Мы наблюдаем

Андрей Кобелев

Мы наблюдаем

Зрители

Если ты это слушаешь, значит, я всё-таки решился.

Раньше у меня не хватало на это сил. Странно: просто озвучить свои страхи сложнее, чем я думал.

Я постараюсь говорить спокойно. Это единственное, чего я ещё способен себе желать – спокойствия, хотя бы в голосе.

Но знай: всё, о чём я буду рассказывать дальше, я проживал не так.

Там, внутри, это всегда было со сжатым горлом, с постоянным ощущением, что меня вот-вот догонят. Как ты боишься обернуться, точно зная, что там кто-то точно есть.

Если честно, я уже не помню, когда в последний раз по‑настоящему не боялся.

Не в смысле: «боюсь умереть». Этого чувства уже давно нет. На самом деле оказывается я боюсь только одного – не умереть. Конец – последнее моё настоящее желание. Покинуть этот странный ад. Просто не существовать.

Первые дни после Исчезновения я ещё делал вид, что всё нормально. Что всё можно объяснить – праздниками, отключением связи, временной аномалией, чем угодно. Страх тогда был размытый, фоновый, как сквозняк.

По-настоящему страшно стало, когда я понял:

я никогда не один.

Нет, не так.

Я могу быть один, пока ничего не происходит. Но стоит мне дрогнуть, стоит чему-то внутри сорваться, и пустота вокруг меняют кожу.

Я не сразу это заметил. Сначала всё сливалось в один кошмарный шум.

Помню первый эпизод. Повседневный, мелкий, но после него я перестал сомневаться.

Я тогда всё ещё верил, что, если вести себя «как обычно», мир тоже вернётся к обычному. Пытался делать привычные вещи: готовил себе еду, благо продукты не портятся, смотрел по телевизору записи разных скучных шоу. Держался за рутину, как за спасательный круг. И в душе надеялся, что я все-таки в коме и лекарства врачей наконец подействуют и меня откачают – глупец.

И, конечно же, в какой-то момент я споткнулся. Самое банальное: ночью, в полутёмной кухне, мизинец встретился с ножкой стола.

Эта боль всегда какая‑то унизительная. Ничего страшного не случилось, но мир на секунду сжимается в белую точку. Я выдохнул сквозь зубы, выругался – коротко, зло, автоматически. От резкости звука самому стало не по себе.

Я опёрся о стол, зажмурился – и когда открыл глаза, он уже был там.

У стены, в двух шагах от меня, стоял мужчина в тёмной куртке. Лицо обычное, до неприличия правильное. Голова чуть наклонена, как у врача, который прислушивается к дыханию.

Глаза… глаза были слишком открытыми.

И в них – не жалость, не тревога, не раздражение.

Чистое, цепкое любопытство.

Уголки губ приподняты – не в грубой ухмылке, а в аккуратной, почти деликатной улыбке:

«Да, я вижу. Продолжай».

Я не слышал ни шагов, ни движения воздуха. Минутой раньше кухни хватало только на меня и на мою боль.

Теперь в неё добавили зрителя.

Я застыл, держась за стол, с этим идиотским мизинцем, но уже не чувствовал его. Всё тело целиком превратилось в один зудящий нерв – под взглядом.

– Как ты сюда вошёл? – спросил я.

Голос прозвучал чужим, как будто из другой комнаты. Он ничего не ответил, понятно. Только ещё чуть‑чуть наклонился вперёд, заглядывая как бы внутрь этого эпизода.

Когда через пару минут боль притупилась и я просто сел на табурет и замолчал, я снова поднял глаза: кухня была та же, а его уже не было.

Я тогда долго сидел, слушая собственное дыхание, и пытался убедить себя, что это случайность. Что я… додумал. Придумал.

Но чем больше я вспоминал то выражение лица, тем сильнее понимал: он появился ровно в момент, когда стало стыдно за крик, неловко за собственную слабость, когда стало больно и… интересно.

И исчез ровно тогда, когда смотреть дальше стало не на что.

Потом таких эпизодов было много. Слишком много, чтобы я мог продолжать делать вид, что мир сошёл с ума как‑то обособленно от меня.

Падение со ступеней. Случайно порезанная ладонь. Сорвавшееся с губ ругательство. Запоздалый, некстати громкий смех над какой‑то дурацкой вспышкой памяти.

Каждый раз – одна и та же структура.

Сначала – я.

