Камора

Магазин «Брест» выделялся на фоне серых, ещё советских коробок – новый, двухэтажный, стеклянный, будто из другого времени. С торца шумел пивной бар: мужики уже с утра тянули «Жигулёвское», дым стелился по лестнице. На первом этаже – застывшее прошлое: игровые автоматы «Снайпер», «Морской бой», «Баскетбол», с облезшими кнопками и визгливыми экранами. Рядом – овощной, где пахло капустой и сырыми ящиками.

На втором – огромный продуктовый зал, яркий, как космос.

Там мы и закупились.

На мои 50 рублей выходило ровно десять бутылок Фанты – новые яркие бутылки. Сеня с Джоном, переглянувшись, взяли пятнадцать – скинулись пополам. У них всегда было чуть больше денег, чем у всех остальных. Не то чтобы честно – но так было всегда.

Теперь стояла главная задача – добраться до самой границы, а не просто встать в конец очереди. Там, в городе, никто не купит у тебя фанту за тройную цену. Зато у самой границы, где машины стояли в чистом поле, в грязи, по трое суток не двигаясь – Там люди уставшие, промёрзшие, злые, жаждущие хоть чего-то холодного и сладкого.

Но там же паслись и рэкетиры. Настоящие, не пацаны из двора. С ножами, битами, связями. Они контролировали всё, что продавалось у границы. Каждый продавец платил – по-честному, Тебе дают торговать – ты отдаёшь долю.

Чтобы добраться до границы, нужно было заехать сначала на остановку ЦУМ, перейти дорогу и идти на конечную автобуса №1 – тот самый, что идёт прямо к переходу. Автобус ходил редко, раз в полтора часа, и если ты опоздал – считай, день потерян.

Нам повезло: когда мы подошли к остановке, «единица» уже стояла, двигатель гудел. Значит, через пять минут отъедет.

– Нормально, – сказал Сеня. – День обещает быть фартовый.

Мы загрузили наши пакеты с Фантой, уселись. Автобус был полупустым. Ехали минут тридцать. За окнами мелькали склады, гаражные кооперативы, заправки, разбитые поля.

Когда мы вышли на нужной остановке и прошли вперёд метров двести, перед нами открылся весь погранпереход Брест—Тересполь. Очередь тянулась до горизонта. Машины, старые «Жигули» – вся страна стояла здесь, будто огромный ржавый поезд.

– Вот это да… – протянул Джон.

Мы двинулись вдоль обочины – и тут же заметили две чёрные тонированные «девятки», припаркованные чуть в стороне.

Рэкет. Уже на месте. Сидят, как стервятники, ждут, кто сунется.

– Всё, аккуратно, – сказал Сеня, понижая голос. – Идём метров двести—триста по этой стороне. Там перейдём к машинам. Если повезёт – быстро всё продадим, пока они не заметили.

Он посмотрел на нас внимательно. – А если не повезёт… ну, придётся заплатить.

– Сколько? – спросил я.

– Как скажут. Обычно пятаку, десятку с носа. Если не борзеть – отпустят.

Мы переглянулись.

– Ладно, – сказал я. – Погнали. Пока никто не спалил.

Мы зашагали вдоль бесконечной вереницы машин, сжимая пакеты с Фантой, готовые к первому настоящему делу своей дворовой молодости.

***

Мы перешли дорогу, сразу занырнули между машинами и пошли вдоль очереди.. Люди встрепанные, усталые, кто с помятыми подушками, кто в спортивках поверх рубашки – стояли тут уже бог знает сколько. Вода у многих давно вышла.

Я остановился у Москвича-412, старенького, перекошенного на одну сторону. Внутри мужичок лет сорока, лицо красное, небритое, будто спал сидя.

– По чем напиток? – спросил он, глядя жадно, но с важностью, как будто собирался торговаться до последнего.

– По пятнадцать рублей, – сказал я.

– Вы чего, охренели? В магазине по пять!

– Так иди в магазин и купи, – отвечаю, даже не глядя на него.

Мужик что-то пробурчал, глянул на бутылку так, как будто она сама его манила, и махнул рукой.

– Ладно… давай одну. У меня уже сутки как вода кончилась. Хоть с радиатора сливай и пей.

Я протянул ему бутылку. Стеклянная, холодная, в ней перекатывалась яркая, оранжевая газировка. Он сглотнул, будто уже пил её глазами.

«Так бы сразу, – подумал я, – а то дорого ему».

