Песнь Мирра. Темница Хора

Андрей Кобелев

Песнь Мирра. Темница Хора

Пролог

«В легендах про чудовищ забывают добавить:

чудовище не приходит первым.

Сначала приходим мы».

Андрогаст

***

Северный ветер рвал горы, как пёс падаль. Выл, скулил, шёл порывами, так что хватало одного шага – и сдует в пропасть. Снег бил в лицо колючей крошкой, скрипел на зубах. Камень под ногами был чёрный, гладкий, как стекло. Справа – скала, слева – пустота и вой.

Карниз тянулся узкой полоской, не шире ладони. Пятеро шли гуськом. Согнутые, в вылинявших плащах, прижатые плечами к камню. Ноги скользят, пальцы немеют, а всё равно лезут вперёд. Позади уже не ждало ничего хорошего.

Впереди шёл Агний. Старший. Лицо резаное, обветренное. На таком лишних слов не увидишь. Глаза – тёмные, тяжёлые. В руке – смятый клочок пергамента, прижатый к камню, чтобы не вырвало ветром. На пергаменте – пятна старой крови, жирные пальцы, обтрепанные края и кривые знаки, которые братья не умели читать.

– Здесь, – сказал Агний. Голос – как будто не в буре, а у печи. – Старик не соврал. Откуда здесь тепло?

Из пещеры шел заметный пар, который на выходе из пещеры моментально превращался в мелкую ледяную пыль и порывами ветра разметался в стороны, будто сама природа снаружи отторгала то, что вырывается изнутри.

За ним ступал Казим. Второй. Худая рожа, быстрые глаза. Пальцы то и дело трогают рукояти ножей за поясом – привычка такая, оттуда, где без ножа долго не живут.

– С ножом у горла мало кто врёт, – проигнорировав его вопрос отозвался он, кутаясь в высокий воротник. – А уж когда чужой нож уже внутри… – криво усмехнулся и передразнил умирающего старика, – там… опасно. Старые Боги…

Третий, Рахим, шёл молча, только лук поправлял на плече да прикидывал: далеко ли ещё до тьмы, где стрелу никто не увидит. У него глаза были острые, как наконечники. Он глядел не на ветер, а дальше – туда, где в скале зияла чёрная дыра.

– Где старые Боги всегда есть чем поживиться, – хрипло бросил он, – а не было бы опасно – всё давно растащили бы. Так что наше счастье: раз место страшное – значит, не пустое.

Четвёртый, Нихай, вжался плечом в камень, когда порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый снег. Дышал он часто, видно было, что каждый шаг – через страх. Губы побелели, пальцы скребли по скале, будто там можно найти опору получше.

– Не нравится мне это, Агний, – выдавил он. – Плохо тут. Словно… смотрит кто‑то.

Пятый, младший, Аллай, молчал. Шёл последним, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах не было ни бравады, ни надежды – только понимание: раз старшие решили – другого пути не будет. Младший привык идти туда, куда идут остальные, его совета никто не спрашивал.

Он успел пожить в доме, где по вечерам дымился очаг, смеялись братья, пела мать. Теперь вместо этого был снег, камень и дыра впереди. И пустота за спиной.

Карниз обрывался у чёрной пасти пещеры. Ветер бился в её край, как в зубы. Дальше было тихо.

Агний первым шагнул в эту тишину.

***

Ветер остался снаружи. Внутри было сухо и глухо, и почему-то тепло. Тишина навалилась так, что в ушах зазвенело. Факелы загорелись неохотно: огонь, как и всё живое, не спешил лезть в эту дыру.

Туннель тянулся внутрь горы, то сжимаясь, то расширяясь. Стены сдвигались к плечам – приходилось идти боком, царапая плащами по камню. Потом вдруг разжимались в низкие залы с тяжёлыми сводами. Свет факелов глотало. Казалось, сам камень пьёт его.

