Книга 1: «Сгоревшая яичница»

Судя по тому, как летали обломки и как орали бандиты, быстро не получится.

— Ну и влип же я, — прошептал я. — Бабушка, ты там, на небесах, не смотри. А если смотришь — отвернись. Не позорься за меня.

Книга хмыкнула, но ничего не сказала.

А подвал всё крушился.

Я сидел в углу подвала, вжавшись спиной в холодную сырую стену, и с ужасом наблюдал, как бандиты крушат друг друга. Крут, уже без рубашки, весь в крови — своей или чужой, в темноте не разобрать, — с диким рёвом молотил Хрыча об пол. Хрыч, в свою очередь, пытался укусить Крута за ухо. Лом валялся без сознания, но его пинали двое других, которые ещё пять минут назад обнимались и клялись в вечной дружбе. Котёл с остатками супа опрокинулся, золотистая жижа растеклась по земляному полу, и в этой луже с хлюпаньем возились ещё трое, молотя друг друга кулаками.

— Ну и цирк, — прошептал я, прижимая к груди Книгу. — Они тут друг друга поубивают, а меня просто затопчут как довесок. Как бесплатное приложение к супу.

«А я что говорила? — довольно отозвалась Книга. — Берсерк-суп — штука мощная. Не зря его в древности запрещали все гильдии, кроме самых отбитых. Но тебе бы валить отсюда, пока они не вспомнили, кто главный виновник торжества. А то знаешь, как бывает: подерутся, успокоятся, и начнут искать крайнего».

— Валить? — Я огляделся. Дверь в подвал была открыта, но перед ней как раз сцепились двое — здоровенный детина с разбитым носом, которого, кажется, звали Лом (хотя он уже должен быть в нокауте, но видимо, берсерк-суп творил чудеса с выносливостью), и тощий бандит со шрамом, который ещё недавно грозил мне арбалетом. Они катались по полу, и пройти мимо них, не вляпавшись в драку, казалось невозможным.

— А если они меня заметят? — спросил я шёпотом.

«А если не заметят? — философски парировала Книга. — Риск — дело благородное. Сидеть тут и ждать, пока они успокоятся, можно до утра. А утром Крут очухается и вспомнит, что ты сварил этот суп. И тогда тебе точно крышка. Так что выбирай: или бежать сейчас, или потом объяснять, почему у всей банды коллективное помешательство и кто добавил в суп секретный ингредиент».

Я представил, как Крут приходит в себя, смотрит на разгромленный подвал, на валяющихся без сознания товарищей и спрашивает: «А где тот повар?». Ответ очевиден. Меня найдут, даже если я спрячусь на дне самого глубокого колодца.

— Ладно, — выдохнул я. — Бежать так бежать.

Я осторожно отлепился от стены, стараясь не шуметь. Под ногами хлюпала жижа из супа, смешанная с грязью и, кажется, кровью. Воняло так, что глаза слезились, а желудок подкатывал к горлу. Но выбора не было.

Сковорода — моя верная чугунная спутница, пережившая со мной и земную жизнь, и попадание в этот мир, и драку с бродягами, — валялась рядом, там, где я её бросил, когда начался хаос. Я подхватил её левой рукой, правой прижимая Книгу. Получилось неудобно, сковорода была тяжёлой, но я чувствовал себя немного увереннее с этим импровизированным щитом. Бабушка всегда говорила: «Хорошая сковорода и накормит, и защитит». Наверное, не в прямом смысле, но сейчас пророчество сбывалось.

— Главное — не привлекать внимания, — прошептал я, делая первый шаг к двери.

«Ага, ага. Ты прямо как ниндзя. Только ниндзя обычно не чавкают по луже из супа и не разговаривают с книгами. Но давай, вперёд, герой».

Я и правда чавкнул. Громко, со смачным хлюпаньем, от которого эхо прокатилось по подвалу. Один из дерущихся, тот самый тощий со шрамом, на мгновение оторвался от своего противника и мутным взглядом уставился в мою сторону. В его глазах плескалось непонимание пополам с животной яростью.

