Песнь Мирра. Темница Хора

Белый мрамор здесь не просто держал своды – он как будто сам изнутри сиял, мягко, без ослепительного блеска. По его поверхности тянулись тонкие светящиеся прожилки, подобные жилкам листа на солнце или нитям тончайшей паутинки. Иногда казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать, как через них струится Песнь.

В любом другом доме такое тепло под пальцами говорил бы о живых людях за стеной – о кухнях, очагах, о чьих‑то голосах. Здесь за мрамором тоже было чьё‑то дыхание, но его звали «потоками».

Зал, в котором сидела Мирия, был слишком велик для одного человека.

Высокий свод терялся в молочном полумраке. Стройные колонны сдерживали его без усилия. Между ними гулял свет от витражей. Один длинный стол из белого камня, покрытый сетью еле заметных символов, один раскрытый фолиант, одна ученица в серой тунике – и ничего больше.

Других детских голосов в Обители эти стены не слышали.

Дети здесь не рождались. По коридорам ходили Певцы, служители, Хранители свитков, редкие посланцы из внешнего мира. У каждого – своя нота. Но у Мирии иногда было чувство, что все эти голоса звучат поверх, как напев над слишком глубокой водой, а настоящая, тяжёлая Песнь идёт где‑то «под ними», в темноте.

Сейчас она не слушала ни то, ни другое.

Скользя глазами по строкам, она всё равно возвращалась взглядом к витражу.

Тот самый, знакомый с детства: трое над кругом.

Слева – Мара’Аррия, в одеждах цвета утреннего тумана, с вытянутыми вперёд ладонями. Из них тонкими серебристыми потоками лились души, похожие на крошечные светлячки.

Справа – Хор’Аррес, в тяжёлых доспехах, окружённый густой, но не мёртвой Тьмой. В руках у него высоко поднятый клинок, оплетённый рунами, от которого во все стороны расходились круги – не воды, Песни.

В центре – Вал’Аллариэль, менее внушительный на вид, чем брат, но именно вокруг него шли горы, моря, облака, города. Он держал ладонями – не предмет, а «Круг»: пустой в середине, очерченный золотом по краю.

В детстве ей казалось, что стекло действительно поёт.

В ясные дни витражи заливали зал такими красками, что воздух густел, как мёд. Тогда свет вокруг Мары был ярче всех: мягкий, ровный, надёжный. Хор – чёткий, как граница тени. Вал – между ними, тёплый.

В последнее время всё изменилось.

Сегодня свет падал нехотя. Зелёные и синие куски стекла ещё держались, но там, где бежали тонкие золотые линии от рук Мары к Кругу, краска будто выцвела. А руны Хора казались грубее, темнее.

Страницу под пальцами повело.

Буквы сползлись в серое мерцание, как песок в часах. Она уставилась в строчку, где было написано что‑то об «равновесии трёх Кругов», но видела только блекнущий на стекле свет.

– Леди Мирия, – негромкий голос раздался у самого уха так, будто не звук шёл по воздуху, а щёлкнула знакомая нота, к которой Обитель привыкла, – у тебя с текстом что‑то неладно? Или буквы разбежались подобно бусинам из порванного ожерелья, и ты их собрать не можешь?

Она вздрогнула.

Терон стоял у конца стола, опираясь на посох. Его нельзя было назвать стариком – в Обители «старость» вообще не имела привычных людям очертаний, – но в лице уже было много прожитых нот.

Высокий, сухой, с длинными узловатыми пальцами. Волосы с проседью собраны в нетугой узел на затылке. Лицо – резкое, как у человека, который слишком часто говорил «нет» тем, кому проще было бы сказать «да». Глаза – тёмные, уставшие, но живые.

От него пахло старой бумагой, каменным холодом и ещё чем‑то… похожим на «ночной воздух у открытой створки», откуда иногда веет сыростью глубин.

– Прости, учитель, – сказала Мирия. – Сегодня… витраж иначе выглядит.

Он проследил её взгляд.

На миг в его глазах вспыхнуло что‑то совсем человеческое – боль, вина, злость – и так же быстро ушло под привычную гладь.

– Витраж тот же, – отозвался он. – Меняется свет. И те, кто под ним сидят. – Он помолчал. – И то, что выше.

Он подошёл ближе и положил ладонь на край раскрытой книги.

– Сегодня, леди Мирия, – произнёс он, – у нас с тобой последний урок о Троих.

– Последний? – вырвалось у неё.