Мы пошли дальше. Жажда в глазах у людей читалась сразу: стояли, смотрели на наши сумки, как собаки на мясо. Но стоило назвать цену – начиналось бурчание: «У-у, ни фига себе…» И всё равно покупали. Нехотя, с недовольством, но покупали.

У всех вода была – мы видели пустые баклажки под ногами. Но им хотелось вкусного, сладкого, другого. Хотелось почувствовать хоть что-то, кроме усталости и пыли.

Примерно через час мы продали всё. До последней бутылки. Сумки стали лёгкими, будто выдохнули.

Мы шли назад к остановке, когда вдруг рядом резко взвизгнули тормоза.

Я вздрогнул и обернулся.

Дверь открывается – и оттуда выходят двое. Лет по двадцать пять, но такие, что и двадцать пять уже много. Шеи как у быков, взгляд тяжёлый.

– Чего, малые, торгуете? – спросил один, здоровенный, с квадратной челюстью.

– Нет, – ответил я, совершенно спокойно. Хотя внутри всё сжалось. – Бутылки собираем.

Он наклонился к сумкам.

– А чего сумки пустые?

– Только приехали, – говорю. – Щас вот пойдём.

– А чего тогда в сторону остановки идёте? – спросил второй, узкий, жилистый.

Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку и убежать без меня. Я начал быстро соображать – и сразу выдал первое, что показалось правдоподобным:

– Да сигареты где-то выпали, – сказал я. – Когда выходили с автобуса. Идём смотреть. Потом в начало очереди пойдём за стеклотарой. Там куча бутылок валяется.

Здоровяк посмотрел в упор, как будто пытался увидеть ложь на моём лице.

– Ну смотрите у меня. Если узнаю, что продаёте и не платите – хана вам.

– Да не, только бутылки собираем, – дружно отозвались мы.

Они ещё секунду смотрели, потом сели в «девятку» и поехали в начало очереди.

Мы стояли, молчали. Секунда. Две.

– Пронесло… – выдохнул Сеня.

– Лучше второй раз сегодня не ехать, – сказал Джон, присаживая сумку на плечо.

Я кивнул. Идея ехать ещё раз умерла во мне мгновенно.

Мы быстрым шагом двинулись к остановке, всё время косясь назад, не наблюдают ли за нами. Но им было уже не до нас – мы слишком мелкие, чтобы тратить время.

– Ну что… можно по пивку сегодня? – сказал Сеня, уже расслабившись.

– Давай приедем во двор и решим, – ответил я. – Скоро зима. Нормально бы найти камору какую-нибудь.

– В Китайке в первом подъезде общага, с пятого этажа начинается, – сказал Джон. – Может, там подвалы свободны?

– Давай приедем, глянем, – согласился я.

Решили так.

Мы дошли до остановки, сели на лавочку, закурили. Сигаретный дым смешался с запахом выхлопа и пыли. Автобус должен был прийти с минуты на минуту.

Сидим, молчим. Каждый думал о своём: о деньгах в кармане, о том, что впереди ещё вечер… и целая жизнь, полная подобной движухи.

***

Доехав до двора, мы сразу решили разойтись по домам: поесть, перевести дух и потом уже собрать всех пацанов. Хотелось обсудить главное – где зимовать. Комора нужна была любому двору: и пиво попить, и карты покидать, и девчонок позвать, и просто иметь место, где никто не трогает.

Я поднялся к себе, сразу на кухню. Открыл холодильник – и там, как спасение, стояла огромная кастрюля оливье. Мама, уезжая в командировку, специально наварила полный тазик. Суп на плите остыл ещё вчера, и всем было на него плевать, а вот оливье – это святое. Его у нас дома ели все.

Я уже накладывал себе полную тарелку, когда из комнаты услышал:

– Андрей, ты?

Папа дремал перед телевизором и, видимо, вообще не услышал, как я вошёл.

– Я, – сказал я, зайдя к нему.

– Ну как съездили?

– Да так… Бидон с Китаем проспали, я один собирался, но встретил Сеню с Джоном – сгоняли вместе. На рэкет нарвались, но мы уже пустые были, так что пронесло.

Папа кивнул, даже не удивившись. Видимо, такие истории были для него чем-то типа «нормального хода событий».

– Ну и хорошо, – сказал он и сделал характерный жест – потёр большой и указательный палец. Намёк понятен: деньги.

Я достал из носка аккуратно свернутые пятьдесят рублей и вернул. В то время в карманах носить деньги – чистое самоубийство. В автобусе вытащат, в очереди толкнут, в чужом дворе старшие могут забрать «на общак». Носки – единственное более-менее надежное место.