На стенах шли резьбы и знаки. Не украшения, а письмена. Старые, с мягко стёртыми краями. Казим провёл по одному пальцем и нахмурился.

– Язык старых, – пробормотал он. – Такие видел на пергаментах в храме, пока не выгнали… – Он поднял факел выше. – А тут – по‑нашему.

У свода шла крупная резьба. Он медленно прочёл:

– «Здесь покоится тот, кто видел рождение мира».

Нихай хрипло фыркнул.

– Я бы сюда ниже дописал: «Разворачивайтесь и катитесь обратно».

– Поздно, – отозвался Рахим, не уточняя почему. Ведь вход еще так близко.

Аллай вдруг остановился и вскинул факел. Пламя дрогнуло, отразившись во множестве белых осколков.

Перед ними, прямо у входа в первый широкий зал, лежала груда костей.

Человеческие. Черепа, рёбра, позвоночники, обломанные бёдра. Старые, пожелтевшие. Кое-где поломанные. Рядом валялись остатки кожаных доспехов и обрывки каких-то лохмотьев, раньше видимо бывших одеждой. Судя по остаткам черепов покой здесь обрели четыре человека.

Казим присел, взял позвонок в пальцы, повертел.

– Вряд ли зверь, – сказал он негромко. – Зверь тянет в логово, в глубину. А тут – на пороге навалено. Да и они скорее переломанные, чем погрызанные.

– Да уж, – буркнул Нихай.

– Старик не соврал, – тихо сказал Агний. – Здесь живёт что‑то. И оно знает, что мы пришли.

По мере углубления в пещеру воздух тяжелел. Сырой запах тлена, сперва еле заметный, теперь ударил в нос как плесень из старого склепа. В нём было что‑то не своё – пахло смертью. Не свежей и не застоявшейся, а будто легкое напоминание.

– Вы слышите? – шёпотом спросил Нихай.

Сначала – только собственное дыхание. Потом – лёгкий шорох, как будто кто‑то ногтями по камню. Потом – шёпот. Сразу из всех сторон. Слова расползались, сливались. Но был в них родной язык.

– Эхо, – попытался усмехнуться Рахим. – Голос мой. Только вот я молчал.

– Эхо не рассказывает, то, о чем ты даже сам себе не рассказываешь, – глухо ответил Аллай.

Шёпот крепчал. Он был не снаружи – под черепом, в мыслях.

«Ты убил отца, Агний… – прозвучало в голове у старшего. – Спрятал правду от братьев. Доволен? Тебе мало его крови? Скольких ты уже убил?»

Агний дёрнулся, прижал ладонь к виску. Вторая рука сильнее сжала рукоять меча.

«Казим… – тянулось уже к другому. – Ты всю жизнь боишься темноты. Помнишь нижние этажи храма? Как вас учили? Во Тьме – чудовища. Зачем же ты сам лезешь к ним в пасть?»

Губы Казима дёрнулись. Он втянул воздух сквозь зубы.

«Рахим… завистливый пес… – смех прошелестел, как сухая трава. – Ты всегда хотел быть первым. Чтобы тебя слушали, а не его. Может, сегодня сбудется. Сегодня старший умрёт, а ты останешься. Но, надолго ли ты его переживешь?»

«Нихай… – голос стал тягучим. – Братья не знают, что ты сделал с матерью. Как ты не пришёл, когда она звала. Ты помнишь её руки? Помнишь глаза? Я – помню за тебя…»

«Аллай… маленький, лишний… Последним ешь, последним ложишься, доживаешь за братьями. Может, хоть умрёшь сегодня первым? Обещать не могу»

– Хватит! – закричал Аллай, обхватив голову руками.

Голоса не смолкли. Они поднялись выше, стали как гул за стеной, или даже из соседского дома доносились.