– Последний из тех, что можно вычитать из свитка, – поправил он. – Дальше начнутся те, которые нельзя положить на камень. – Он чуть наклонил к ней фолиант. – Начнём?

Страница была исписана древними рунами, похожими на переплетение корней. Вверху, крупнее, стоял заголовок: «О Троих, склонённых над Кругом пустым».

– Сегодня, – Терон чуть усмехнулся, – сегодня мы будем не только читать но и смотреть.

***

Он слегка ударил посохом в пол.

Звук был не громким, но лёгкий звон прошёл по залу не ушами, а где‑то в груди. Над столом поднялась тонкая дымка – как дыхание в зимнем воздухе, – и сжалась в ровный круг.

Круг разделился на три дуги. Над каждой вспыхнул простой знак: над первой – искра, над второй – маленький завиток, похожий на спираль, над третьей – короткий штрих, перечёркивающий край круга.

– В начале, – заговорил Терон, – был Круг. Возможность. Место на полях свитка, которое Писцы обвели: «здесь начнётся новый мир».

Он провёл посохом по первой дуге.

– В Круг полился Свет. Живой, быстрый, желающий быть всем сразу: и камнем, и птицей, и мыслью. Ему нужна была форма. Тьма дала ему её. Не та, что в углах комнат прячется, – первичная, вязкая, терпеливая. Та, которая помогает из Света лепить материи.

Над первой дугой возникла тень женщины – прозрачная, как на витражах. Над второй – мужчины с каменной чёткостью черт. Над третьей – высокой фигуры в броне.

– Когда над Кругом склонились Мара, Вал и Хор, – продолжал он, – Свет и Тьма послушались их.

– Вал сплёл из Тьмы кости мира: поднял горы, разлил моря, начертал русла рек. Мара провела по этому телу Песнь, вселяя в него души, имена, память. Хор обвёл всё, что они сделали, невидимым кругом меча – тем, что отсекает лишнее и чужое.

Он коснулся посохом трёх знаков.

– Мара – Песнь и души. Вал – кости и законы Мирра. Хор – граница и отсечение. Они равны в Силе, но каждый поёт свою партию.

– А кто… – Мирия помедлила, – …поднял сам Круг? Вы сказали – Писцы?

Он чуть приподнял бровь.

– В некоторых старых песнях так и говорится, – осторожно ответил он. – «Те, кто чертят круги и пишут ноты на полях». Мы о них не поём громко. – Он вздохнул. – Но след их работы везде. Особенно там, где мир уже поломан.

Слова «поломан» и «особенно там» отдались в ней глухим звоном.

– В наших книгах, – продолжил Терон, – Писцы – те, кто задумал саму схему: Большой Круг, Малый Круг, связь между ними. Но, Троим, – он посмотрел на витраж, – дается свобода творить дальше на свое усмотрение, но не отходя от начертанных схем далеко. А Писцы… – он чуть усмехнулся, – …лишь собирают дань и сглаживают, по мере сил, неровности.

Мирии понравилось слово «дань» меньше, чем «свобода».

***

– Большой Круг, или как его чаще называют – «Купол», – сказал Терон, – это кожа мира. То, что отделяет нас от того, что вовне. Через него идёт Песнь наверх.

Он провёл посохом ниже.

Под куполом, в центре, вспыхнул второй круг, меньший.

– Малый Круг, – продолжал он, – Сердце. Здесь извлекается и разливается по миру Сила Троих в виде материи и душ. Он помогает Троим творить. Он содержит в себе память обо всех живых и не живых формах…

– То есть… – Мирия медленно повторила, – Малый Круг это ядро, которое все помнит? То есть там есть все образы, все формы? А Трое лишь направляют свою Силу на сотворение?

Терон посмотрел на неё чуть внимательнее.

– Именно так, – сказал он. – Да. Внутри Малого Круга есть то, что старые тексты называют «Формами». – Он произнёс слово негромко, как чужое. – Ячейки, где записаны все Песни, собрано всё. Какие тела, какие растения, из чего состоят и как выглядят горы и реки. Чтобы в следующий раз не точить одно и то же с нуля.

У неё по коже побежали мурашки.

– В следующий раз? – уточнила она, удивившись не на шутку.

– Именно, – честно добавил он. – Наш Мирр не уникален, как говорят свитки. И если что-то пойдет не по плану…

Она вздрогнула.

– Но давай продолжим о Малок Круге подробнее, – перевел тему Терон, явно не пожелав углубляться в запрещенную тему.

