Камора

Наконец, отпилили первый кусок, сантиметров пятьдесят. Он упал на коврик с глухим стуком.

– Тяжёлый, – с удовлетворением сказал Шура, поднимая его. – Килограмма два, не меньше.

– Бля, а жила-то какая! – свистнул Бидон, заглядывая в разрез. – Чистая медь.

Вот тут нас и ждала засада. Под тонким слоем черной резины был толстый слой какой-то белой, волокнистой дряни, пропитанной чем-то маслянистым.

– Это че за хрень? – Сеня потрогал белое волокно и поморщился. – Воняет чем-то химическим.

– Бронезащита, нахрен, – мрачно пояснил Китай. – Чтобы грызуны не грызли. Её жечь надо, чтоб медь чистая осталась.

Жечь. Во дворе. Под окнами у всех.

– Да там каждый день кто-то что-то палит, всем пофиг.

– Обпалим, – кивнул Бык. – Утром займёмся.

На этом и порешили. Сложили отрезки в углу, прикрыли старым ковриком. Азарт от кражи понемногу сменился усталостью. Мы стали расходиться по домам, договорившись встретиться на следующее утро у гаражей.

Я вышел последним, прикрыв за собой дверь в наше подпольное царство. Ночь была прохладной, и от моей куртки тянуло сладковатым запахом резины и меди. Завтра нас ждал костёр, вонь горелой изоляции и первые ворованные деньги. И почему-то было совсем не страшно, а только горько и пусто, будто мы уже сделали что-то такое, обратной дороги от чего нет.

***

Утро было серое, прохладное, в воздухе пахло осенью. Костер уже разгорался, пожирая старые доски и картон. Бидон поддел первый кусок кабеля с белой изоляцией на палку и сунул в огонь.

Пламя с шипом охватило его, и через секунду по двору пополз едкий, чёрный, жирный дым. Пахло палёной резиной, химией и чем-то ещё, от чего першило в горле.

– Бля, как вьетнам, – кряхтя, отшатнулся Шура, зажимая нос. – Химическая война.

Мы по очереди держали куски в огне, пока белая дрянь не обугливалась и не осыпалась, обнажая рыжую, почти красную от жара медь. Потом бросали её на землю.

В этот момент из-за угла появился Джон. Он шёл, как всегда, не спеша, сонно, и вдруг споткнулся о здоровенный, поросший мхом булыжник, валявшийся у него на пути.

– Ёб твою мать! – рявкнул он, потирая ногу.

Все заржали. А я посмотрел на камень, потом на кучу уже очищенной меди, и меня осенило. Идея пришла внезапно, как озарение, и была так проста и так гениальна, что я даже на секунду замолчал.

– Пацаны, – сказал я, и все обернулись на мой тон. – А давайте… наберём камней.

Наступила пауза. Китай прищурился.

– Камней? – переспросил Бидон. – Хома, ты чего, ёбнулся?

– Не, вы не поняли, – я уже ухмылялся. – Наберём булыжников. И каждый… обмотаем вот этой медной проволокой. Плотно. Сделаем такие медные коконы.

Джон, который уже подошёл, первым сообразил. Его сонное лицо расплылось в хитрой, жадной ухмылке.

– А на хрена? – всё ещё не понимал Шура.

– А на то, – перебил Китай, и в его глазах загорелся тот же огонёк, что и у меня. – Что поляки на северке эту хрень взвешивают мешками. Разворачивать каждый – нихуя не будут. Хер там кто будет проверять. Мы вес утроим. А то и упятерим.

Воцарилась тишина, нарушаемая только треском костра. Идея витала в воздухе, густая, как тот самый чёрный дым. Она была рискованной, наглой и по-пацански красивой.

– Охуенно, – с почти религиозным благоговением выдохнул Сеня. В его голосе не было ни капли сомнения – одна чистая, неразбавленная жадность.