— Там… там кто-то… — прохрипел он, пытаясь сфокусироваться.

Но Лом, не будь дурак, тут же заехал ему кулаком в челюсть. Тощий отключился, обмяк и рухнул на пол, даже не пискнув.

Я выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках.

Ещё три шага. Я старался ступать осторожно, но лужа была везде. Я перешагнул через чью-то ногу, обогнул опрокинутый ящик, из которого высыпалась гнилая картошка, и вот она — дверь. Метрах в двух от меня. Свобода.

Но прямо на пороге, заслоняя проход, катались по земле Крут и Хрыч. Они вцепились друг в друга мёртвой хваткой, рыча и матерясь так, что уши закладывало.

— Я ТЕБЯ, ГАД! Я ТЕБЯ СЕЙЧАС! — орал Крут, пытаясь прижать Хрыча к полу.

— А Я ТЕБЯ! Я ТЕБЯ ДАВНО ЖДАЛ! — отвечал Хрыч, брыкаясь ногами и норовя достать Крута коленом в пах.

Они перекрывали выход идеально, как два разъярённых бульдозера. Чтобы выбраться, нужно было либо перелезть через них, либо оттащить, либо ждать, пока они откатятся в сторону. Вариант с ожиданием отпадал — тощий мог очнуться в любой момент, а у него, судя по всему, был арбалет, валявшийся где-то в углу.

— Что делать? — спросил я Книгу шёпотом, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

«А я откуда знаю? — отозвалась она. — Я книга, а не тактик. Я могу научить тебя варить борщ или отличать свежее мясо от тухлого, но стратегия побега из бандитского логова — это не мой профиль. Но если хочешь мой совет — беги, пока они заняты друг другом. Перепрыгни. Или проползи. Они сейчас никого не видят, кроме друг друга. У них там любовь до гроба, в прямом смысле».

— Легко сказать «перепрыгни» … — пробормотал я, оценивая расстояние.

Крут и Хрыч как раз откатились чуть в сторону, освободив небольшой проход у самого косяка. Сантиметров пятьдесят, не больше. Но протиснуться можно, если очень постараться и если они не заметят.

Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание, прижал Книгу зубами (она возмущённо пискнула, но стерпела, только чертыхнулась мысленно), сковороду выставил вперёд и, стараясь не дышать, начал протискиваться в щель.

Сантиметр за сантиметром. Воняло от Крута так, что глаза слезились, — потом, железом, кровью и почему-то кислой капустой. Он рычал прямо над ухом, его локоть врезался мне в бок, но я закусил губу и терпел. Хрыч лягался, и его нога прошла в сантиметре от моего лица, едва не задев сковороду.

Я зажмурился и полез дальше.

И вдруг Крут замер.

Он перестал рычать, перестал молотить Хрыча, перестал дёргаться. Просто замер и медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, налитые кровью, с трудом сфокусировались на мне. В них плескалось что-то нечеловеческое, звериное, но сквозь это безумие пробивался слабый, мерцающий огонёк узнавания.

— А… а это кто? — прохрипел он, не до конца соображая, кто я и что тут делаю. — Ты… ты наш? Или… или их? Ты чей, вообще?

— Я… я свой! — выпалил я первое, что пришло в голову. Голос предательски дрожал, но я старался говорить уверенно. — Я с вами! Я… тот самый повар! Который суп сварил! Вкусный суп, помнишь? Ты сам сказал — отлично!

Крут моргнул. На его лице отразилась сложная работа мысли — видимо, ему требовалось огромное усилие, чтобы вспомнить события последнего часа.

— Суп… — протянул он, и голос его стал чуть спокойнее. — Суп… да, был суп… вкусный… — И вдруг его глаза снова налились яростью, зрачки расширились. — А ПОЧЕМУ Я ТОГДА ТАКОЙ ЗЛОЙ?! ПОЧЕМУ У МЕНЯ ВСЁ БОЛИТ?!