***

Фигуры над кругами снова проступили чётче.

– Вал, – Терон слегка кивнул в сторону центральной тени, – трудился над костью мира. То как он выглядит и звучит – его работа. Он любил строить. Мара – над Песнью Душ. Они ее страсть и забота. А Хор… – он прервался, подбирая слова, – …Хор с самого начала стоял на острие.

Он коснулся посохом третьей фигуры.

– Он пришел с мечом, ведь сказано ему Писцами: «режь то, что мешает миру быть собой». В начале он резал честно. Если что‑то разрушало слишком много, если что‑то лезло из‑вне и могло разорвать свиток, он отсекал. «Рука, которая отрубает гниющий палец, чтобы не умерло всё тело».

Мирия кивнула.

Так её учили с малых лет: Хор – страж. Меч.

– Но, – продолжал Терон, – меч, который слишком долго остаётся в руке, начинает сам искать, по чему бы ударить. – Он посмотрел на неё. – Кто всю жизнь стоял на границе, рано или поздно начинает видеть врага и там, где всего лишь лишняя складка.

– Ты хочешь сказать… – медленно произнесла она, – что Хор… перегнул?

– Я хочу сказать, – мягко ответил он, – что любая Сила, вырванная из Песни и поставленная отдельно, рано или поздно начинает думать, что она – единственная правильная нота.

***

– В наших легендах, – продолжил Терон уже более привычным тоном, – всё проще. Там Мара – мать душ, Вал – отец гор, Хор – меч над тьмой. Так детям рассказывают. Так и взрослые любят слушать. – Он усмехнулся уголком рта. – Удобнее с такими богами жить.

– А правда? – спросила она. – Такая, как есть?

Он посмотрел на неё долго.

– Правда, – сказал он наконец, – для каждого слоя своя. Есть правда для тех, кто живёт под открытым небом: им нужно знать, что дождь пойдёт, когда надо, а Скверна не выйдет на дорогу посреди жатвы. Есть правда для тех, кто хранит свитки, – им достаточно понимать, за что Писцы уже берутся за перо. Есть правда для Троих… – он пожал плечами. – И есть правда для самого Сердца.

– А для меня? – тихо спросила Мирия.

Он не оторвал взгляда.

– Для тебя, – сказал он, – все эти слои однажды сложатся в один. Но не сегодня. – Он притронулся к краю книги. – Сегодня – только то, что можно записать и сжечь вместе с пергаментом.

***

Когда урок вернулся к свиткам, Мирия попыталась заставить себя слушать «обыкновенное»: порядок богослужений, названия кругов, формулы благодарственных песнопений. Но то, о чём сказал Терон, уже не уходило.

Он говорил о том, как Писцы «правят строки», как Трое «склонились над Кругом», как Малый Круг «послушался» каждого по очереди. Она же слышала между строк:

«есть то, о чём мы молчим, потому что мир и так трещит».

Когда урок закончился, Терон закрыть книгу не спешил.

– Ты задаёшь слишком прямые вопросы, – сказал он. – Для Обители это… неудобно.

– Для тебя – тоже? – вырвалось.

Уголок его рта дёрнулся.

– Для меня это… поздно, – отозвался он. – Я уже слишком долго живу с ответами, которые нельзя выкрикивать на Советах. – Он поднялся и указал на витраж. – Взгляни.

Он был тем же, но сейчас, после разговора о Кругах и Матрицах, витражи казались не украшающими, а прикрывающими.

Трое над Кругом смотрели сверху: такие, какими их хотела видеть Обитель.

Мара – мягкая, светящаяся, окружённая душами. Хор – грозный, но справедливый, мечом отделяющий чёрное от белого. Вал – спокойный, держащий в руках мир, как шар.

Мирия подняла взгляд.

Теперь она заметила то, чего раньше не видела.

В сегменте, где вокруг Мары шли круги света, стекло пошло микроскопическими трещинками. Не одна, не две – сетка, как на тонком льду весной. Там, где золотые линии тянулись от её рук к Кругу, цвет действительно поблёк: не по поверхности, но в трещинах в глубине стекла.

У Вала – тоже. В месте, где он касался Круга, был едва заметный пузырёк – как если бы стекло там однажды перегрели и оно вздулось.

Только у Хора всё было по‑прежнему ровным и чётким.

– Витраж тот же, – повторил Терон. – Но смотри, как меняется узор.

– Почему… – начала она, и вдруг поняла, что спрашивает не только про стекло. – Почему всё трещит?