Тесный мир ощущения: боль, обида, стыд, ярость, хохот.

Потом – они.

Не обязательно много. Иногда один. Иногда двое. Трое.

Иногда казалось, что только что пустую лестничную клетку кто-то тихо обклеил новыми силуэтами. Головы слегка наклонены, как у людей, которые приблизились к экрану. Глаза широко раскрыты. Рты чуть тронуты улыбкой. Не зло, не глупо – именно вовлечённо.

Они не спрашивали, что со мной.

Не пытались помочь.

Не отворачивались.

Они не делали ничего.

И это ничто, в которое были упакованы все оттенки чужого интереса, оказалось страшнее любого удара.

Я долго думал, что они меня не видят по-настоящему. Что я для них – фон.

Но потом заметил одну деталь, от которой меня до сих пор выворачивает.

Когда со мной ничего не происходит, они действительно пропадают.

Я могу часами сидеть на стуле, смотреть в окно, ходить из комнаты на кухню и обратно. Могу шептать себе под нос, листать старые бумажки, думать о чём‑то своём.

В такие моменты город вокруг мёртв. Не в привычном смысле – а как выцветшая афиша, с которой сняли актёров.

Но стоит мне начать испытывать сильные эмоции или совершать интересные действия – они появляются.

Однажды я сорвался не на крик, а на речь.

Не знаю, какой это был по счёту день. Я тогда почти не спал – не мог поймать то состояние, в котором хотя бы на час перестаёшь чувствовать собственную голову.

Я ходил по комнате и вдруг начал говорить. Вслух, медленно, связно – не стенания, а что‑то похожее на объяснение самому себе. Раскладывал по полкам то, что понял, и то, чего не понимал.

Говорил о том, как всё началось. О пустом магазине без кассиров. О первых фигурах во дворе, сидящих с идеально неподвижными руками. О том, как они всегда выбирают момент, когда мне хуже всего. О том, насколько это похоже на… Нет, я тогда не стал подбирать сравнение. Оно было слишком очевидным и оттого непереносимым.

Я говорил долго.

Голос дрожал, иногда срывался, иногда в нём проступал нервный смешок.

В какой‑то момент мне стало легче. До того самого странного облегчения, когда наконец складываешь картинку в голове словами и почти веришь, что от этого что‑то изменится.

И в этот момент – я моргнул.

Просто закрыл и тут же открыл глаза.

И увидел, что в дверях уже кто-то стоит.

Потом заметил второго, третьего.

Они заполняли проём, коридор, угол у окна – кто где. Стояли, чуть подавшись вперёд, как люди, подсевшие поближе, чтобы не пропустить ни слова.

Один из них сидел.

Это был мужчина, которого я раньше почти не заметил – слишком «средний», слишком фоновый. Теперь он сидел на стуле, который я не помню, чтобы когда‑либо туда ставил, и смотрел на меня не просто с интересом, а с чем‑то… похожим на понимание.

Иногда он почти незаметно кивал. Чуть‑чуть – но я видел этот кивок, чувствовал его кожей.

Иногда его улыбка таяла, исчезала совсем, и на секунду‑другую лицо становилось серьёзным, внимательным – почти человеческим.

Мне казалось: вот, вот сейчас он скажет что‑то. Любое слово.

«Да».

«Понимаю».

«Страшно».

Но он молчал.

Он только внимательнее слушал, когда я срывался. Когда голос становился ровным, мысли – более холодными, когда вместо страха начиналось объяснение, – я видел, как фигуры в дверях становятся реже.

Кто‑то исчез из поля зрения. Ещё кто‑то – из коридора.

Кивающий на стуле продержался дольше всех.

Он слушал почти до конца, пока я не начал повторяться, буксовать на одних и тех же фразах.

Я выдохся. Замолчал. Просто сел на пол, прислонился спиной к кровати, уставившись во что‑то одно.

Через пару минут я поднял глаза.

Стул у стены был пуст.

Мне до сих пор стыдно за то облегчение, которое я тогда испытал. Не оттого, что они ушли, а оттого, что я понял:

им нужен не смысл.

Им нужен надлом.

Страх стал постоянным фоном.

Я боялся не только их самих – их манер, их улыбок, их огромных, никогда не мигающих глаз.

Я боялся момента, когда они появятся.

Любой неловкий жест, любое резкое слово, любое движение, в котором было слишком много меня, могло вытащить их на свет.