– Там, – выдохнул вдруг Казим, всматриваясь во тьму впереди. – Смотри…

В конце зала багрово‑чёрным светом занималось что‑то. Не факел, не костёр. Оранжевый к красноватыми отсветами, словно он проходил сквозь живую плоть.

– Идём, – сказал Агний. – Пока голос это – только голос.

***

Зал открылся внезапно. Вышли – и будто в пасть вошли.

Свод терялся в чёрной выси. Колонны, толстые, как вековые стволы, поднимались в темноту, унося на себе тяжесть горы. Тени между ними дрожали, как живые. Свет факелов скользил по нижним частям столбов и тонул, не добираясь до верха.

Но не свод бросался в глаза.

Перед ними тянулись «ряды».

Не статуй, не гробов. Ряды сосудов. Иначе не скажешь.

Слева и справа, уходя в темноту, стояли длинные шеренги толстых колб, ростом с человека но шире. Сразу и не понять из какого материала они были сделаны. Полупрозрачные, из чего-то вязкого, маслянистого, черного, но с переливами. Похоже на воск, но какие пчелы могут такой воск производить? И в таких количествах. Или это кожа? Возможно. Но точно что-то, по ощущениям, явно имеющее отношение к живому. Внутри плескалась густая, желтоватая, местами зеленоватая жидкость, но достаточно прозрачная чтобы разглядеть что внутри. В них, как насекомые в янтаре, висели тела.

Аллай сперва решил, что это куклы.

Плотники в его деревне умели вытёсывать надгробные фигуры – грубые, но понятные: рот, нос, борода. Эти же были слишком… аккуратные, «неправильные».

– Смотри… – прошептал Казим, и факел в его руке дрогнул.

Он подошёл к ближайшему сосуду, поднял свет выше.

Внутри, в мутной взвеси, висело нечто, похожее на мальчишку лет двенадцати. Только глазницы у него были закрыты тонкой, полупрозрачной кожей. Там, где должны быть ресницы, – гладь, как у рыбьего брюха. Рот – есть, но губы узкие, в тонкую нитку, будто их сшили. Шея чуть длиннее обычной, ключицы выдаются остро, рёбра под бледной кожей ложатся ровнее, чем у людей – как если бы их чертили по линейке.

Руки казались сперва нормальными, пока взгляд не скользнул ниже кистей. Там пальцев было не пять. Семь – тонких, одинаковой длины, без ногтей. Не длиннее и не короче. Каждый – как повтор предыдущего.

Ноги, низ и верх туловища, а также шея были застёгнуты ремнями к задней стенке сосуда. Не крепко – просто «чтобы не упал».

– Живой, – выдохнул Казим. – Смотри.

Он ткнул факелом ближе. От жара на стекле проступила влага, будто испарина на лбу. Внутри, под грудной клеткой, что‑то дрогнуло. Тело в растворе едва заметно качнулось. Грудь поднялась и опала. На шее дернулся тонкий, как нитка, сосуд. Это был «сон». Не мёртвый, не больной – «коматозный».

– Он дышит, – сказал Агний. Голос у него в этот раз звучал не как обычно. Глухо. – Не шевелится, а дышит.

Аллай невольно шагнул ближе ко второму сосуду.

В нём была женщина. Не понять – старше она или моложе: тело худое, голова выбрита наголо, глаза тоже зашиты тонкой кожей. Грудь есть, но нет сосков, талия, бедра – тоже выдавали в этом женщину, но все линии какие‑то стерильные, как у манекена. Ни одной родинки, ни шрама, ни волоса. Кожа странного, воскового, безжизненного цвета, но под ней что‑то неторопливо работало.

У них «не было пупка».

Там, где у всякого, рождённого женщиной, должно быть маленькое, привычное отверстие, был просто ровный, неестественно гладкий участок. Как будто кто‑то решил, что «так правильнее».

– Кто их делал… – Нихай сглотнул, – …он людей в глаза хоть раз видел?

– Видел скорее всего, – глухо сказал Агний. – Только делал по памяти.