Всё. Решение принято. Мы разбежались по двору, собирая самые увесистые, самые неказистые булыжники. Через двадцать минут у нашего костра лежала целая груда серого камня.

Достали пассатижи, начали резать очищенную медь на длинные куски и внатяг, с матерком, обматывать эти булыжники. Получались увесистые, блестящие на утреннем солнце «слитки». Они выглядели неестественно, но в общем мешке – сойдут.

Мы работали молча, сосредоточенно, как настоящие фальшивомонетчики. И каждый понимал – если поляки нас раскусят, нас не просто выгонят. Нас могут и отп*здить, хотя паны сцыкуны, их там на тепловозах по двое, а нас семеро, по любому мы им наваляем. Но ставки были слишком высоки, а запах лёгких денег – слишком сладок.

Груда «медных» булыжников росла. Сегодняшний день обещал быть богатым.

***

Дорога на перестановочный пункт «Брест-Северный» пролетела в напряжённом молчании. Мы сгрудились в автобусе вокруг пяти здоровенных спортивных сумок, набитых нашим «добром».

Пункт оказался там, где и говорил Китай, – в тупиках, у самых путей, где пахло соляркой и нагретым металлом. Ждали нас не какие-то абстрактные «поляки», а Ярек и Тадеуш, машинисты тепловоза на маршруте Брест-Тересполь. Парни в замасленных комбинезонах, с усталыми, пронзительными глазами, видавшими виды. Их локомотив, громадный и шипящий, стоял неподалёку, готовый к рейсу за кордон.

– Что там? – бросил Ярек, взвешивая наши сумки на небольших напольных весах. Для них это была рутина. Медь, цветмет – всё, что можно было выгодно сбыть в Польше, исчезало в гигантских тайниках их стального коня. Спрятать наш «улов» для них было делом пяти минут.

– 57, – произнёс второй, глядя на стрелку.

Сердце ёкнуло. Пятьдесят семь килограмм. Из них килограмм пятнадцать – чистая медь, остальное – булыжники. Я приготовился к тому, что они хоть как-то отреагируют на вес, но они лишь переглянулись. Один из них усмехнулся – не то с одобрением, не то с презрением. Им было пофиг. Их дело – гнать тепловоз туда-обратно, а наш творческий подход лишь немного увеличивал их маржу.

Пачка потрёпанных рублей перешла ко мне. Я сунул её в карман, не глядя, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Обратно летели на крыльях. В каморе, запершись, я высыпал деньги на стол. Тишина стала оглушительной. Мы уставились на эту кучу.

Разделили по-братски, поровну. Каждый получил свою пачку. Она была толще, чем любая из тех, что мы держали в руках раньше.

И тут наступила та самая странная тишина. Эйфория схлынула. Мы сидели, перебирая купюры, и не смотрели друг на друга.

Бык закурил, выпустил дым в потолок.

– Ну, – сказал он. И в этом «ну» было всё: и понимание, что мы встроились в большую, взрослую систему контрабанды и воровства, и смутное предчувствие, что обратной дороги уже нет.

Мы были богаты.

***На утро надо было идти в школу. Вернее, не надо, а считалось, что надо. Реальность же была мозаичной, как разбитый асфальт во дворе. Кто-то из пацанов, как заведённый, таскался туда почти каждый день – отбывал уроки, чтобы отстали дома. Кто-то, как я, появлялся там раз в неделю, а то и реже, проводя дни в «Бригантине», где Харитоныч уже встречал нас кивком и без лишних слов загружал «Колю Минёра».

Настоящая жизнь начиналась после шести, в нашей каморе. Мы собирались там, как в клубе. Дым стоял коромыслом, пахло пивом «Оливаре», дешёвым портвейном и пылью. Рубились в «козла» на щелбаны и мелочь, спорили до хрипоты о будущем.