Я не мог заплакать – не рискуя получить зал.

Не мог посмеяться – не ожидая, что через миг кто‑то встанет в дверях кухни.

Не мог по‑настоящему разозлиться, не оглядываясь:

«Кто на это посмотрит?»

Я пытался быть пустым.

Старался двигаться ровно, говорить мало или совсем не говорить, ходить так, как ходят тени.

Но человек – плохая тень. Сложно существовать не создавая "контент".

И каждый раз после этого, когда веки опускаются и открываются снова, мир дописывают: в угол, в проход, у окна, у двери появляется кто‑то с чуть склонённой головой и тихой, внимательной улыбкой.

Ты, возможно, спросишь:

почему я так спокоен, рассказывая всё это?

Ответ прост: я больше не надеюсь, что можно из этого выйти.

Страх, за который я держался, как за доказательство, что ещё жив, успел меня выжечь. Остались: усталость, стыд и очень простое желание, чтобы хотя бы в конце я сделал что‑то не для них.

Пистолет – это не геройский жест.

Это не вызов. Это последняя форма отказа от участия.

Я понимаю, как это звучит. Но ты не был здесь, когда любая твоя боль или неудача превращались в их праздник.

Сейчас я сижу на плитке посреди площади, перед торговым центром.

Я выбрал это место не случайно.

Я помню, как здесь было раньше.

Толпы. Голоса. Музыка.

Случайные встречи, смех, чьи‑то ссоры, детские крики.

Все эти крошечные вспышки чужой жизни, на которые я почти не обращал внимания.

Теперь эта площадь пуста. Плитка тёплая под ладонью, шероховатый. Запах жаркого дня и старого бетона.

Я долго сижу, ничего не делая. Просто дышу. Считаю вдохи. Сжимаю и разжимаю пальцы – медленно, осторожно, чтобы не задеть этих невидимых границ, на которых всё всегда срывается.

И пока я ничего не чувствую слишком сильно, я действительно один.

Это, наверное, последний раз, когда я могу позволить себе это одиночество.

Потом я тянусь к рюкзаку, не успеваю нормально ухватиться за молнию, дергаю слишком резко, сдираю кожу о железный зубчик.

Боль – маленькая, острая, глупая. Из разреза тут же выступает кровь. Я сдержанно, но слышно выдыхаю сквозь зубы.

И когда поднимаю глаза, у входа в торговый центр уже кто‑то есть.

Высокий мужчина, которого я видел раньше. Пальто, как нарисованное. Лицо спокойное, собранное, почти интеллигентное.

Тот самый наклон головы.

Тот самый взгляд.

Та самая улыбка: тихая, жадная, внимательная.

Мне больше не нужно объяснять, почему он здесь.

Я знаю.

И мне уже нечего с этим поделать.

Я достаю пистолет.

Металл тяжёлый, неуместно холодный в этой липкой жаре.

Рука дрожит. Но это не та паническая дрожь, что раньше, когда я хватался за предметы обыденности, как за талисманы. Это просто слабость.

Я сам слышу, как меняется моё дыхание,

как срывается на смешок – сухой, бессмысленный.

Смех приходит сам. Это даже не весело – это нервная привычка тела подставлять что‑то вместо крика.

Я смеюсь тихо, потом громче, и в какой‑то момент понимаю, что давно так не звучал.

И, конечно, именно в этот момент площадь перестаёт быть пустой. У ступеней появляются двое – женщина и какой‑то мальчишеский силуэт. У фонтана, в глубине, ещё – трое. Между сухих деревьев в кадках – ещё несколько.

Все они – лицами ко мне.

Слегка поданы вперёд, как зрители, потянувшиеся ближе к сцене. Глаза широко раскрыты. Губы тронуты улыбками.

Я не удивлён. Я только очень устал.

Смех постепенно сам себя выжег. В горле осталось только першение.

Я сажусь ровнее. Пистолет – на коленях, руки вокруг него, как вокруг кружки с остывшим чаем.

Их всё больше.

Те, что были дальше, подходят ближе. Не вплотную – расстояние одинаковое, вымеренное.

Вокруг меня выстраивается почти правильный круг.

Я не считаю, сколько их. В этом нет смысла.

Достаточно знать, что никто не моргает.

Я смотрю на них и вдруг замечаю странную деталь: ни на одном лице – ни тени улыбки «вежливости». Им не приходится притворяться. То, что там есть – это и есть они.