Он молчал.

Где‑то под ногами, очень далеко, мягко, но отчётливо ударило.

Не как гул шагов служителя в коридоре и не как ветер в колокольнях. Глухой, круглый звук, как если бы глубоко под мрамором кто‑то бил по огромному каменному сердцу.

Мирия не знала, слышит ли это ещё кто‑то в Обители.

Она вздрогнула.

– Чувствуешь? – тихо спросил Терон.

– Да, – прошептала. – Это… Малый Круг?

– Это – Сердце, – ответил он. – Оно работает. Как и должно. Но… – он посмотрел на витраж, где по стеклу шли трещины, – …в ритме появилась фальшь. – Он помедлил. – Скверну мы привыкли видеть в лесу и в телах. На самом деле она начинается там, где трескается Песнь.

Она не сразу нашла голос.

– Почему вы… – она сглотнула, – …ничего не делаете?

Он устало усмехнулся.

– А что я, старый Певец, могу сделать с трещинами в камне, который клали боги? – спросил. – Петь можно, пока свод не рухнул. Подпирать… – он стукнул посохом по мрамору, – …можно только руками созданными для этого. – Он серьёзно посмотрел на неё. – Но иногда, Мирия, появляются те, кто может тронуть не только Песнь вокруг, но и сам узор внизу.

Она поняла, что он говорит о ней.

– Я… не хочу никого ломать, – глухо сказала она.

– А мир уже ломается, – ответил он просто. – Вопрос только, будешь ли ты смотреть со скамьи, как он трескается, или полезешь к самому шву.

И мрамор под ногами вдруг показался ей намного тоньше.

Глава II. Малый Круг

«Когда на уроке показывают Сердце мира схемой,

никто не говорит, что его питает».

Терон

***

Во втором зале было прохладнее.

Не так, как в каком-нибудь подвале старого деревенского дома, где пахнет плесенью, – прохлада здесь была выверена, как всё в Обители. Камень стен матово поблёскивал, на полу шла инкрустация тонкими линиями – круги, спирали, лучи. Свет, падавший сверху через узкие, высокие щели, был белее, чем в зале витражей.

Посреди, на низком постаменте, стоял макет.

Не деревянный и не каменный. Полупрозрачная сфера из горного хрусталя, в которой шли смутные, размытые тени. Если долго смотреть, казалось, что внутри бьётся тусклый свет – то вспыхивая, то гаснущий.

– Это – образ, – сразу предупредил Терон. – Внизу всё по-другому. Сердце мира не висит аккуратно перед глазами, чтобы на него праздно глядели.

Мирия подошла ближе.

Сфера не отражала её лицо. Вместо этого в глубине мерцали какие‑то тени – то ли глыбы, то ли ходы. Приглушённый, неритмичный свет временами пробивался сквозь толщу, как теплое дыхание сквозь лёд.

– Малый Круг, – сказал Терон, – это не просто «второй купол под Большим». Это Сердце. Здесь сплетаются нити всех трёх: Вала, Мары и Хора.

Он посохом очертил по воздуху невидимую окружность вокруг шара.

– Когда Вал вошёл в него первым, – напомнил он, – он «застыл» там и разжёг саму плоть мира. Через него поднялись горы, встали хребты, утвердились законы: что падает вниз, что горит, что тонет. Его часть осталась в каждом камне и травинке.

Он провёл посохом так, будто разделял шар на слои.

– Затем в Круг ступила Мара, – продолжал. – Она вынула через то же Сердце нити душ, провела их в эту плоть. Одним дала долгую память, другим – короткую, третьим – почти никакой. Она дала людям свободу мыслить. Её след – в каждом дыхании.

Третье касание – твёрже.

– А потом – Хор. – Терон на мгновение умолчал. – Когда он вошёл, Круг стал не только сердцем, но и ножом и щитом. Часть его Силы осталась врезанной в стены. С тех пор Сердце режет всё, что слишком чуждое или слишком опасное для Мирра.

Мирия смотрела в шар.

– А теперь… – она поджала губы, – …он режет ещё и то, что ему самому мешает, так?

Терон бросил на неё косой взгляд.

– Да, – коротко сказал он. – Иногда.

Он поднял посох чуть выше, коснулся им одной из инкрустаций на полу. Тонкий, едва слышный звон побежал по кругам.

Линии на камне засветились – слабо, зелёным и синим. Круги на полу и шар на постаменте на миг стали единым рисунком.