Поев, я вышел во двор. Рассказывать папе, что мы собираемся обустраивать свой штаб, я не собирался – лишние вопросы мне были ни к чему. Лучше обойти всех лично.

На улице, возле столика, уже стоял Китай – руки в карманах, глаза прищуренные, улыбается своей фирменной «китайской» улыбкой. Со стороны своего подъезда, размашисто, будто весь двор его территория, шёл Шура. Шурик был невысокий, белобрысый, всегда слегка взъерошенный – один в один тот самый Шурик из гайдаевской «Кавказской пленницы». Только наш – матерился раз в десять чаще и дрался раз в пять лучше.

Я подошёл ближе, и Китай кивнул:

– О, Хома, ну шо? Бидон проснулся?

– Не, не звонил ещё, – сказал я. – Но дело есть. Надо всех собрать. Пойдём искать комору на зиму.

Шура был старше нас всего на полгода, но казалось, что живёт он как будто на год вперёд. Поступил в этом году в училище связи – гордился этим, хотя делал вид, что ему всё равно. В нашей компании он держался почти наравне, но иногда его мнение мы пропускали мимо ушей – что-то в нём было слишком… серьёзное, будто он играет во взрослого быстрее, чем мы.

Сегодня он появился перед нами в таком виде, что даже Китай, обычно невозмутимый как статуя Ленина, не выдержал. Шурик шёл, раскачиваясь, в малиновом пиджаке и с барсеткой, зажатой подмышкой. В 90-х такой стиль выбирали либо «новые русские», скупавшие заводы пачками, либо те, кто называл себя бизнесменами, но по сути «крышевал» всё, что попадалось. Но Шурик… Шурик точно был не из их числа. Его доходы были на уровне «хватает на пиво и семки». Поэтому вид у него был – сказать мягко – комичный.

Пиджак висел на нём как шторы в школьной столовой. Плечи спадали, рукава ему явно были велики, и он их завернул внутрь так, что они торчали аккуратными толстыми валиками.

– Шурик, ты чего, бандоса раздел? – засмеялся Китай первым.

– Батя купил, – возмутился Шура и поднял подбородок, будто это ему придаёт солидности.

– Ну всё, теперь все бабы твои, – сказал я, и мы дружно заржали.

– Может, тыщёнку распишем? – с надеждой предложил Шура, поглядывая на рукава.

– Предложение есть получше, – сказал я и изложил план про камору.

Парни слушали внимательно. План был простой: найти себе зимний штаб. Улеживаться по подъездам всем надоело, а морозы уже не за горами.

– Это давно надо было сделать, – буркнул Шура, и мы кивнули.

– Ну что, идём в первый подъезд, глянем? – спросил Китай.

Мы двинулись в сторону «китайской стены» – так называли длиннющий девятиэтажный дом метров триста, что тянулся вдоль главной улицы. На востоке таких домов стояло четыре, один в один, построенные после Олимпиады-80. Когда-то на этом месте росли акации – шикарные, раскидистые, но красота, как всегда, проиграла борьбу с дефицитом жилья. Аллеи вырубили, залили фундамент, и вот выросли эти монстры.

В первом подъезде верхние этажи занимало общежитие. Лифт шёл только до пятого – выше начиналась решётка, закрытый пролёт и будка с вечной вахтёршей, которая знала в лицо весь город. Поэтому мы решили, что семьи, живущие там, в подвал, скорее всего, не ходили вообще.

Мы оказались правы.

Подвал оказался бройлерной – огромные трубы, тёплый воздух, запах сырости. Лишь часть помещения была отведена под кладовки. Среди них мы увидели два смежных пустых бокса.

В одном стоял большой деревянный ящик для хранения овощей. Шура, как обычно, первым подал идею:

– Давай сделаем в стене дырку и будем залазить через ящик. Тут дверь забьём – и всё. Если кто зайдёт – нас не найдёт.

Мы переглянулись – идея странная, но рабочая.

– А как девки сюда залезут? – спросил Китай.

– Залезут! – уверенно сказал Шура. – Выбьем нижние доски, ящик ниже станет – норм будет.

– Пьяными не влезем точно, – сказал я.

Все засмеялись.

Обойдя подвал, мы заметили ещё два окна, заколоченные досками. Китай подошёл, постучал костяшками пальцев по одной из досок.

– Через окно можно будет свалить, если шухер, – сказал он, довольный находкой.

– Всё, – подвёл итог я. – Идём за остальными. Сегодня начинаем устраиваться.