Честный, ничем не прикрытый интерес к тому, как чужой человек доводит себя до края.

Ты, возможно, ждёшь, что сейчас я назову это как‑то. Придумаю точное слово. Попробую подвести итог. Я не буду.

Я достаточно напридумывал слов за эти месяцы. Сейчас они уже ничего не меняют.

Я просто больше не хочу быть чьим‑то зрелищем. Даже если зрители – единственное, что ещё доказывало мне, что я существую.

Я поднимаю пистолет.

Всё вокруг – до того знакомое: плитка, тени от фонарных столбов, пыльные стеклянные двери ТЦ, трещина на бетоне, в которой застыл засохший лист.

Их лица – тоже знакомые. Кого‑то я видел у себя в подъезде. Кого‑то – на остановке. Кого‑то – мельком в отражении витрины за своим плечом.

Теперь они все здесь.

Не моргают.

Ждут.

Я кладу дуло в рот.

Металл касается нёба, зубов. Хочется отпрянуть – чисто физически, от холода. Но я не двигаюсь.

Я не улыбаюсь.

И не прошу.

Впервые за долгое время я делаю что‑то, не оглядываясь на то, как это выглядит со стороны.

Вдох.

Выдох.

Сверху наверное это всё выглядит особенно интересно – с окна, с крыши, с камеры, которой здесь нет…

Что бы увидел такой зритель?

Он бы увидел маленькую фигуру на плитке посреди площади и плотно сжавшееся вокруг неё кольцо неподвижных людей. Они стоят, чуть подавшись вперёд, с теми самыми широко раскрытыми глазами и лёгкими улыбками, в которых нет ни капли участия.

Потом, по краям, самые дальние начнут растворяться.

Сцена сыграна.

Можно идти дальше.

Те, кто ближе, ещё какое‑то время постоят,

как зрители, решившие почитать комментарии.

И лишь диктофон где‑то в кармане продолжит молча писать тишину.

Щёлк.

Цена

Сначала я жил сам.

Потом – в чьих‑то сторис.

Теперь – только в страданиях людей, которым я эти страдания и принёс.

***

Я всегда любил провалы в памяти.

Не то чтобы специально их искал. Просто они были своеобразным маркером успешного вечера.

Утро. Голова – как динамик, в котором забыли убавить басы. Во рту вкус металла, дерьма и сахара. Глаза ещё не открылись, а рука уже нащупывает телефон.

Экран вспыхивает – и жизнь начинает воспроизводиться:

– тридцать сторис с моей рожей;

– кто-то видео переслал: «братишка, глянь, ты тут вообще…»;

– два «ты точно крэйзи»;

– один «ты живой?».

Листаю.

Я лезу на барную стойку, ору песню, слов которой не знаю. Я сижу на полу в коридоре и объясняю какому‑то типу, что на самом деле вся эта хрень с лайками – это иллюзия, но мне норм. Я за рулём чьей‑то тачки, вожу, как в ГТА. Я в джакузи, сижу прямо в одежде, ржу над чем‑то и делаю вид, что я «слишком для этого трезвый».

Я людей не помню. Ситуации – не помню.

Но если видео есть – значит, было. Видоса нет – кто знает?

Очень удобный способ ориентироваться в собственной жизни: не памятью, а контентом.

Люди мечтают о дневниках. У меня был архив сторис и лайвов.

Я просматривал себя, как чужого, и думал: «ну да, нормальный тип. С таким тусить все хотят».

И продолжал.

***

Жизнь шла фрагментами.

Клуб – машина – кухня – подкаст – гримёрка – бар – чужой диван – студия – и так по кругу.

Обычный день? Это не для таких как мы.

У меня была лента. Съёмки, стримы, коллабы. Два часа прямого эфира заменяли неделю обычной работы.

Ты выкладываешь кружок – город её смотрит.

Ты выпускаешь свой мерч – его тут же покупают. Чем дороже – тем лучше. Эксклюзив.

Бренды, мероприятия, закрытые вечеринки. Я появлялся – и воздух менялся.

Не магия. Ожидания.

Люди уже знали, что сейчас будет «что‑то такое». Когда обычные люди ложились спать, начиналась моя настоящая смена.

Когда они вставали на работу – я только разогревался. Первое время это казалось подарком. Меня звали везде. Меня узнавали даже там, где я никогда не был.

Бариста:

– Эй, ты тот, который про похмелье шутил, да?

