Любовь на переломе

– Поедем, – кивнула она, и в её согласии звучала целая симфония обещаний.

Они вошли в маленький итальянский ресторан, где в воздухе витал соблазнительный аромат свежеиспеченной фокаччи, оливкового масла и базилика. Приглушенный свет старинных ламп на стенах отбрасывал теплые блики на столовое серебро и темное дерево. Антон жестом указал официантке на уединенную кабинку в глубине зала, скрытую тяжелой бархатной портьерой – их личный островок среди мягкого гула голосов и перезвона бокалов.

– Принесите, пожалуйста, вашу фирменную пасту «Тальолини алла Тартуфо», несколько закусок на выбор шефа. И два кофе (он посмотрел на нее. «Капучино».): один латте, один капучино. Да, и шампанское, – его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась стальная нить желания остаться наедине. – И, будьте так добры, нас не беспокоить.

Официантка, уловив напряжение в воздухе, едва заметно кивнула и растворилась за портьерой.

В полумраке кабинки Маша улыбнулась – медленно, словно раскрывая секрет. Губы ее, окрашенные в алый цвет, притягивали взгляд, как магнит.

– У тебя… безумно красивая улыбка, – сказал Антон, стараясь держать голос ровным, но в нём уже дрожали нотки страсти, которые он не мог скрыть. – И вообще, на тебя опасно смотреть незащищённым взглядом. Ты буквально выжигаешь сетчатку. В следующий раз приду в маске – как у сварщика. Или, может, в доспехах? Чтобы выжить после встречи с тобой.

Маша рассмеялась – звонко, как колокольчик на ветру, и в её глазах вспыхнули искры, будто кто-то бросил в них звёздную пыль.

– И смех у тебя такой… – прошептал он, не в силах отвести глаз.

– Какой? – игриво приподняла она бровь, слегка наклоняясь к нему.

– Как у сирены, – ответил он, и в его голосе прозвучала смесь шутки и глубокой искренности. – Те, кто его слышит, теряют рассудок. Забывают о скалах, о бурях, о том, что ждёт их впереди… Просто плывут. К тебе. Даже если знают – это гибель. Но тебе этого мало, правда?

– Вы демонизируете меня, Антон Сергеевич! – засмеялась она, но в её взгляде мелькнула нежность. – Я просто обычная девушка. Скромная. Одинокая. И мечтаю… всего лишь о любви.

Она замолчала на мгновение, и в этом молчании прозвучало больше, чем в сотне слов.

– В моих фантазиях уже есть он… – тихо добавила она. – Принц. На белом коне.

– И как же он выглядит? – спросил Антон, едва сдерживая улыбку.

– Сильный. Благородный. Учит уму разуму молодежь… – Она вдруг серьёзно посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на надежду.

Он тихо улыбнулся, протянул руку и бережно взял её ладонь в свою. Её кожа была тёплой, как закат над морем, и от этого прикосновения по его спине пробежал лёгкий трепет.

– И, конечно… – прошептал он, глядя прямо в её синие глаза, – он без ума от этих глаз. От их глубины, от их света. Он бы отдал за них… всё.

– Вы думаете? – прошептала она, будто боясь разрушить хрупкий момент.

– Я знаю, – сказал он уверенно, и в этом «я знаю» звучала вся его решимость, вся его страсть и вся его надежда.

Он медленно отпустил её руку – слишком опасно было держать её дольше. Он боялся, что в следующее мгновение не сможет сдержаться: схватит её за плечи, притянет к себе и поцелует эти розовые губы – здесь, сейчас, под недоуменными взглядами официантов и в свете мерцающих ламп.

– Я так мало тебя знаю, расскажи о себе, – сказал он хрипло, с трудом восстанавливая дыхание, будто только что вынырнул из глубокой воды.

– Расскажу, Антон Сергеевич… – Маша наклонилась чуть ближе, и в её голосе зазвучала тайна. – Во всех подробностях. Но не здесь. И не сейчас.

– А где? Когда? – спросил он, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Узнаете в свое время! – улыбнулась она, и в её глазах снова вспыхнули искры.

В этот момент подошла официантка с подносом: дымящаяся паста с трюфельным маслом, хрустящие брускетты с помидорами и рукколой, ароматное оливковое масло в маленькой керамической пиале… И шампанское.