Строили планы. О, эти планы! Они были грандиозными и призрачными, как дым от костра. Открыть свой компьютерный клуб. Собрать бабла и рвануть в Польшу. Залететь в челночный бизнес – скупать джинсы на Старом рынке и гнать их в Россию. Мы пили за эти планы тёплым пивом, и они казались такими же реальными, как шлепок карт о картонную коробку, служившую нам столом.

Иногда к нам заглядывали пацаны постарше, с района. Не те, что крышевали, а свои, только на пару лет взрослее. Они уже вовсю крутили баранки на «Жигулях» и солидно щёлкали зажигалками. Они стучали в нашу дверь условным стуком и, сунув нам пятёрку или бутылку, арендовали камору на час. «Пошли погулять, пацаны», – бросали мы и выходили на улицу, оставляя их наедине с их «мочалками» – девчонками в кривой подводке и дублёнках с чужого плеча. Мы понимали – это следующий уровень. И он был уже близко.

Так, в этой цикличности – школа/«Бригантина»/камора – незаметно прошёл учебный год. Никто из нашего 9 «Г» не пошёл в десятый класс. Не доучились, не дотянули, не захотели – да кто их разберёт, настоящие причины. Все получили свои атестаты с горем пополам, кое-как, словно школа, махнув на нас рукой, с облегчением вытолкала за порог.

И наступило лето.

Не просто каникулы. А Первое По-Настоящему Взрослое Лето. Без обязательных линеек первого сентября на горизонте. Время, которое раньше было паузой, теперь стало бескрайним и пугающим. В воздухе висел один-единственный, ещё не сформулированный, но уже давящий вопрос:

«Ну, пацаны. Как будем жить дальше?»

***

Проснулся я с какой-то странной, двоякой тяжестью на душе. Грусть, настоянная на облегчении. Через два месяца мне семнадцать. Возраст, когда уже не пацан, но ещё и не мужик. Возраст, когда нужно решать.

Варианты, как у всех, были кривые, как покосившийся забор. Идти доучиваться – но куда? Максимум в какую-нибудь хабзу – ПТУ, куда брали всех подряд, лишь бы числился. Там такой же движ, как в нашей каморе, только под присмотром мастеров-алкашей. А потом всё равно – на завод, за станок.

Или сразу, без разговоров, пойти на БЭМЗ или на «Цветотрон» учеником токаря. Получать копейки, пахнуть машинным маслом и через год, как по расписанию, получить повестку. В армию всё равно придётся – и после хабазы, и после завода. От этого не спрятаться.

От этой мысли – ровного, предсказуемого, серого пути – становилось тошно. Мысли путались, не находя выхода. Непонимание, как жить дальше и что делать, давило сильнее любого рэкета.

Я умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя и остатки сна, и эту душевную муть. Съел на скорую руку бутерброд с колбасой, не замечая вкуса, и пошёл во двор.

Утро было уже на исходе, солнце припекало спину. Двор встретил меня привычной пустотой. Ни Бидона, ни Китая, ни даже вечно торчащего у столика Шуры. Только пара малышни гоняла на великах по асфальту, и бабки на лавочке у подъезда о чём-то судачили, косясь в мою сторону.

Я сел на наш столик, закинул ногу на ногу, достал сигарету. Закурил, медленно выпуская дым в неподвижный, душный воздух. Было тихо. Слишком тихо.

И в этой тишине ко мне подкралась та самая, недетская тоска. Тоска по чему-то настоящему, большому, чего не опишешь словами. Тоска по будущему, которого нет.

Я сидел и смотрел, как тает сигаретный дым в спокойном воздухе. Впереди был целый день, целое лето, целая жизнь. А я не знал, куда сделать даже первый шаг.

***

В раздумьях я не заметил, как ко мне подошёл Китай. Подошёл бесшумно, по-кошачьи, и сел рядом.

– Здорова, Хома. Чего грустишь? – спросил он, доставая пачку BONDa.

– Да вот думаю, че дальше по жизни делать, – продолжил я после паузы, делая затяжку. – Идти сразу на завод или в хабзу какую?