Парни кивнули. План уже витал в воздухе – и пах он так же, как тот подвал: сыростью, железом и будущими приключениями.

***

Выйдя из подвала, мы двинулись обратно к столику, по пути споря, кто за кем пойдёт и у кого дома найдутся нужные инструменты – гвоздодёр, молоток, ножовка, фонарики, старые простыни. Возле столика уже торчали Сеня и Джон – курили «бонд» и лениво поглядывали на нас.

– Вы где лазили? – спросил Джон.

Мы вкратце рассказали им про нашу вылазку в подвал и найденные помещения. У ребят загорелись глаза – такая движуха была лучше, чем просто торчать на лавках. Все сразу разбрелись: кто по домам за инструментом, кто – звать остальных. По двору пошёл шорох – будто муравейник потревожили.

Через час возле столика собралась почти вся наша команда. Днём за этим столом мужики грохали в домино так, что звук разносился по всему двору. А вечером столик был наш – карты, «слон», «земли», иногда просто разговоры.

Собрались: я, Джон, Сеня, Китай, Шура и Бык.

Бык – Сергей – получил прозвище из-за фамилии, но внешность полностью ему соответствовала. Высокий, широкоплечий, будто сложенный из кирпичей. Он учился с Сеней в одном классе, и мы с ним дружили столько, сколько себя помнили.

– Деньги есть у кого? – спросил Бык, глядя на нас поверх сигареты.

– Есть, – ответил я.

– Ну, может, винишка возьмём? Веселее работать будет.

– Давай, – сказал я.

Сеня и Джон молчали. Денежка у них была, но они всегда предпочитали сначала посмотреть, кто что предложит. У каждого свои заморочки.

«Посмотрим, что в магазине скажут», – подумал я.

Мы двинулись в сторону «Юбилейки» – ближайшего магазина, возле которого почти всегда стояла так называемая группа здоровья. Мужики с района, которые держали там «точку»: собирали мелочь на похмел, обсуждали жизнь.

По дороге мы встретили Бидона.

– Ты где лазил? – спросил Китай.

– Да пиво хотел купить. Рубля не хватает. И ни одной морды возле магаза.

Обычно возле Юбилейки люди были всегда – можно было и мелочь занять, и новости узнать, и просто потрещать. Но сейчас там было пустовато.

– А вы куда? – спросил Бидон.

Мы рассказали ему о плане с каморой. И, конечно, про винишко. Второе его особенно порадовало – глаза засверкали.

Подходя к магазину, Бык вдруг спросил:

– А кто там в окошке?

Окошком называли маленькую прорезь в витрине виноводочного отдела. Через неё продавали весь крепкий алкоголь.

– Тамара, – сказал Бидон.

– А, ну тогда продаст, – уверенно кивнул Бык.

Тамара знала половину нашего двора по именам – и алкашку продавала без паспорта, если была в настроении.

Мы подошли к окну. Я первым сунул деньги:

– Мне на две белой вежи хватит.

Сеня с Джоном опять молчали. Бидон хмыкнул:

– Понты… На такую толпу!

– Ну, у меня на одну ещё есть, – сказал Сеня наконец и посмотрел на меня.

Я промолчал – пусть сам решает.

Джон кивнул:

– У меня тоже на одну.

– Во, другое дело, – сказал Бык.

Деньги мы пересчитали прямо на ладони: 4 бутылки «Белой Вежи» и один «йогурт Маэстро» – так называли вино или водку, налитые в пластиковый мерный стаканчик на 200 грамм.

Тамара молча подала покупки. Мы распихали бутылки в куртки, за пазухи, кто куда. Пахло резким спиртом, холодом и предвкушением приключения.

И с таким «комплектом» двинули в сторону подвала.

***

Помещение, которое мы выбрали под штаб-квартиру, было квадратов десять—двенадцать – тесноватое, но своё. Голые стены, бетонный запах сырости, в углу паутина, пыль на полу. Но для нас – самое то. Главное, что своё.

– Надо по подъездам пройтись, ковриков натырить. На пол постелим, – предложил Сеня, оглядываясь, будто уже видел уют будущей каморы.

Мы согласились. Сеню с Китаем отправили «на промысел».

Остальные разделились. Бык с Шурой начали забивать дверь второго помещения, чтобы там никто не лазил. Джон взялся за стенку – выбивать часть кладки, чтобы связать два помещения в одно. А я решил пройтись по бройлерному подвалу – может, что нужное найдётся.