Чем дальше, тем хуже становилось.

Один сосуд содержал тело с двумя грудными клетками, поставленными вплотную – одна над другой. В верхней пульсировало сердце, в нижней – нет. Мышцы каждой были тонкими, как смычковые струны. Ног и рук вообще не было. Голова у существа была слишком маленькой для такого туловища; глаза – там же, за полупрозрачной плёнкой, как у всех, рот… скорее его подобие. Шея – короткая, будто кто‑то пожалел материала.

В другом сосуде, наоборот, было что‑то, что должно было стать «двумя» людьми, но что-то пошло не так. Общий таз, две пары ног; наверху – два торса, слепленных в один. У первого руки были, у второго – только плечи, сросшиеся в общую линию. Оба лица – зашитые кожей, без глаз. На месте рта – тонкая щель, как у куклы, которую забыли дорисовать.

Аллаю казалось, что эти «лица» их «чувствуют».

Хотя ни один не смотрел, не шевелился, до него начало доноситься: не слова, не мысли – ощущение «чужого ожидания». Как бывает, когда стоишь в комнате с множеством людей, спящих или без сознания: воздух пропитан чужим присутствием.

– Тут не просто… – начал Казим.

– Тише, – отрезал Агний. – И так ясно.

Шёпот в голове стал ближе.

«Тихо.

Спят.

Не буди».

Это уже не было их собственным страхом. Эхо самого места. Чьи‑то распоряжения.

Тогда они услышали второй звук.

Тот, что не мог издавать ни человек, ни обычный зверь. Сначала – лёгкий скрежет, как если бы кто‑то крупный потянул когтем по каменной плите. Потом – влажный чавк. Тихое, но тяжёлое дыхание.

– Назад, – сказал Нихай. – Пожалуйста.

– Погоди, – процедил Агний, не отрываясь взглядом от тьмы между рядами. – Мы еще не закончили.

Тьма шелохнулась.

Из прохода между двумя шеренгами сосудов вышло «оно».

Сначала Аллай увидел ступню.

Не лапу зверя и не босую человеческую ногу. Похожие на человеческие ступни, только слишком большие. Каждая – почти до середины голени взрослого человека. Кожа на них была натянута странно: местами серая и сухая, как у старика, местами блестящая, розовая. По щиколотке шла полоса чужой кожи другого оттенка, наложенная, как заплата.

Ноги. Неравномерные. В квадрицепсы вшиты дополнительные мускульные «бугры» – будто поверх одной ноги нарастили ещё одну, но без кости. На бедре слева была вделана чья‑то чужая ладонь – пальцы, сросшиеся с мясом, без ногтей, вывернутые внутрь, мёртвые.

Тело в целом напоминало человека: две руки, два плеча, голова. Но каждое место, где природа делает изгиб, было «усилено» чужими частями. Мышцы, словно наложенные вторым слоем. Выше локтя, над бицепсом, виднелось целое человеческое предплечье, вросшее туда, как корень в ствол дерева, с пальцами, утонувшими в общей массе.

У него было лицо.

И оттого – ещё страшнее.

Лицо мужское. Вероятно было когда‑то обычным: средний нос, тонкие губы, уголки рта чуть вниз, подбородок с ямочкой. Сейчас оно было слишком гладким. Кожа там натянута до блеска, словно её надевали на череп большего размера. Лысая голова – блестящая, как выскобленный череп. Глаза – человеческие, но слишком чистые. Зрачок – ровный, тёмный, без прожилок. Белок – белый, без налёта жизни.

Ни бровей, ни ресниц.

На шее – след шва. Тонкий, ровный, круговой. Как если бы голову когда‑то снимали и ставили обратно, или она была от другого туловища. Сквозь шов пробивался едва видимый свет – мягкий, неестесственный.

Когда он двигался, мышцы по всему телу шли волной. Где‑то под кожей перекатывались чужие суставы.