— Это… это такой эффект! — затараторил я, пятясь к выходу и молясь, чтобы он не схватил меня свободной рукой. — Суп с перчинкой! Для бодрости! Для силы! Чтобы врагов побеждать! Ты же хотел силы? Вот она! Это же хорошо — злость! Злость помогает в драке!

Крут на секунду задумался, переваривая информацию. Потом кивнул, и на его лице появилось подобие довольной улыбки:

— Сила… да, сила хороша… злость — это правильно… — И тут же снова вцепился в Хрыча с удвоенной энергией. — А ну давай, покажем, какая у нас сила! Давай, Хрыч, не подведи!

Он снова ушёл в драку, забыв про меня, как будто меня и не было. Я пулей вылетел в дверь, едва не споткнувшись о порог и чудом удержав равновесие.

В коридоре было темно, хоть глаз выколи, но слышались такие же крики и грохот — эффект супа добрался и до верхних помещений. Кто-то орал дурниной, кто-то бил посуду, кто-то просто матерился в темноте, судя по звукам, колотя кулаками в стену. Я побежал, ориентируясь на слабый свет в конце коридора, откуда доносился запах свежего воздуха — такой родной, такой спасительный запах свободы.

— Живой! — выдохнул я, выскакивая на улицу.

Ночь встретила меня прохладой и звёздами. Яркие, крупные, они висели над головой, как спелые яблоки, и на их фоне чёрными силуэтами вырисовывались крыши лагерных построек. Лагерь бандитов напоминал поле битвы после большого сражения. Везде, куда ни глянь, дрались люди. Кто-то катался по земле у костра, и искры от костра летели во все стороны, поджигая сухую траву. Двое лупили друг друга досками от разломанного забора, с диким уханьем и матом. Двое мутузили друг друга прямо в луже у колодца, поднимая тучи брызг. Лошади в загоне дико ржали и били копытами, явно нервничая из-за шума и пытаясь выломать дверь.

Я перевёл дух, прижимаясь спиной к стене, и попытался сориентироваться. Ворота были справа, метрах в пятидесяти. Путь к ним лежал через эпицентр побоища. Но расслабляться было рано. Из подвала, откуда я только что выскочил, донёсся тяжёлый топот — кто-то бежал по лестнице, топая, как слон в тесной пещере.

Я обернулся и увидел, как из двери подвала вылетает Крут.

Он был страшен. Без рубашки, весь в крови — своей и чужой, — с безумными глазами, которые горели в темноте, как у волка. В руке у него сверкал здоровенный тесак — тот самый, гномьей работы, которым я резал мясо. Лезвие блестело в свете звёзд, и на нём тоже была кровь.

— СТОЯТЬ! — заорал Крут, заметив меня. — СТОЯТЬ, ПОВАРЁНОК! Я С ТОБОЙ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ!

— Ах ты ж… — выдохнул я и рванул со всех ног.

Куда бежать — я не знал. Вокруг была драка, но дрались бандиты между собой, на меня пока никто не обращал внимания. Я петлял между дерущимися, как заяц, перепрыгивал через валяющиеся тела, уворачивался от летящих предметов — мимо уха просвистела чья-то миска, за ней — полено, за ним — чей-то сапог.

— ДЕРЖИ ЕГО! — орал Крут сзади.

Но держать меня было некому — все были заняты. Кто-то пытался, отвлекаясь от своей драки, но тут же получал по голове от своего же противника и выбывал из погони. Я бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через кострища, через лужи, через чьи-то растопыренные руки и ноги.

Я уже почти добежал до ворот, до спасительного проёма, за которым начиналась дорога в город, как вдруг сзади раздался свист рассекаемого воздуха — резкий, пронзительный, от которого кровь стынет в жилах.

Я не думал. Тело сработало быстрее головы. Я инстинктивно пригнулся и выставил сковороду над головой, зажмурившись.

ДЗЫНЬ!