Китай чиркнул зажигалкой, прикурил, выпустил струйку дыма.

– Я в 65 иду, – сказал он спокойно. – На отделочника. Маляр-штукатур. Батя говорит, всегда работа будет. Давай со мной.

«Отделочник». Слово пахло побелкой, растворителем и чужой квартирой. Не завод, конечно, но та же кабала.

– Подумаю, – ответил я уклончиво.

Мы помолчали. Сигаретный дым смешивался с запахом нагретого асфальта.

– Знаешь что, – сказал Китай, словно прочитав мои мысли. – Давай лучше проведём это лето беззаботно. Чувствую, скоро разбежимся кто куда. Всех поразбирают: кого в хабзу, кого в армию, кого на завод. А это лето… оно последнее, наверное, по-настоящему наше.

Он был прав. Это витало в воздухе – предчувствие конца. Конец нашей дворовой вольницы. Конец иллюзии, что так может продолжаться вечно.

– Ага, – кивнул я. – Последнее. Надо его… провести как следует.

– Точно, – ухмыльнулся Китай. – Набраться впечатлений, чтобы потом было что вспомнить на той же стройке, когда шпаклёвку месить.

В его словах не было ни капли пафоса. Только простая, грустная правда. Мы сидели на этом столике, два пацана с рано повзрослевшими глазами, и договаривались устроить прощальный банкет своей юности. Банкет с дешёвым портвейном и горькой, сладкой свободой, которой оставались считанные месяцы.

И в этот момент грусть внезапно отступила, сменившись странным, острым предвкушением. Да, мы разбежимся. Да, нас ждёт серая жизнь. Но прямо сейчас, в этот самый миг, мы были живы, свободны и хозяева своего последнего лета. И мы собирались прожить его так, чтобы потом, через годы, о нём ходили легенды.

***

К шести вечера камора наполнилась привычным гомоном и дымом. Обсуждали, где бы «разжиться» – варианты были тусклые: то медные радиаторы с очередной стройки, то чермет с гаражей. В голову ничего путного не лезло.

Я сидел, разглядывая «картинную галерею» на стене – десятки пустых сигаретных блоков, наколотых на гвозди, как трофеи. HB, Marlboro, President, LM, Camel… Разноцветные коробочки, свидетели наших бессонных ночей и пустых карманов.

И тут меня осенило. Идея пришла внезапно, как удар током.

– Пацаны! – сказал я, и все замолчали. – А давайте в эти пустые блоки напихаем бумаги. И продадим бабкам, которые торгуют возле магазинов.

В каморе повисло недоуменное молчание. Первым нарушил его Бидон:

– Ты охуел, Хома? Какую бумагу? Они че, слепые?

– Не, вы не поняли, – я уже вскакивал с места, срывая с гвоздя пустой блок «Мальборо». – Эти бабки на рынке или у ларьков. У них всё с рук, наспех. Они покупают пачки, не глядя, им главное – быстрее сделка, пока менты не нагрянули. Они вскроют блок, увидят пачки – и всё. А внутри у пачек – обычная бумага.

Китай, сидевший в углу, медленно ухмыльнулся. Его «китайские» глазки блеснули.

– Гениально, – протянул он с почти профессиональным одобрением. – Просто и гениально. Наживка для жадных.

– Но только поедем в другой район, – добавил я. – В нашем всё равно палевно. Нас тут многие бабки знают.

Идея витала в воздухе, густая и соблазнительная. Это была афера. Чистой воды на*ёбово. И по своему масштабу – идеально для нашего уровня.

– Ну что, пацаны? – я обвёл взглядом всех. – Займёмся фасовкой? Лучше, чем на заводе, блядь.

Сомнений не было. Мы принялись за работу. Собрали все пустые блоки, нарезали старые газеты и тетрадные листы аккуратными прямоугольниками, чтобы они помещались в пачки. Работали молча, с сосредоточенными лицами, как настоящие фальшивомонетчики.