– Запомни, – сказал он. – Малый Круг не покоится. Он всё время качает, жжёт, переписывает. Он запоминает. Ты вчера слышала слово «Формы» – я сказал больше, чем должен был.

Она кивнула.

– Это… как ячейки, – повторила. – Где Песнь хранит, что уже было.

– И кто уже был, – добавил он. – Какие тела выдержали, какие сломались, какие болезни мир пережевал, а какие – нет. – Он зло усмехнулся. – Богам удобно делать вид, что всё это решается раз и навсегда красивым словом. Сердце работает тоньше. Оно ведёт счёт.

Она почувствовала, как у неё внутри что‑то сжалось.

– А если… – осторожно спросила, – если Формы ломаются? Если там… ошибок много?

– Тогда, – спокойно ответил Терон, – всё, что она выдаёт наверх, выходит с фальшью. Тела – больными или… не правильными. Души – другими. Болезни, которых не должно быть. Дети, которые не должны умирать. – Он посмотрел на неё. – Ты это уже видишь, даже если тебе говорят «так и положено».

Он снова коснулся шара.

Внутри, под гладким стеклом, мелькнуло нечто похожее на шрам: тёмная прожилка, пересекающая размытый свет.

– Это – схема, – повторил он. – Не пугайся. Настоящий Малый Круг – дальше и глубже, чем может дотянуться наша рука…Пока.

Слово «пока» прозвучало иначе, чем всё, что он говорил до сих пор.

***

В ту ночь Обитель спала плохо.

Мирия долго ворочалась на жёсткой постели в своей келье. Мрамор стен хранил дневное тепло, но из глубины шёл лёгкий, почти незаметный холодок. Где‑то внизу, под залами, под библиотекой, под Залом Новорождённых, шла работа – тихая, тяжёлая, постоянная.

Она заснула рывком – не понимая, когда именно слова в голове стали чужими.

Тьма на этот раз была не пустой.

Там, где обычно ночной мрак просто скрывает предметы, здесь шёл узор. Если долго вглядываться, в ней проступали линии – не светлые, не тёмные, просто более плотные. Нити.

Одни шли почти ровно вниз, другие – дугами, третьи – спиралями. Некоторые пересекались, и в местах пересечения возникали узлы – плотные, как кулак.

В самом центре всего этого висел купол.

Не тот, что она видела на витражах. Не ажурный, небесный. Чёрный.

Не как ночь, а как сгущённая, высушенная до твердости Тьма. По его поверхности шли те самые руны: Марина вязь, Валов строгий чертёж, Хоровые острые зарубки. И поверх – другие, не похожие ни на одну из трёх, угловатые, многослойные. Писчие.

Под куполом лежала Мара.

Не как на стекле. Живая. Неподвижная, но живая.

Она была растянута по камню, как Песнь, которую кто‑то вытянул до последнего звука. Из груди, из висков, из ладоней шли тысячи тонких нитей. Они уходили в купол, в узлы, в верхний Купол, в мир. Каждая нить была чьей‑то жизнью.

При каждом глухом ударе в глубине купола эти нити дрожали.

Внутри чёрной сферы что‑то шевелилось.

Мирия не видела его прямо. Лишь ощущала: там сидит Сила, которая привыкла считать себя стражем и создателем одновременно. При каждом вдохе этого «что‑то» часть нитей чуть темнела, как будто кто‑то пил из них по капле.

Где‑то сбоку, чуть ниже, шли другие ходы.

Они уходили в толщу мира – туда, где находились формы. Эти залы были похожи на соты: каждая ячейка хранила что‑то – форму тел, болезней, растений и животных. В некоторых уже шла трещина: прежняя запись спорила с новой.

Где‑то сверху, над всем этим, висел ещё один клубок линий.

Серебристые, тонкие, как паутина. Они не были частью Круга – шли над ним. Сочились словами, не похожими ни на одну из земных Песен.

«Слабый свиток…

Слишком много свободы внизу…

Сердце переписано без согласования…»

***

Она не понимала их языка, но смысл чувствовала.

«Этот мир уже испорчен. Может быть, придётся вырвать страницу».

И где‑то между этими надписями, почти на полях, мерцала ещё одна строка – не дописанная:

«Мост…?»

Когда она попыталась прочесть её, пространство качнулось.

Купол дрогнул.

Один из швов в его поверхности треснул – едва заметно. Из щели показалась полоска – не Света и не Тьмы. Чёрно‑бурый, как ржавый нож.

Мир на миг смазался.