Аллай заметил: у существа разная длина рук.

Правая – чуть длиннее, чем должна быть, пальцы там доходят почти до колена. Левая короче, но толще, с впаянными в плечо чужими мышцами. Пальцы на обеих руках – человеческие, но очень большие, толстые и без ногтей.

На груди, там, где у человека сердце, под кожей шевелилось два отдельных ритма.

Один – глубже. Медленный, тяжёлый. Другой – ближе к поверхности. Быстрый, сбивчивый. Будто внутри этого тела пытались жить сразу два, и ни одно до конца не победило.

– Матерь… – выдохнул Нихай. – Это… что?

– Это… кто-то сотворил, – ответил Агний.

Существо остановилось.

Глаза, слишком чистые, без век, скользнули по ним. Не как по врагам. Как по предметам. Отдельно задержались на факеле – на свете. Потом – на Аллае.

Аллай почувствовал, что его просто «пригвоздили» к месту взглядом. Ноги отказались шевелиться.

Не магией. Тем самым животным ужасом, который приходит, когда на тебя глядит что‑то большее, чем вмещал твой мир еще совсем недавно.

– Уходим, – прохрипел Рахим. Лук в его руках был натянут, но стрелять в такое казалось таким же логичным, как стрелять в дом.

– Куда? – тихо спросил Казим. – Назад? Или попробуем проскочить? – он кивнул на сосуды.

Голем двинулся.

Не рывком – шагом. Нога, тяжёлая, как валун, опустилась на камень. Площадка под ней едва заметно дрогнула.

Сосуды, стоявшие ближе, зашевелились; жёлто‑зелёная жижа внутри поползла вверх, как при качке. В одном из них тело, или скорее уж «личинка», до того лежавшая, скрючившись, вдруг выгнулось. Кожа на лице натянулась, будто под ней кто‑то кричит, но рот не открывается.

– Агний, – сорвалось у Аллая, – пошли!

Старший только крепче сжал рукоять меча.

– Бегите, – коротко бросил он. – Все.

Но никто не двинулся.

Казим уже инстинктивно смещался в сторону, наискось, чтобы зайти сбоку, рука сама нащупывала нож у пояса. Рахим отступил на полшага, потянувшись за стрелой. Нихай прижался к ближайшей колонне, глаза бегали между големом и узким, ещё видимым тёмным пятном входа.

Агний пошёл вперёд – не прочь, а навстречу.

Он не бросился сломя голову. Шёл чуть в сторону, полукругом, закрывая собой линию между големом и младшим, чтобы тот, если всё‑таки послушается, мог рвануть к выходу.

Голем шагнул навстречу.

Агний резко ушёл влево и низко, почти присев, рубанул мечом по колену. Удар был из тех, что давно доведены до автоматизма: ниже чашечки, туда, где сустав у обычного человека ломается легче.

Меч вошёл.

Сталь прошла через кожу, как через мокрое полотно, углубилась на половину ширины клинка – и встала. Уперлась в кость и увязла.

Рукоять дёрнуло из руки. Агний рванул – клинок не вышел. Сидел в плоти надежно, даже не шелохнулся.

Голем опустил руку – без замаха, коротко, как человек, который просто хочет прижать к полу мешок.

Агний, не теряя ни секунды перекатился в сторону. Мгновенная, выработанная годами не праведной жизни реакция спасла его – на одну секунду.

Ладонь тяжёлого существа прошлась по полу чуть в стороне.

Камень не выдержал. Треснул, как лёд весной. Плита, на которой они стояли, пошла вперёд и вниз, как глыба, отломившаяся от берега. Удар отозвался в ногах у всех сразу.

Агния подбросило и опрокинуло на спину. Воздух вышибло из груди, в глазах на миг потемнело.

Голем повернул голову.

Одно равнодушное лицо. Ни удовольствия, ни злобы.

– АГНИЙ! – Аллай даже не понял, что заорал вслух.