Таксист:

– А вы не тот самый, который… ну, вы поняли.

Охранник на входе:

– Проходи, брат, знаю тебя – подписан.

Я не был злым. Просто люди для меня были всегда лишь подписчиками. За редким исключением. Они были декорацией. Фоном. Комментаторами под моим роликом.

Иногда – реквизитом для шутки.

***

Вещества пришли когда сил стало не хватать на всю ночь. До этого были просто напитки и бессонница.

Потом кто‑то сказал: – Хочешь, чтобы не рубило? Хочешь, чтобы наоборот – мир чуть резче?

Давай попробуем.

Сначала – чтобы дотянуть стрим. Чат орёт, донаты летят, ты уставший – принял, и ты снова на коне.

Потом – чтобы вырубаться без снов. Когда лежишь в четырёхзвёздочном номере, а в голове всё равно как в чате – слова, лица, ники, – проще проглотить ещё что‑нибудь и провалиться туда, где даже себя не слышишь.

Потом – чтобы не думать.

Есть предел тому, сколько раз подряд ты можешь объяснять журналистам, почему снимаешь «такую грязь» и «не стыдно ли вам».

Предел тому, сколько раз подряд ты можешь выгорать в эфире, а потом улыбаться на фотке с фанатом и его восьмилетней дочкой.

Вещества были простым решением:

выключить те участки мозга, которые мешают создавать контент.

Я шутил над этим:

– Если я чего‑то не помню, это было не со мной.

– Если я утром не стыжусь, значит, вечером было скучно.

Все смеялись. Писали: «бог контента», «организм – сталь».

Организм был обычный. Просто я научился не обращать на него внимание.

***

В ту ночь всё было чересчур знакомо, чтобы насторожить.

Обычный клуб. Обычная гримёрка: запах пота, лака для волос, энергетиков и дорогого парфюма. Обычный план: «как живёт столица, когда она устала. Хотя столица же никогда не спит, правильно?»

С нами был спонсор – какой‑то энергетик, логотип красиво светился на банке, которую я должен был держать в кадре «как бы случайно».

Камера закреплена на панели. Второй – держит стабилизатор. Третий – ржёт. Сзади – девчонка, чьё имя я узнаю из тегов только утром. Если доживу.

– Народ, – говорю я в объектив, – сегодня мы проверим, кто в этом городе реально живой.

Чат вспухает до белого шума:

«уууу»,

«вперёёёд»,

«на красный слабо?»,

«не ссы, я донатну, если что».

Мы выезжаем.

Музыка. Лампочки на панели, как мини‑салют. Светофоры – как лишняя опция.

Я люблю этот момент.

Город пустой, как чистый лист. Ты мчишься и думаешь, что ты главный персонаж. Все остальные – массовка.

Никто не умрёт, если так написано в сценарии.

– Газ в пол, – кричит из чата знакомый ник.

– Ну, вы сами попросили, – говорю я, и педаль идёт вниз.

Подписчики хотят адреналин.

Я – тоже.

Разница в том, что они выключат телефон перед сном.

А я нет.

***

Перекрёсток.

Красный.

Знак «уступи».

Движение справа.

Я вижу мигалки где‑то там, далеко.

Секунду думаю: «скорая, ну и чё».

Ещё секунду – «успею».

Чат орёт:

«не ссы»,

«боги не тормозят»,

«если заглохнешь – отписка».

Внутри включается какая‑то крошечная дрожь, едва заметная на фоне музыки и вещества. Можно было бы остановиться. Можно было бы хотя бы сбавить скорость.

Можно было бы…

Я делаю то, что делал всю жизнь: выбираю не останавливаться.

Удар не похож ни на один из тех, что в кино. Там – красиво. Замедление, летящий в сторону кофе, стёкла, как блёстки.

В жизни – хрип, рвота, крик, запах горелого, звук ломающейся кости.

Мир сломался, как дешёвый штатив. Руль ударил в грудь. Лоб – в стекло. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо. Чужая машина сбоку сложилась гармошкой.

Кто‑то кричал.

Кто‑то стонал.

Кто‑то матерился.

Моё сердце на секунду взяло паузу.

Потом, кажется, тоже решило, что этот стрим нужно как‑то дотянуть до конца.

Я хотел сказать: «Вырубай». Но не успел. Темнота не пришла.

Пришло… отсутствие всего.

Как будто кто‑то нажал «стоп» не только на записи, но и на мне.