Нож Крута врезался в чугун, высекши целый сноп искр, которые рассыпались вокруг, как фейерверк. Удар был такой силы, что у меня зазвенело в ушах, а руку, держащую сковороду, пронзила острая боль — от плеча до самых кончиков пальцев. Но я устоял. Не упал. Сковорода выдержала.

Я открыл глаза и увидел, как нож отскочил от сковороды и, сверкнув в воздухе, воткнулся в землю в нескольких метрах от меня.

«КРУТО! — заорала Книга у меня за пазухой так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКОВОРОДОЙ КАК ЩИТОМ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ! Я ЭТО ЗАПИШУ! В ЛЕТОПИСЬ! В ЗОЛОТЫЕ СКРИЖАЛИ! ЭТО ЖЕ ЛЕГЕНДАРНЫЙ МОМЕНТ!»

— Помолчи и держись! — рявкнул я, понимая, что второй раз могу не успеть — рука онемела и плохо слушалась.

Крут уже бежал ко мне, размахивая следующим ножом (откуда у него их столько? может, у них там склад оружия?). Я рванул к воротам из последних сил, чувствуя, как горят лёгкие и подкашиваются ноги.

Ворота были открыты — охрана, которая должна была стоять на входе, сейчас самозабвенно душила друг друга у костра, и до них не было никакого дела.

Я вылетел за ворота и, не оглядываясь, понёсся по дороге в сторону города. Ноги несли сами, адреналин зашкаливал, застилая глаза красной пеленой. Сзади слышались крики, грохот, мат — бандиты продолжали выяснять отношения. Крут, кажется, отстал — то ли его снова кто-то отвлёк, то ли он просто выдохся и потерял меня из виду в темноте.

Я бежал, пока хватало сил. Лёгкие горели огнём, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть, но я не останавливался. Только когда огни лагеря скрылись за поворотом, а крики стихли вдалеке, я позволил себе перейти на шаг, а потом и вовсе рухнуть на колени прямо посреди дороги, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Всё… — прохрипел я, чувствуя, как дрожат ноги и руки. — Кажется… всё… Жив… Невероятно…

Книга вывалилась из-за пазухи и шлёпнулась в пыль, слабо светясь в темноте.

«Ну ты и бегаешь, — прокомментировала она, и в её голосе слышалось неподдельное уважение. — Я аж укачалась. Все страницы перепутались. Но молодец. Выбрался. И сковородой от ножа отбился — это вообще высший пилотаж. Никогда не думала, что чугунная посуда может быть таким эффективным средством самообороны. Я горжусь тобой. Правда».

Я посмотрел на сковороду. На ней красовалась глубокая вмятина — след от ножа Крута. Чугун треснул в одном месте, но в целом сковорода выдержала. Бабушкина сковорода спасла мне жизнь. Во второй раз.

— Спасибо, бабуль, — прошептал я, поглаживая шершавый чугун, всё ещё тёплый после удара. — Ты меня и на том свете не бросила, и в этом выручаешь.

«Она бы тобой гордилась, — тихо сказала Книга, без обычной язвительности. — Ты сегодня не просто выжил. Ты победил. Ну, почти. По крайней мере, сбежал. Это тоже победа, если подумать. Главное в жизни — уметь вовремя убежать, чтобы потом вернуться и отомстить. Или хотя бы посуду помыть».

Я перевёл дух, поднялся на ноги, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, и побрёл дальше, в сторону мерцающих вдалеке огней Гурманграда. Город манил теплом, безопасностью и, как ни странно, даже Гуннаром с его вечными криками.

— Интересно, что там Гуннар? — спросил я, пытаясь отдышаться. — Он же меня продал этим психопатам. Как он там, интересно, спит? Совесть его не мучает?

«А что Гуннар? — хмыкнула Книга. — Гуннар сейчас, наверное, прячется под стойкой и молится всем богам, чтобы ты не вернулся. А если вернёшься — чтобы не сразу убил. Но ты вернёшься. И устроишь ему весёлую жизнь. Я в этом не сомневаюсь».