Голем, словно откликнувшись на звук, перевёл взгляд на него. Свет факела, дрожащий в руке младшего, отразился в идеально чистых глазах. Существо сделало шаг. Не быстро – но размеренно, словно часы отмеряющие последние минуты чьих-то жизней.

– Назад! – сипло выдохнул Нихай, отрываясь от колонны. – Все назад! – Он шагнул между Аллаем и големом, выставив вперёд копьё, словно тонкое древко могло остановить такую громадину. Руки дрожали, но оружие он держал верно – как его когда‑то успели научить.

Время сжалось.

Рахим уже тянул тетиву. Лук в его руках был не для красоты. Всю жизнь он кормился охотой и неплохо в этом преуспел. Если бы не тот случай… Пальцы на тетиве знали своё дело. Он выдохнул и отпустил.

Стрела ушла – почти в упор – в грудь голема. Ударилась, вошла на ладонь, застряла в плотной массе. Кровь не брызнула. Только кожа вокруг вспухла чуть сильнее, словно стрела провалилась в тесто.

Голем отвёл взгляд от Аллая – на оперение древка, торчащего из его груди. Смотрел так же, как смотрел на факел: на что-то непривычное.

– Беги, – повторил Агний, хрипя. Он уже поднялся на одно колено, в другой руке – короткий нож, единственное, что у него оставалось.

Он больше не ожидал, что убьёт это.

Теперь он только отвлекал.

Он снова шагнул вперёд – уже без меча – к самому краю, туда, где в его плоти торчала рукоять.

Нихай, сглотнув, сделал то, что всегда боялся делать: сам пошёл навстречу. Держа копьё двумя руками, он попытался ткнуть голему в пах, в ту зону, где даже самый сильный теряет равновесие.

Острие вошло в плоть, и Нихай почувствовал, как древко дрогнуло, когда копьё упёрлось во что‑то плотное. Он попытался дёрнуть назад – не вышло. Голем даже не отреагировал, как на укус комара.

Существо повело плечом.

Рука чудовища прошла по воздуху коротким, скупым движением – не в сторону Агния, а вбок, по линии, где стояли сразу двое.

Не размашисто. Как человек отбрасывает ненужную тряпку с верстака.

Нихая ударило первым.

Копьё, до того вонзившееся в плоть голема, стало для него же якорем. Рука существа, скользнув по древку, задела его плечо. Всё, что было от шеи до таза, на один миг превратилось в плоский, нелепо выгнутый силуэт. Потом мясо, кость, кожаная куртка – всё это спрессовалось в один мокрый, тяжёлый звук.

На том же самом, ещё не законченной дуге, рука задела и Агния.

Не осталось даже крика.

Тело, ещё секунду назад такое надёжное, знакомое, с привычной линией плеч и шрама на подбородке, превратилось в «нечто». Кровь тонкой дугой ударила Аллаю по щеке и по губам. На язык попало солёное, тёплое.

Мир «потемнел».

Казим резко рванулся вбок, по дуге, пытаясь обойти тварь, как обходил когда‑то пьяные драки в трактире: не лбом, боком. Нога поехала по мокрому камню. Сапог нашёл не опору, а кровь. Он поскользнулся, и вместо обхода влетел прямо в «объятия».

Голем даже не пришлось ничего делать – просто сомкнул руки когда добыча сама прилетела к нему в объятия.

Одно движение двух рук навстречу, без эмоций, без усилия – и от Казима остался лишь бесформенный мешок, наполненный обломками костей и беспорядочным клубком внутренностей. Кожа и кожа доспеха треснули, как тонкая кожа на надутом мешке с водой.

Лишь Рахим ещё стоял.

Стоял насмерть.

Он держал лук, словно не знал ничего другого. Пальцы сами ложились на тетиву, сами находили хвост стрелы. В его глазах уже не было обречённости – только одна, последняя упрямость: «ещё выстрелю».