– Маша, – сказал он с улыбкой. – Ты мне все время «выкаешь» и я чувствую себя каким-то патриархом, аксакалом. Давай, выпьем на брудершафт.

– Давайте!

Они поднялись. Их губы встретились в мимолетном, обжигающем соприкосновении. Но этого мига хватило, чтобы по телу Антона прокатилась волна огня. Сладость ее пьянящих губ, жар ее дыхания – все это сводило с ума. Он едва сдержал дикий порыв – вцепиться в ее плечи и погрузиться в ее губы с такой яростью, чтобы выпить всю ее душу, опьянеть ею до головокружения, до потери сознания.

Они ели, смеялись, перебивали друг друга, говорили обо всём и ни о чём. И в каждом взгляде, в каждой фразе, в каждом прикосновении пальцев друг к другу – всё говорило об одном: между ними уже пульсировала невидимая, но мощная нить судьбы. Пылал просто бешеный, взаимный интерес.

Антон смотрел на неё и понимал: он уже принадлежал ей, полностью, навсегда.

А Маша, чувствуя его взгляд, снова улыбнулась загадочной улыбкой, за которой скрывалась целая вселенная.

После ужина, затянувшегося в душную, напоенную ароматом ночного города полночь, он подвез ее к дому. Она сидела на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, и глаза ее загадочно мерцали в призрачном свете проезжающих мимо автомобилей – то вспыхивая золотистыми искрами, то утопая в бархатной тени. Тишина в салоне была густой, звенящей, нарушаемой лишь неровным дыханием и гулом мегаполиса.

Он медленно, будто преодолевая незримое сопротивление воздуха, взял ее руку в свою. Ее пальцы были прохладными и хрупкими.

– Машенька! – вырвалось у него, и голос прозвучал сдавленно, хрипло от нахлынувшего чувства. Он смотрел ей в глаза, в темные, бездонные зрачки, где горел немой, откровенный призыв. – Знаешь, ты сводишь меня с ума! Я уже несколько дней живу только тобой, как безумный. Каждая мысль – о тебе. Это болезнь. Я болен, смертельно, неизлечимо болен.

– Чем? – спросила она едва слышно, и уголки ее губ дрогнули в смущенной, многообещающей улыбке. Ее пальцы сжали его ладонь, отвечая на давление.

– У меня маниакальная одержимость тобой. Твоим смехом. Твоим взглядом. И от нее есть только одно лекарство, одно-единственное!

– И какое же? – прошептала она, и ее губы приоткрылись в ожидании.

– Твои поцелуи.

Он не стал больше ждать. Руки его скользнули к ее плечам, ощутив под тонкой тканью платья горячую, податливую гладкость кожи. Он нашел ее губы – влажные, мягкие – и приник к ним так, словно от этого глотка зависела его жизнь. Ему показалось, будто он испил сладчайшего, опьяняющего ликера; мир растворился в головокружительном вихре. Ее губы стали обжигающе горячими, отзывались робко, потом все смелее, с застенчивой, но жадной страстью. Она вцепилась в складки его рубашки, притягивая его ближе, и ее тело выгнулось навстречу в немом, красноречивом согласии.

– Ты такая сладкая… – шептал он, с трудом отрываясь на мгновение, чтобы вдохнуть воздух, пахнущий теперь только ею – теплом, духами и чем-то неуловимо-женственным. – Ты просто убиваешь меня своей красотой!

– Я так ждала… Так хотела этого… – выдохнула она в ответ, и ее слова слились с его дыханием, горячим и прерывистым.

– Машенька, сладкая девочка… – прошептал он, перемещая поцелуи по ее щеке к чувствительной раковине уха. Его губы коснулись раскаленной, порозовевшей мочки, и он ощутил, как мелкая, стремительная дрожь пробежала по всему ее телу. – Ты сводишь меня с ума! Ты не боишься? Я ведь, по-настоящему, безумен! Меня, честно говоря, надо бы упаковать в смирительную рубашку и колоть тяжелыми психотропными препаратами!

Его безумные, отчаянные слова сорвали с ее губ смех – звонкий, беззаботный, опьяняющий, как шампанское. Она запрокинула голову, обнажив длинную, изящную линию шеи – жертвенный, прекрасный изгиб. Он не устоял, провел по ней горячим, влажным поцелуем от ключицы к самому подбородку, чувствуя под губами бешеный стук ее пульса.