— Устрою, — пообещал я. — Обязательно устрою. Так устрою, что он своих бандитов вспомнит добрым словом. Надо будет завтра в «Третий позвонок» наведаться. Во-первых, рюкзак забрать. Во-вторых, Кривого проведать. А в-третьих… с Гуннаром поговорить по душам. Сковородой.

Я шёл по тёмной дороге, сжимая в одной руке сковороду со вмятиной, в другой — Книгу, и чувствовал себя… почти счастливым. Странное, непривычное чувство для человека, который полжизни был неудачником. Впервые за долгое время я сделал что-то правильно. Сварил суп, который спас мне жизнь. Отбился от бандитов. Выжил в ситуации, где выжить было практически невозможно.

— Бабушка, — сказал я в ночное небо, глядя на звёзды. — Кажется, я начинаю понимать, что значит «готовить с душой». Это когда ты вкладываешь в еду всё, что у тебя есть, и даже больше. Весь свой страх, всю свою надежду, всю свою любовь. И тогда она отвечает тебе тем же. Спасибо тебе. За науку.

«Философ, — фыркнула Книга, но в её голосе чувствовалось тепло. — Давай лучше подумаем, как мы будем объяснять страже, почему от нас разит супом и кровью, а в руках сковорода со вмятиной от боевого ножа, и при этом мы выглядим как бомжи после драки с медведем. Это будет весёлый разговор».

— Придумаем, — отмахнулся я. — Главное, что мы живы. А остальное — детали.

Я сделал несколько шагов, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то в лесу ухала сова, стрекотали сверчки, пахло травой и сыростью. И вдруг, откуда-то сзади, из темноты, откуда я только что пришёл, донёсся не просто крик дерущихся — этот звук я уже научился различать, — а чей-то злой, осмысленный, полный ненависти вопль, перекрывающий общий гомон:

— В город побежал! Живым взять! Он нам за всё ответит! Чтоб землю грыз, гад!

Я резко обернулся, вглядываясь в темноту. Ничего. Только чёрные тени деревьев, только ветер шевелит листву, только где-то далеко-далеко, может быть, в лесу, а может быть, уже в голове, — топот нескольких пар ног.

— Ты слышала? — спросил я шёпотом, чувствуя, как по спине снова пробегает холодок.

«Слышала, — после паузы ответила Книга, и в её голосе впервые за вечер не было шуток. — Слышала. И это не галлюцинации. Тебе не показалось. Кто-то там ещё сохранил способность соображать. Или уже очухался».

— Но как? Они же все дрались! Они все жрали этот суп!

«Видимо, не все. Кто-то в дозоре был. Кто-то проспал. Кто-то не любит суп. Всякое бывает. Главное не в этом. Главное — что теперь за тобой погоня. Настоящая, осмысленная погоня. Не безумные берсерки, а злые, трезвые люди, которые хотят тебя поймать».

Я сглотнул. Только что я думал, что всё кончилось. Что я в безопасности. Что можно выдохнуть.

— И что делать?

«А что делать? — Книга вздохнула. — Бежать дальше. Ты же умеешь. У тебя талант. Беги, Антон. Беги в город. Там стены, там стража, там люди. Может, успеешь. А может, и нет. Но стоять на месте точно нельзя».

Я кивнул, хотя Книга этого и не видела. Развернулся и, забыв про усталость, про боль в ногах, про горящие лёгкие, побежал снова. Побежал так быстро, как только мог, туда, где мерцали огни Гурманграда, где была надежда на спасение.

Сзади, где-то в лесу, всё ещё гремела бандитская драка, но теперь к этому шуму примешивалось что-то ещё — ритмичный, тяжёлый топот нескольких пар ног, приближающийся или удаляющийся? — в темноте было не разобрать.

Главное было — не останавливаться.

Ни за что не останавливаться.