Набив пять блоков аккуратно сложенной бумагой, мы двинули на Заводскую, к магазину «Люблин». Никто толком не знал, почему он так назывался. То ли его открыли польские бизнесмены, почуявшие конъюнктуру, то ли строили по польскому проекту – но нам было пофиг. Для нас это был просто «Люблин»

У входа, как всегда, кишело муравейником стихийного рынка. Бабки за своими раскладными столиками и чемоданчиками торговали всем: от бутылок спирта «Royal» и водки «Rasputin» до целого ассортимента сигарет и прочей польской хрени.

Мы выдохнули, переглянулись и пошли в атаку.

– Тёти, сигареты не нужны? – начал я, подходя к одной, с лицом, как потрёпанный жизнью кошелёк. – «Мальборо», «Кэмел»…

– Откуда, пацаны? – тут же насторожилась она, щурясь.

– С оптовки, – вступил Китай, делая невозмутимое лицо. – Остались из партии. Место в машине освобождаем, вот и сбрасываем по закупочной. Почти даром.

– По закупочной? – у неё аж глаз задёргался от жадности. – А не палёные?

– Да вы что, тётя! – Бидон раскинул руки, изображая праведный гнев. – Посмотрите, блоки целые, не вскрытые! У нас совесть есть!

Она ещё секунду сомневалась, пожилая гиена на распродаже, но алчность перевесила. Цена была слишком сладкой, чтобы сопротивляться.

– Ладно, давайте… – буркнула она, уже доставая из-под фартука пачку потрёпанных купюр. – Только чтобы без фокусов!

– Какие фокусы, – фыркнул я, принимая деньги. – Мы люди честные.

Мы «втюхали» все пять наших шедевров. Бабки хватали их, быстренько прятая под прилавки, боясь, как бы конкуренты не перехватили или менты не нагрянули.

Когда отошли от рынка, нас прорвало.

– Видал, как она схватила этот «Кэмел»? – захохотал Шура, прислонившись к стене. – Будто последний паёк в блокадном Ленинграде!

– А та, в зелёном платке, так на тебя ушами хлопала, Хома, когда ты ей цену назвал! – давился от смеха Бидон.

Мы стояли в вонючей подворотне и ржали до слёз, до боли в животе. Это была не просто афера. Это был триумф. Маленькая, но такая сладкая победа наших пацанских мозгов над этой взрослой, голодной до наживы системой.

И пока мы давились от смеха, где-то на рынке бабки начинали вскрывать наши блоки. И нам было пофиг.

Приехав на Юбилейку, мы взяли у знакомого барыги литр спирта «Royal» и пару пакетиков Yppi для разбавления. Вечер обещал быть жарким – нужно было отметить и нашу удачную аферу, и, по большому счёту, окончание школы. Этот этап жизни, хоть мы на него и забивали, всё равно был пройден.

К восьми вечера камора преобразилась. Воздух был густым, – запах спирта, дешёвого одеколона, которым пацаны щедро полились, и сладковатый дым «Marlboro» смешивались с ароматом жареной картошки с салом, которую нашёлся кто-то приготовить на электроплитке.

Постепенно подтянулись и наши девчонки. Таня, моя, пришла в облегающей кофте и джинсах, от неё пахло тем самым клубничным шампунем, который сводил меня с ума. Наташка, явилась в короткой юбке и с ещё более вызывающим макияжем. Пришли ещё парочка – Ира и Светка, такие же яркие, громкие, пахнущие дешёвыми духами и независимостью.

– Ну что, бизнесмены, удачно сбыли товар? – с порога оглушила нас Наташка, снимая куртку.

– О-па! – воскликнул Бтдон, расплываясь в улыбке и тут же обнимая её за талию. – Барышня пришла! Не товар, а инвестиции! Правильно, Хома?