– Так я же тоже сошла с ума, – выдохнула она, и ее дыхание, теплое и влажное, обожгло его кожу. – Я такая же безумная, как и ты. А может, даже больше. Так что я тебя не боюсь. Ворон ворону глаз не выклюет.

Он взял ее руку, переплел пальцы с ее тонкими, почти невесомыми пальчиками и, целуя каждый сустав, каждый ноготь, смотрел ей в глаза – умоляюще, с немой надеждой.

– Маша… У меня есть, недалеко, в Подмосковье, загородный дом. Я хочу пригласить тебя в воскресенье. Съездить туда вместе. Там чудная природа, озеро в камышах, тишина… Мы могли бы покататься на лодке, заблудиться в лесу, заварить чай из лесных трав… – Он говорил быстро, сбивчиво, боясь, что момент ускользнет.

Она медленно покачала головой, и в ее глазах заплясали озорные огоньки.

– К сожалению, не могу, – сказала она, и улыбка ее стала таинственной и лукавой. – У меня в это воскресенье День рождения. И ты, естественно, приглашен.

– Спасибо! – вырвалось у него, и сердце забилось с новой, ликующей силой. – А где?

– Да у меня же дома. Вон, видишь? – Она легким движением головы указала на темный фасад. – Окна на четвертом этаже, вот эти, с закрытыми жалюзи. Квартира 26. Я сама готовлю, мама меня научила. Не итальянский ресторан, конечно, но… тебе понравится. Приходи к семи.

– Небо… – прошептал он, прижимая ее ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала бешеный ритм его сердца. – Еще два дня до воскресенья. Это целая вечность. Надо будет попытаться дожить!

Она рассмеялась снова, и в этом смехе был и вызов, и обещание. Выскользнув из машины, она на прощанье провела пальцами по его тыльной стороне ладони – легкое, обжигающее прикосновение, которое осталось гореть на его коже долгим, томительным следом. Он смотрел, как ее силуэт растворяется в подъездной темноте, и понимал, что эти двое суток обещают стать самыми сладкими и мучительными в его жизни.

На следующий день он стоял на кафедре, и его голос, громкий, поставленный, властный, наполнял собой огромную аудиторию, разбиваясь о высокий потолок-купол и возвращаясь могучим эхом. Полукруглые трибуны, уходящие вверх шестью крутыми рядами, были забиты до отказа – мелькали лица, шелестели страницы, поскрипывали стулья. И среди этого пестрого моря, среди этих скучающих, сосредоточенных или равнодушных лиц, словно путеводная звезда в ночи, сияло одно-единственное. Лицо Маши. Она сидела в самом сердце третьего ряда, прямо напротив него, и оно горело, как одинокий, яростный пожар в ночной степи – ослепительно и невозможно скрыть. У Антона на миг остановилось сердце, захваченное одновременно гордостью и трепетом от того, какой огонь он сумел зажечь в ней. Ее васильковые глаза, широко распахнутые, были неотрывно прикованы к нему, и в их синей глубине плавала томная, счастливая улыбка. Было видно, как она изо всех сил пытается взять себя в руки: прикусывала губу, пыталась отвести взгляд, но пламя внутри было сильнее. Рядом, как изящная статуя, сидела ее подруга Даша – высокая, с безупречными чертами лица и холодными изумрудными глазами. Антон заметил, как она слегка толкнула Машу локтем в бок, беззвучно приговаривая: «Уймись, кругом народ!» Маша смущенно опустила ресницы, но уголки ее губ все равно предательски вздрагивали.

Внезапно на столе перед ним, рядом с конспектом, тихо вспыхнул экран телефона. Сообщение: «Ты такой невероятный! Действие твоего поцелуя заканчивается, у меня начинается ломка. Спаси меня!» Уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке. Большим пальцем он быстро отправил в ответ пылающее сердечко и поднял взгляд. Она уже смотрела на телефон, и на ее лицо тут же выплеснулась безудержная, детски-восторженная улыбка, будто она получила не виртуальный символ, а самый дорогой в мире подарок.

Едва захлопнулась дверь аудитории, он, не сдерживаясь, набрал ее номер.

– Да! – прозвучало в трубке ее звонкое, радостное контральто, от которого по спине пробежали мурашки.

– Машуня! Как ты, девочка?

– Прекрасно. Ты же рядом. А ты?