Глава 6: Паркур с антипригарным покрытием

Бежал так, как никогда в прошлой жизни не бегал, проваливаясь в темноту. Ноги уже не чувствовали земли — только жгли, как два костра, которые вот-вот погаснут. Лёгкие разрывались, в ушах стучала кровь, а сзади, где-то в лесу, всё ещё гремела бандитская драка, перекрываемая злым, осмысленным криком: «В город побежал! Живым взять!»

«Беги-беги, — ожила Книга, и в её голосе прорезались привычные язвительные нотки. — Только не надорвись, герой. А то помрёшь от разрыва сердца — и вся моя работа насмарку. Кому я потом буду объяснять, как яйца жарить?»

— Не до тебя, — прохрипел, перепрыгивая через упавшее бревно. — Помогай лучше.

«А что тут помогать? Ты бежишь, они бегут. Кто быстрее — тот и жив. Это не магия, это физкультура. А с твоей физкультурой, как я понимаю, были сложные отношения».

Дорога до Гурманграда растянулась в бесконечность. Казалось, что огни города не приближаются, а наоборот, уходят куда-то вбок, издеваясь. Споткнулся о корень, упал, ободрал ладони, вскочил и побежал дальше, не оглядываясь.

«Грациозно, — прокомментировала Книга. — Прямо танец дикого лося в период гона. Судьи ставят девять баллов за технику падения и ноль за приземление».

— Я сейчас тебя в канаву выкину, — прошипел, чувствуя, как кровь стучит в висках.

«Выкинешь — будешь один объяснять Круту, почему у него полбанды в сене застряло. А я, между прочим, ценный артефакт. Меня на рынке купят. А тебя — сварят. Так что беги, беги, моё удовольствие».

Городские стены возникли внезапно, будто выросли из темноты. Ворота были открыты — стража лениво переругивалась у костра, не обращая внимания на полуночных беглецов. Проскочил внутрь, влетел в узкий переулок, прижался спиной к холодной стене и замер, пытаясь отдышаться.

«Отлично, — ехидно заметила Книга. — Первый этап пройден. Теперь ты в городе, где тебя тоже ищут. Прогрессналицо. Буквально — лицо у тебя сейчас как раз то самое, на которое стражники любят вешать ориентировки».

Сзади, где-то у ворот, послышались голоса:

— Эй, вы! Куда ломитесь? Стоять!

— А ну пропусти, стражник! Дело есть!

— Какое дело в такой час? Пьяные, что ли?

— Не твоё собачье дело! Пропусти, кому сказал!

— Ах ты…

Дальше разобрать было невозможно — слова тонули в треске и мате. Воспользовавшись суматохой, рванул дальше, петляя по переулкам, пока не выскочил на знакомую улицу. Рынок. Ночной рынок Гурманграда — это совсем не то, что днём. Лотки заперты, прилавки накрыты рогожей, только кое-где горят масляные фонари, бросая длинные, дрожащие тени. Но впереди, у самых рыбных рядов, кто-то возился — видно, ранний торговец уже разгружал товар.

Не успел перевести дух, как сзади послышался топот. Много ног. И злые голоса:

— Вон он! Я его видел! Свернул к рынку!

— Догоним, гад!

«Ну что, олимпийский чемпион, — весело сказала Книга. — Второй забег. На старт, внимание…»

Рванул вперёд, понимая, что, если сейчас остановлюсь — всё кончено.

Влетел в толпу ранних торговцев и покупателей, как горячий нож в масло — вернее, как перепуганный повар в суп из завтраков. Люди расступались, кто-то ругался, кто-то шарахался, а я, не сбавляя скорости, нырял между лотками, оставляя за собой шлейф из опрокинутых корзин и возмущённых криков.

— Дорогу! Дорогу, мать вашу!

— Куда прёшь, идиот!

— Ах, ты мои помидоры! Сто-ой!

Слева тянулись рыбные ряды. Скользкие прилавки, уставленные деревянными лотками с серебристой плотвой, пузатыми карпами, вяленой воблой, которая висела на верёвках, как грязные носки после стирки. Запах здесь стоял такой, что глаза слезились, но я нырнул в него, надеясь, что бандиты закашляются и отстанут.