Подвал тянулся длинным коридором, освещённым одной половинкой лампочки под потолком. Тени густые, пахло плесенью и старым железом. Слева – трубы, справа – какие-то чуланы.

В самом конце я заметил дверь с висящим амбарным замком. Такой замок мне уже приходилось вскрывать – старшие пацаны учили, как обращаться с гвоздём, словно с отмычкой.

Я достал кривоватый гвоздь из кармана, согнул его под нужным углом, всунул в замочную скважину. В голове мелькнуло: если б в милиции знали, чему мы учимся во дворе – давно бы всех пересажали. Повернул гвоздь по часовой стрелке, почувствовал, как внутренний язычок замка чуть поддался…

Щелк. Готово.

Дверь тихо скрипнула.

Я щёлкнул зажигалкой. Оранжевое дрожащее пламя осветило ряды полок. Я двинулся внутрь, нащупал рукой выключатель. Щёлк.

Свет ударил по глазам, и я застыл.

Полки были забиты под завязку.

Банки с грибами стояли от пола до потолка, в два ряда. Литровые, трёхлитровые, полулитровые, разных лет. Мухоморы? Маслята? Подберёзовики? Не знаю. Но банок столько, что можно было кормить роту солдат. И ведь сезон грибов только начинался – значит, это всё прошлогоднее добро.

– Вот это я удачно зашёл, – прошептал я, чувствуя, как внутри дрогнул азарт.

В углу стоял велосипед «Аист». Почти новый. Я прям почувствовал, как в руках зудит – забрать его и продать. Слишком заманчиво. На пару дней хватило бы и на винишко, и на кино, и на чебуреки. Но…

Но если мы сопрём велик, камору придётся переносить – хозяин подвала взвоет. А другого такого места мы нигде не найдём.

Жалко, очень жалко, но я заставил себя отвести взгляд.

Зато закатки – совсем другое дело. Банка огурцов и банка вишнёвого компота – да хозяин даже не вспомнит, что они тут были.

Я выбрал банки, сдул пыль рукавом, поставил под мышку.

– Ладно… На чёрный день оставим.

Выключил свет, аккуратно закрыл дверь и снова провернул гвоздём замок – чтобы всё выглядело по-прежнему.

Когда вернулся к пацанам, они уже вовсю грохали молотками. Из стены вылетали кирпичи, запах пыли стоял густой. Бык ругался на Шуру, Шура оправдывался, Джон ржал.

Я поставил банки на импровизированный стол из двух ящиков.

– Парни! Добыча подъехала.

***

Наши физиономии разом просветлели – казалось, что камора сама собиралась вокруг нас, становясь всё больше похожей на настоящий штаб. И тут в дверях появились Сеня с Китаем, таща свёртки ковриков. Они слегка задыхались, но гордо расправили свёртки на полу.

– Смотрите, парни, теперь у нас есть, где ноги вытянуть! – заявил Сеня.

Китай поднёс один коврик к Быку, тот оцепенел на секунду, словно коврик был золотым, и наконец кивнул.

Я взял бутылку винишка, открыл её и, улыбаясь, поднял к губам.

– За коврики! – сказал я.

Бутылка пошла по кругу. Сначала Сеня, потом Китай, Шура, Джон, Бык, Бидон— каждый делал свой глоток прямо из горлышка и передавал дальше. Винишко обжигало, но придавало странное, бодрящее ощущение. Смех, похлопывания и лёгкие подколы разносились по каморке, смешиваясь с запахом пыли и свежих ковров.

Джон растянул коврик под себя и грозно осмотрел остальных, делая вид, что это его трон. Бык, усевшись рядом, хмыкнул и, потягивая бутылку, сказал:

– Ладно, похоже, у нас теперь штаб, а не кучка камней.

Шура сделал глоток и с широкой ухмылкой добавил:

– И главное, что ноги не в пыли!

В этот момент казалось, что сама комната затихла, слушая, как мы смеёмся, будто она тоже празднует нашу маленькую победу.

Вечером в каморе стоял густой дым от «Marlboro» и пахло тушёнкой, которую Шура притаранил из дома. Бык, достав банку огурцов, хрустел и говорил с набитым ртом:

– Пацаны, а ведь с голоду не сдохнем. Но бабла нет. Вообще. Ни копья.

Китай, молчавший до этого, внезапно поднял голову. Его «китайские» глазки сузились до щелочек.

– Я знаю, где бабло лежит. Медное.

Все повернулись к нему. В каморе стало тихо, слышно было только, как за стеной шуршат крысы.