– Мне плохо, девочка, – сдавленно и чуть шамкая, будто задыхаясь, сказал он. – Дедушка уже старенький, ему воздуха не хватает. А ты – моя единственная кислородная подушка. Без тебя я просто задыхаюсь.

В трубке рассыпался звонкий, как хрустальный перезвон, смех.

– Маша, давай проведем вечер вместе? Как ты относишься к театру? – Он назвал имя театра, самого престижного в городе. – Сходим на вечерний спектакль.

– Мы с Дашкой месяц пытались попасть туда! Это невозможно, билетов нет ни за какие деньги!

– У меня там ложа, – буднично бросил он.

– Боже правый! Ты что, подпольный миллионер?

– Увы, не я. Батя. И не подпольный, а вполне себе легальный, – он усмехнулся. – Заеду за тобой в шесть. Жди.

Ровно в шесть его мощный автомобиль, мягко урча, замер у ее подъезда. Не прошло и двух минут, как парадная дверь распахнулась, и вышла Она. В коротком черном вечернем платье, облегающем, как вторая кожа, и в черных же лодочках на головокружительных каблуках. Ее ноги, удивительно стройные и изящные, казались выточенными из фарфора. Вся она была воплощением юности и свежести – только что распустившийся бутон, еще хранящий утреннюю росу. Ее глаза сияли ярче уличных фонарей. Он, затаив дыхание, выскочил из машины, чтобы открыть перед ней дверь. Легкий шлейф духов, нежный и пьянящий, ударил ему в голову.

Едва она опустилась в кожаное кресло, а он запрыгнул за руль, пространство между ними исчезло. Он резко, почти с отчаянием, обхватил ее за плечи и притянул к себе, жадно приникая к ее губам. Поцелуй был горячим, сладким от ее помады, полным тоски и нетерпения.

– Мы так давно не виделись, – шептал он, перемежая слова короткими, страстными поцелуями в уголки губ, в основание шеи. – Целых шесть часов… Я чуть не погиб от асфиксии…

– Ты жить без меня не можешь?! Да? – задыхаясь, шептала она в ответ, ее пальцы впивались в его волосы, а тело прижималось к нему, отвечая той же дикой, неконтролируемой страстью.

– Не могу, моя королева, – прошептал он в гущу ее волос, ощущая, как бешено стучит ее сердце в такт его собственному. – Это уже диагноз. И ты – мое единственное лечение.

Наконец наступило воскресенье – долгожданный день её рождения. Воздух за окном был холодным, но в груди у Антона пылал смутный, волнующий огонь. Он зашёл в ювелирный магазин, где под мягким светом витрин мерцали драгоценности. Его выбор пал на жемчужный набор – колье из отборных переливчатых жемчужин, холодных и гладких на ощупь, и серьги, такие же безупречные. Упаковка была тёплой бархатной шкатулкой, тяжёлой в руке, словно хранящей в себе обещание.

Без десяти семь он вышел из машины у её дома. В одной руке – небольшая, но весомая бархатная сумочка с подарком, в другой – букет алых роз, огненных, почти кровавых, феерически упакованных в грубоватую крафтовую бумагу. Каждый бутон был плотным, бархатным, обещая раскрыться. Он знал, что, скорее всего, она пригласила своих ровесников и, конечно, Дашу. Но это было неважно. Важен был только свет в её глазах – тот, что он хотел увидеть.

Лифт мягко умчал его на четвёртый этаж. Он позвонил. Сердце замерло в груди, затаившись. Дверь открылась через несколько секунд, и мир сузился до одного порога.

Она стояла на фоне приглушённого света квартиры в чёрном платье – простом и смертельно опасном. Ткань, мягко струясь, облегала каждый изгиб, открывая плечи, бледные, как слоновая кость. Смелый вырез платья открывал верхнюю часть груди – молодой, высокой, дышащей ровным жаром. Кожа там казалась ослепительно белой, почти сияющей, а тень между округлостями манила взгляд в таинственную глубину. Её глаза блестели, как мокрый агат. Льняные волосы были убраны в высокую, сложную причёску, открывая трогательные маленькие уши и шею – длинную, изящную, лебединую. Вся она была воплощением юной, зреющей свежести – пьянящей и запретной.

Воздух застрял у Антона в горле. Он невольно кашлянул, чтобы вдохнуть, и протянул ей розы и подарок. Их пальцы ненадолго встретились.