Не отстали.

Клык — тощий, щербатый, с ножом — прорвался следом, едва не наступив на чью-то корзину с раками. Те защёлкали клешнями, торговка взвизгнула и запустила в него мокрой тряпкой.

— Ах ты, падаль! — заорала она, но Клык уже нёсся дальше, только сплюнул в ответ.

Вылетел из рыбных рядов, перемахнул через бочку с солёной рыбой — нога зацепилась за край, кубарем покатился по доскам, больно ударившись плечом. Вскочил, хромая, и тут же нырнул под прилавок с пирожками. Надо мной просвистела чья-то скалка — это толстая торговка, чей лоток задел, решила внести свой вклад в поимку беглеца.

— Держи его! — заорала она голосом, способным разбудить мёртвого.

Выскочил с другой стороны прилавка и побежал дальше, петляя между рядами. Справа — овощной ряд. Горы моркови, свёклы, лука, капустные кочаны, похожие на зелёные пушечные ядра. Рванул туда, надеясь, что хаос укроет.

Кто-то схватил за рукав. Дёрнулся — ткань затрещала, но не порвалась. Пальцы вцепились крепко. Дёрнул сильнее, развернуло — перед носом стоял здоровенный мужик в засаленном фартуке, с лицом, которое явно не предвещало ничего хорошего.

— Ты чей, паря? — пробасил он, сжимая куртку. — По рынку бегать — это деньги платить, понял?

— Пустите! — Дёрнулся, но он держал мёртво.

Сзади послышался топот. Клык вынырнул из-за лотка, сверкая ножом.

— Ага, попался, мудень! — заорал он.

Мужик в фартуке перевёл взгляд с меня на бандита, с бандита на нож, и вдруг его лицо изменилось. Разжал пальцы так резко, будто обжёгся.

— Это не моё! — сказал он и отшатнулся, поднимая руки. — Вообще не моё! Я не в курсе!

Рванул вперёд, едва не упав. Позади раздался рык Клыка:

— Стой, гнида! Я тя в грязь мордой!

Но я уже нырял между горшками с квашеной капустой. Пахнуло кислым, резким, глаза защипало, но не останавливался. Перепрыгнул через ящик с репой, зацепился ногой за край и полетел в груду пустых корзин. Те затрещали, разлетелись в стороны, покатился, вскочил, отплёвываясь от щепок, и побежал дальше.

Толпа вокруг уже начала понимать, что происходит. Кто-то шарахался, кто-то, наоборот, пытался схватить — видимо, в надежде на награду. Чья-то рука цапнула за ворот, дёрнулся, пуговица отлетела, звякнув по доскам. Другая рука ухватила за лямку рюкзака — дёрнулся, развернулся, выставил сковороду, и хватка ослабла. Женщина в платке отшатнулась, выронив кошелёк.

— Извините! — крикнул на бегу. — Потом верну!

Она что-то заорала вслед, но я уже сворачивал за угол лотка, где торговали зеленью. Связки укропа, петрушки, пучки дикого лука свисали с перекладин, как зелёные водопады. Нырнул под них, чувствуя, как листья хлещут по лицу, пахнет свежестью и землёй. Бандиты за мной тоже нырнули, но запутались в связках — сзади послышалась ругань и треск.

— Твою ж мать! Куда он делся, выродок?!

— Да вон он, в зелени! Лови, я ща ему…

Выскочил из зелёного плена, пробежал ещё несколько метров и вдруг нос к носу столкнулся с Клыком. Тот, видимо, решил отрезать с другой стороны.

— А вот и ты, поварёныш, — прохрипел он, протягивая руку.

Шарахнулся в сторону, уходя от хватки, и тут же налетел на чью-то тележку. Тележка покатилась, ухватился за край, чтобы не упасть, и она понесла по ряду, сшибая всё на своём пути. Горшки с соленьями летели в стороны, рассол заливал доски, кто-то орал, кто-то проклинал всё на свете.