Голем шагнул.

Каждый его шаг заставлял дрожать столбы и сосуды. В одном из них личинка дёрнулась всем телом; жидкость взметнулась, ударилась о верх сосуда, стекла обратно.

Рахим выпустил вторую стрелу.

Не в грудь – выше. В лицо. В единственное место, которое хоть как‑то походило на уязвимое.

Она вошла в левый глаз существа.

Там, наконец, брызнула настоящая кровь – густая, чёрная, как расплавленный металл. Она не фонтанировала – вытекала плотной, вязкой струёй. Голем дёрнул головой, издав странный, не похожий ни на один звериный звук – больше похожий на скрежет железа о железо, когда по нему проводят другим железом.

Его шаг сбился – на миг. Всего на миг.

Он ударил.

На этот раз – прямо сверху.

Рука прошла короткой, почти ленивой дугой, как молот, опускающийся на наковальню. Никакой видимой злости, никакой спешки. Просто удар.

И этого Рахиму оказалось достаточно. Сила, с которой был нанесен удар не оставила ему никаких шансов. Переломанные ребра тут же проткнули легкие и сердце. Он упал тяжелым кулем на пол и из него медленно потекла тёплая, тёмная жижа, и лишь несколько белых осколков торчали из бесформенной массы – обломки стрелы или ребра, не понять.

Аллай лежал на потрескавшемся полу без движения. Его бросило туда ударной волной, когда плиты под ними поехали. Рука всё ещё вцеплена в рукоять меча, которого у него никогда не было времени вытащить.

Голем, похоже, его «забыл».

Его интерес к живым «проявлениям» удовлетворился. Механизм сделал своё дело. Теперь он разворачивался обратно, к своим сосудам.

Перед уходом существо, как бы походя, провело ладонью по ряду колб…

Личинки внутри слегка шевельнулись – кто пальцем, кто рёбрами, кто всем телом разом. Жидкость плеснула внимательнее. Несколько глаз, зашитых кожей, дрогнули под плёнкой, будто пытаясь распахнуться.

И снова замерли.

«Спят», – прозвучал в голове общий шёпот.

«Пусть спят.

Не буди».

Голем ушёл вглубь, туда, где тьма была ещё гуще.

Аллай долго не двигался.

Пол был холодным. Кровь на лице – быстро остыла и спеклась. Внутри всё кричало. Наружу не выходило ни звука.

Он поднялся только тогда, когда тишина стала полной.

***

… Он не видел дороги. Бежал, падал, полз на четвереньках, сдирая ладони в кровь, вонзая пальцы в каждую щель, в каждый выступ.

В голове гудел один звук – общий, в котором слились голоса чудовища, тихие шорохи тех, кто спит в колбах, и его собственный внутренний вой.

Ни о кладе, ни о золоте, ни о братьях он уже не думал.

Только: «прочь».

…

– Там, – прошептал, не разжимая пальцев, – там… не наше. Там не люди.

– Мы знаем, – тихо ответил Арей. – Потому и здесь.

… Астар закончил писать, свернул бумагу в маленький свиток, привязал к лапе ворона.

Птица терпеливо дождалась, пока узел затянут, потом взмахнула крыльями и взлетела – в небо, где её силуэт быстро растворился в мутном свете.

Аллай лежал на холодной земле, вцепившись пальцами в камень, и не видел, как улетает эта весть.

В голове у него по‑прежнему звучали слова:

«Беги, беги, младшенький.

Точнее – единственный».

А где‑то глубоко под ними, под слоями породы и стекла, сотни бледных тел в колбах продолжали дышать.

Глава I. Уроки Мирра Творения

«Кто родился под куполом,

тому труднее всего поверить,

что под ногами у него – не только мрамор,

но и могут быть чьи ‑ то кости».

Терон

***

Обитель Душ была выстроена так, будто её не строили, а извлекали из света.