– Где? – выдохнул я.

– На АТС. За школой №17. Там ремонт, ограждение сломали. А в траншее кабель валяется. Медный. Толстенный.

Тишина стала еще гуще. Все всё поняли. Медный кабель – это не бутылки собирать. Это уже серьезно. Это уже из разряда «статьи».

– Бля… – первым нарушил молчание Бидон. – А че, менты?

– Какие нахрен менты? – фыркнул Китай. – Там мужики местные работают. Они же его оттуда и спи*дят, но мы будем первыми. Мы успеем.

– А если спалят? – спросил Сеня, и в его голосе впервые за вечер послышалась не жадность, а опаска.

– Не спалят, – уверенно сказал Китай. – Отрежем кусок – и на пяту.

Я посмотрел на их лица. У Бидона – азарт. У Шуры – расчёт. У Быка – решимость. У Сени – сомнение, пожираемое жадностью. Я понимал их всех. Риск – да. Но и добыча… За килограмм меди давали почти как за 7 бутылок «Белой Вежи». А кабель был толстый, тяжёлый.

– Пох*й, – тихо, но четко сказал я. – Идём.

Решение было принято. Не голосованием, не криками. Оно повисло в воздухе, как запах грозы перед дождем, и мы его вдохнули.

Мы вылезли из подвала уже затемно. Улицы были пустынны, только где-то вдалеке гудел мотор. Мы шли молча, не куря, засунув руки в карманы. Каждый был погружен в свои мысли. Я чувствовал, как по спине бегут мурашки – не от страха, а от предвкушения движа. Настоящего, взрослого.

АТС. Трехэтажная серая коробка, обнесенная забором из профнастила. В одном месте этот забор был аккуратно разрезан и отогнут – работа «коллег». За забором зияла траншея, пахнущая сырой глиной и озоном.

– Вон их вагончик, – кивнул Китай в сторону темного силуэта. – Света нет. Значит, либо спят, либо ушли.

Мы перелезли через разрез в заборе, как тени. Сердце колотилось где-то в горле. В траншее лежали толстенные, в руку, жилы кабеля, обернутые в черную резину. Они были тяжёлые, мертвые.

Бык и Шура встали по краям, на растяжку. Китай и Бидон вытащили из-под курток монтировки. Я и Сеня приготовились тащить.

– Режь, – скомандовал я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым.

Китай упер монтировку в кабель, Бидон ударил по ней кирпичом. Раздался глухой, металлический лязг, от которого все вздрогнули. Мы замерли, вглядываясь в темноту. Из вагончика никто не вышёл.

– Давай быстрее! – прошипел Сеня.

Ещё удар. Еще. С треском резины и металла кабель поддался. Мы схватили отрезок метров в пять. Он был неподъемно тяжел, грязен и пах металлом.

– Тащим! – сдавленно выдохнул Бык.

Мы, спотыкаясь, потащили эту ношу к прорези в заборе. Спина горела, в пальцах затекала кровь. Казалось, что мы создаем невероятный шум, что нас сейчас хватят за шиворот, но вокруг была только гулкая, безразличная ночь. Перевалив кабель через забор, мы сами вылезли наружу и, не разговаривая, подхватили его снова. Мы несли его, как своего рода трофей, как доказательство того, что мы уже не дети, что можем сами добыть себе на жизнь.

Только отойдя на пару кварталов, мы остановились, чтобы перевести дух. Руки тряслись, но на лицах у всех были улыбки – дикие, уставшие, счастливые.

– Бля… – снова выдохнул Бидон, но теперь в его голосе был восторг. – Пронесло.

Мы снова подняли нашу ношу и пошли в сторону двора, в нашу камору, в нашу новую, украденную у ночи жизнь. И ночь, казалось, молчаливо провожала нас, не осуждая и не одобряя, а просто принимая как данность. Как часть своего пейзажа.

***

В каморе горела одна-единственная лампочка. Она отбрасывала тени на стены, делая наши лица старше и жестче. Медный кабель лежал посреди ковриков, как огромная, мертвая змея.

– Его же пилить надо, – констатировал Бык, тыча в кабель носком кроссовка. – Целиком не обпалишь.

– Ножовкой, – коротко бросил Китай. – По кускам.

Достали из закромов ржавую ножовку по металлу. Зубья были почти стерты, но ничего лучше у нас не было. Работа закипела. Я и Бык держали кабель, упираясь ногами, Китай пилил. Мы нервно поглядывали на дверь, но снаружи было тихо.