клык, и двинулся ко мне.

— Крут сказал: живым, — повторил он, как заклинание. — Но, если я тебя немного помну… это не считается. Крут не узнает. А если узнает — пошлю его на хер.

Размахнулся, чтобы схватить, но его нога попала на край пролома — ту самую черепицу, которая уже держалась на честном слове. Она лопнула, он дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за край крыши, но пальцы соскользнули с мокрой глины.

— А-а-а, тварь! — заорал он и с грохотом рухнул в ту же дыру, что и Клык.

Снизу раздался двойной вопль, треск, и наступила тишина.

Стоял, тяжело дыша, прижимаясь спиной к трубе. Потом медленно, шатаясь, отошёл от края дыры и посмотрел вниз. В проломе было темно, но оттуда всё ещё доносилась приглушённая возня и ругань — двое бандитов, судя по звукам, пытались выбраться из кучи сена, матеря всё на свете.

«Минус один, — констатировала Книга. — И минус два. Отличный ход!»

— Они живы? — спросил, пытаясь отдышаться.

«Живы, жалко. Но вылезут не скоро. Пока они там копошатся, у тебя есть время. Но не расслабляйся — третий остался».

Перевёл дух. Ноги дрожали, руки тряслись, но внутри разливалось странное, незнакомое чувство. Сделал это. Выжил. Удрал от двоих. Но…

Выглянул за край крыши. Внизу, у стены, кружил Кряж. Он больше не напевал — задрал голову, увидел меня, и его лицо перекосилось. Топор блеснул в скудном свете уходящего дня.

— Сиди там, повар! — крикнул он, сплюнув. Голос низкий, рокочущий, как камнепад. — Я иду! И когда достану — пожалеешь, что суп этот сраный сварил! Крут сказал живым, но он не сказал — с руками или без!

И полез.

Отшатнулся от края, чувствуя, как сердце снова ухает в пятки. Лестница, по которой лезли, всё ещё стояла на месте. Кряж уже взобрался на неё, перебирая руками, и через несколько секунд должен был оказаться на крыше.

Огляделся в поисках выхода. Впереди, за дырой, виднелся другой край крыши. А дальше — пустота. Широкий переулок, отделяющий этот дом от соседнего. Слишком широкий. С его физподготовкой — точно не перепрыгнуть.

Сзади, снизу, послышался скрип — Кряж начал подниматься. Лестница ходила ходуном под его весом.

— Сейчас я до тебя доберусь, поварёныш! — донеслось снизу. — Я из тебя отбивную сделаю! Будешь у меня знать, как суп варить из дерьма!

Прижался к трубе, чувствуя, как дрожат колени. Сковорода в руке казалась бесполезной. В голове пульсировала одна мысль: «Тупик. Высокая крыша, широкий переулок, бандит с топором. И никакого выхода».

— И что теперь? — прошептал, глядя на Книгу, которая вывалилась из порванного рюкзака и лежала на черепице, слабо светясь.

«А теперь, — голос Книги стал непривычно серьёзным, без обычной язвительности, — тебе придётся придумать что-то очень умное. И очень быстро. Потому что этот не провалится. Этот — самый упорный».

— Умное? — Нервно усмехнулся, чувствуя, как паника сжимает горло. — Двоечник. От физры бегал. Даже яичницу нормально пожарить не могу. Какое умное?

«То, что ты выжил в этом мире до сих пор, — уже умное. То, что сварил суп, который положил полбанды, — умное. То, что залез на эту крышу, — глупое, но ты жив. Так что думай, Антон. Бабушка не для того учила тебя готовить, чтобы ты сдался какому-то бандиту с топором».

Лестница скрипнула ещё раз. Кряж был уже на полпути. Сжал сковороду и перевёл взгляд на трубу, на слуховое окно, на край крыши, откуда недавно свалились двое.

Выхода не было. Пока не было.

Посмотрел на Книгу, на её слабое свечение, и вдруг понял, что она права. Не сдастся. Не сейчас. Не после всего.

— Ладно, — прошептал, сжимая сковороду так, что костяшки побелели. — Придумаем.

Снизу донёсся тяжёлый топот — Кряж был уже почти наверху.

Гла