Она падала.

На этот раз – не плавно, а так, будто кто‑то схватил её за нить и дёрнул вниз. Нити, уходящие от Мары, от Вала, от мира, от Писцов, скользили мимо. На одном из узлов она зацепилась взглядом: в нём сидело что‑то, что не было ни богом, ни человеком. Тяжёлая, бесформенная Тьма, которая уже научилась лепить тела из обломков.

«Ещё придёшь», – сказал кто‑то.

Голос был тяжёлым, как удар по камню.

Она очнулась с криком.

Камень кельи был под щекой – холодный, ровный, настоящий. Серые стены, низкий потолок, знакомая обстановка.

В груди билось сердце – не Сердце Мирра, а её собственное. Но к его ударам примешивалось второе биение – глухое, далёкое.

Из глубины.

***

Утро казалось ещё бледнее, чем обычно.

Мирия шла по коридору к залу для занятий, едва замечая служителей. Мрамор под ногами сегодня отдавал не только теплом. На каждом шагу ей чудилось: камень очень слабо, но дрожит.

Терон ждал её у одного из узких окон.

Свет, просачиваясь через матовое стекло, ложился на его лицо полосами. Он выглядел так, будто не спал ночь. Хотя в Обители никто не говорил о сне богов и Певцов, как о чём‑то нужном.

– Ты сегодня… – он всмотрелся в неё, – …видела больше, чем я успел рассказать?

Она не стала отнекиваться.

– Я видела Малый Круг, – тихо сказала. – И… то, что под ним. Формы. Нити. Купол. – Она сглотнула. – И маму, которая лежит на куполе. И того, кто сидит в нём.

Он закрыл на миг глаза.

– Преждевременный, – пробормотал. – Но не неожиданный.

– Вы знали, что я так или иначе это увижу, – обвинила она.

– Я знал, что либо ты это увидишь сама, либо тебе вложат это в голову другие, – спокойно ответил он. – Я предпочёл бы быть первым.

Она подошла ближе.

– Хор… – произнесла она осторожно. – Он… всё ещё там?

– Да, – сказал Терон. – В Сердце.

– Его… – она подбирала слово, – …заключили?

– Темница, – произнёс Терон слово негромко. – Так называл это Вал. Для официальных свитков он выбрал выражение «усиленный круг защиты». Но те, кто там был, – скривил губы, – говорят «Темница».

– Кто там был? – спросила она.

– Только богам известно… – сказал Терон, и не понятно было знает ли он еще что-то.

Она почувствовала, как её тошнит.

Не от еды. От мысли.

– Почему мне об этом не рассказывали? – спросила она. – Почему в сказках о Хоре говорят только: «он страж, он честный, он режет лихо, но разумно»?

– Потому что сказки нужны, чтобы дети не боялись засыпать, – ответил Терон. – А не для того, чтобы они рвались под землю исправлять ошибки богов. – Пауза. – Но ты – не ребёнок. И не «простая».

Она стиснула пальцы.

– Он… – она вернулась к главному, – …всё ещё режет?

– Да, – сказал он. – Везде, где к Сердцу подбирается что‑то «лишнее». Скверна, например, – самую грубую он до сих пор рубит. Но… – он чуть покачал головой, – …когда меч слишком долго точат и подпитывают, он начинает рубить там, где тоньше. Но мечом сложно вырезать красивую фигурку.

– Фермы, – чуть слышно сказала она. Слово само всплыло. Её сны ещё не показали ей залов с личинками, но чувство «неправильного выращивания» уже сидело.

Терон посмотрел на неё пристально.

– Кто тебе это слово сказал? – резко спросил.

– Никто, – честно ответила. – Просто… почувствовала, что где-то там есть те, кто «не Песнью рожден».

Он молчал дольше обычного.

– Ты видишь глубже, чем многим позволено, – произнёс он наконец. – И это… – он выдохнул, – …опасно. Но, пожалуй, уже не остановить.

Он положил руку ей на плечо.

Не как учитель ученице. Как человек, который боится, но всё равно толкает другого в тьму.

– Есть вещи, – сказал он, – о которых в Обители тебе всё равно не скажут никогда. Даже мне. О заключённом. О том, что под ним. О том, что сделали Мара и Вал, когда пытались его обуздать. – Он сжал пальцы. – Мара и Вал – знают одно, вероятно Правду. Писцы – второе, может то же самое, может нет. Люди? Как обычно ничего не знают. Тебе придётся собрать это самой.