– Ага, – усмехнулся я, наливая в пластиковый стаканчик мутноватую жидкость. – Инвестиции в наш общий отдых.

– Фу, гадость, – поморщилась Таня, садясь рядом со мной на старый матрас, застеленный ковриком.

– А ты что хотела? «Мартини»? – я обнял её за плечи, чувствуя, как тепло её тела проникает через тонкую ткань кофты. – Это тебе не «Юбилейный». Держись, солдат.

– Ладно, давай, – она взяла стакан и сделала маленький глоток, скривившись. – Блииин, горько!

– Зато прёт быстро и дёшево, – философски заметил Китай, уже наливая себе вторую. – Идеальное сочетание.

Мы выпили первые стопки. Спирт обжигал горло, но через пару минут по телу разливалось приятное, согревающее тепло. Напряжение дня начало уходить, сменяясь развязной, лёгкой эйфорией.

– Ну, пацаны и дамочки, – поднял стакан Бык, его крупная фигура отбрасывала на стену огромную тень. – За то, что мы всё-таки вылезли из этой школьной кабалы! Чтобы больше никогда не слышать этот дурацкий звонок!

– Чтобы больше никогда не видеть физичку Зинку! – подхватил Бидон.

– И историчку МарьИванну, которая про Ленина рассказывала, будто он лично ей вчера звонил! – добавил Шура.

Мы засмеялись, чокнулись. Спирт уже не казался таким противным.

– А знаете, что я вам скажу? – Сеня, обычно молчаливый и жадный, разошёлся не на шутку. – Мы – последние романтики! Нас не понимают! Мы не хотим на завод, как наши отцы! Мы хотим… – он запнулся, ища слова.

– Свободы! – выкрикнула Наташка, поднимая свой стакан.

– Денег! – поправил её Джон.

– И чтобы все оставили нас в покое! – закончил я, и все снова засмеялись, соглашаясь.

Разлили ещё. Девчонки уже перестали морщиться и пили наравне с нами. Таня прижалась ко мне плечом, и я чувствовал, как от этого простого прикосновения на душе становится спокойно и хорошо.

– А давайте в «козла»! – предложил Китай, доставая из-под матраса замусоленную колоду карт.

– Ага, – обрадовался Бидон. – На раздевание!

– На раздевание – это тебе к Наташке, – съехидничала Ира.

– А что, я не против! – с вызовом сказала Наташка.

Расстелили на полу одеяло, расселись вокруг. Я, Таня, Китай, Бидон и Шура. Остальные устроились вокруг, как зрители на боксёрском поединке, с стаканчиками в руках.

Игра закипела. Карты шлепались о одеяло, воздух наполнился криками, смехом и возгласами «Бита!», «Пас!», «Козёл!».

– Ах ты, тварь, заходишь с туза! – возмущался Бидон, когда Китай хладнокровно положил его с лучшей карты.

– Не учи отца жить, африканец, – невозмутимо парировал Китай, собирая взятку.

– Таня, родная, скинь пику, умоляю! – просил я, пытаясь собрать масть.

– А что мне за это? – кокетливо спрашивала она, поднимая на меня глаза.

– За то, что я тебя люблю! – выпалил я, и тут же осёкся. В каморе на секунду стало тихо, потом все загоготали.

– О-па-па! – засвистел Шура. – Хома признался!

Таня покраснела, улыбнулась и сбросила нужную карту.

– Молодец, Хома, – одобрительно хрипнул Бык с краю. – По-мужски.

Щелбаны сыпались градом. Шура получил такой, что у него на лбу заалел здоровенный след от пальцев Бидона.

– Бля, да ты вкладываешься! – потирал лоб Шура.

– Это тебе за тот проигрыш на прошлой неделе! – ржал Бидон.

Девчонки, наблюдая за этим, смеялись до слёз. Ира и Светка уже сидели на коленях у Джона и Сени, те обнимали их за плечи, и было видно, что пары эти сложились не сегодня.