***

Я открыл глаза от резкого белого света.

Потолок. Лампа. Шум кондиционера. Запах – больницы. Всё сразу.

Я попытался сесть. Тело ответило болью. Много сразу, везде: ребро, плечо, голова, нога.

– Лежи, – сказал голос.

Я повернул голову.

Менеджер. Мой лучший друг. Лучший – в том смысле, что рядом чаще других.

Он выглядел… уставшим.

Не испуганным. Не убитым горем. Уставшим, как после сложной съёмки: теперь это нужно будет как‑то монтировать.

– Чё было? – спросил я.

Голос был чужой – низкий, сиплый, чужой. Он потёр глаза. Секунда паузы.

– Было ДТП, – сказал он. – Ты жив. Уже хорошо.

– Остальные? – спросил я. Сам не помня, о ком «остальные», просто чтобы спросить.

– Потом поговорим, – отрезал он. – Ты ничего не принимал. Ясно?

В палату заходили люди в белых халатах. Что‑то спрашивали. Что‑то записывали.

Какой‑то мужчина в форме задавал вопросы:

– сколько пил, что принимал, видел ли сигнал, помнит ли мигалки.

Я отвечал честно:

– Не помню.

Часть было правдой. Часть – удобной версией.

Менеджер стоял сбоку и мягко подправлял углы:

– Он сейчас в шоке, он сам не свой, можно потом.

– Он известный человек, вокруг будет шум, давайте аккуратнее.

Я лежал и впервые за долгое время был абсолютно трезв.

И это было хуже любой ломки.

***

Телефон мне отдали только на следующий день.

– Набери кого‑нибудь, близких, – сказал менеджер и ушёл в коридор «решать вопросы».

Я не знал, кому звонить.

Я знал, куда смотреть.

Открыл ленту – и мир вывалился на меня, как мусорный бак.

Моё лицо – во всех новостях.

Скриншоты из стрима – до удара.

Запись с регистратора чужой машины – момент столкновения, без звука, но с очевидной геометрией катастрофы.

Заголовки:

«Популярный блогер попал в ДТП с участием кареты скорой помощи. Погиб ребёнок».

«Он шутил в прямом эфире за секунды до столкновения».

«Смертельный стрим: цена лайков».

Глаза сами дергались к комментам.

Я читал, пока не стало физически холодно.

«Пусть сдохнет».

«Посадить на пожизненное».

«Если бы это был мой сын, я бы его собственноручно…»

«Как обычно отмажут».

«Он буквально сказал “подписывайся, пока все живы” за минуту до того, как убил ребёнка. Символично же».

Сквозь эту кашу пробивались факты.

Машина скорой.

Мальчик в тяжёлом состоянии.

Каждая минута – на счету.

Я не пропустил.

Я думал, что всё повернётся вокруг меня. Повернулось – вокруг него.

Он умер прямо на том перекрёстке.

***

Меня начали спасать. Юристы приходили один за другим.

Менеджер говорил такими фразами, будто у него на языке встроенный суфлёр:

– Мы признаём, что это трагедия, но нужно учитывать…

– Была сложная дорожная обстановка.

– У скорой и так были низкие шансы.

– Мой клиент сам в тяжёлом состоянии, нам важно не давить.

После меня давили на других. Свидетель внезапно «перепутал» цвета на светофоре. Запись с одной камеры вдруг оказалась «частично утеряна». В заключении появилось слово «стечение обстоятельств».

Где‑то в глубине меня катилась маленькая, мерзкая мысль:

«ну… может, и правда, он бы не выжил в любом случае».

Я её слышал.

Но делал вид, что нет.

Меня спрашивали:

– Чувствуете ли вы вину?

Я отвечал:

– Да.

Но это было «да» для протокола. Настоящее «да» ещё не проснулось.

В новостях меня назвали «детоубийца», «звезда с кровью на руках».

В комментариях хотели только моей смерти. В личку приходили угрозы и ссылки на профили погибшего.

У него была обычная аватарка. Улыбка. Дурацкая футболка. Я мог бы встретить его у себя на встрече подписчиков. Помахать, сделать селфи, показать в сторис.

Я смотрел на это фото и думал:

«если бы он просто не болел в тот день;

если бы его родители выбрали другую больницу;

если бы мы не поехали в стрим;

если бы я…»

Вариантов «если бы» было много.

Во всех них я был жив.

И только в одном – в реальном – жив был я один.