– Боже, какие они чудесные! – её голос прозвучал тихо и тепло. – Пахнут летом… Я поставлю их в воду. Проходи, Антон.

Он снял туфли, надел приготовленные тапочки и прошёл за ней по узкому коридору. Обстановка была скромной, бюджетной, как и полагается съёмной квартире, но чистой и уютной. В середине комнаты стоял накрытый стол – с закусками, фруктами, двумя наборами бокалов. И больше никого.

Она вернулась с вазой, где уже расправляли лепестки его алые розы, и поставила её в центр стола. Аромат цветов смешался с её лёгкими духами – что-то свежее, с ноткой ванили.

– А где гости? – спросил он, уже догадываясь.

Она обернулась. На её губах играла улыбка – одновременно застенчивая и дерзкая, двусмысленная и откровенная.

– Антон! – сказала она, делая шаг навстречу. – Чей сегодня день рождения?

– Твой, моя королева, – голос его звучал глубже обычного.

– Это значит, я приглашаю гостей. Тех, кого хочу видеть. А я хочу… – она сделала ещё шаг, сокращая расстояние до ничтожного, – видеть только тебя. Ты – мой лучший подарок.

Он закрыл остаток пространства между ними. Взял её руку – пальцы были тонкими, тёплыми, пульс отдавался лёгкой дрожью у запястья. Поднёс её к своим губам. Кожа пахла мылом и чем-то сладким.

– Ты самая красивая и самая опасная девочка на свете, – прошептал он в её ладонь, чувствуя, как она едва заметно вздрагивает. Её взгляд утонул в его взгляде, а в воздухе повисло невысказанное напряжение, густое и сладкое, как мёд.

Глава 9

Раннее утро дышало прохладной свежестью, но внутри него всё ещё пылал огонь. Он ехал за рулём, от неё – от той, что вырвала его из привычного бытия, как буря вырывает дерево с корнем. Его голова кружилась не просто от счастья – от эйфории, от опьянения, от неистового чувства обновления. За лобовым стеклом, будто в медленной перемотке скандального фильма, мелькали кадры прошлой ночи: ослепительные, жгучие, почти галлюцинаторные.

Он видел её – обнажённую, дрожащую, пьяную от желания. Её пальцы впивались в бархатистую обивку старого дивана, словно пытаясь удержаться на краю реальности. Каждое движение её тела было мольбой и вызовом одновременно. А её стон… – был заглушён его ртом, в котором она растворялась целиком, как сахар в горячем чае. Он провёл языком по своим губам, будто пытаясь удержать призрачный вкус её поцелуев. И да – это был ликёр. Не просто сладкий, а божественно-опьяняющий – как-будто сам Эрос вложил ей в уста каплю нектара забытых богов.

Её тело… Юное, гибкое, трепетное, как у лани, но горячее, как раскалённый песок пустыни. Оно пахло медом, только что сорванными цветами жасмина и тёмным, пряным миндалём – аромат, от которого кружило голову. Кожа её была гладкой, как шёлк, и горячей, как галька на побережье Черного моря под полуденным солнцем. Он помнил, как его ладони скользили по её бёдрам, как пальцы зарывались в её волосы, как он чувствовал каждую дрожь её позвоночника, когда она отдавалась ему – не просто телом, а всей своей душой, истекающей слезами, стонами, шёпотом его имени.

Безумная ночь. Сумасшедшая. Бессонная. Ночь, в которой время остановилось, законы физики перестали существовать, а реальность превратилась в одно нескончаемое наслаждение.

Какая она умница, какая щедрая, сладкая девочка. Она подарила себя ему так простодушно и так возвышенно. Она его безумно любит.

Он заехал на заправку. Машинально – будто чужая рука управляла им. Заправился, поставил автомобиль на заправочную парковку. Он знал: в таком состоянии за руль нельзя. Сердце колотилось, пульс бился в висках, а в крови всё ещё бурлила та самая ночь – горячая, сладкая, неотпускающая.

Зашёл в придорожную кафешку. Заказал свой любимый латте – двойной, с корицей. Даже кофе не мог затмить вкус её губ. Его рот сам по себе изгибался в улыбку – широкую, дерзкую, почти наглую. Он пытался сделать лицо серьёзным, но губы упрямо отказывались подчиняться. И – что самое странное – внутри не было ни капли вины. Ни одной тени угрызения. Совесть? Та сладко посапывала где-то в глубине, укутанная в шёлковые простыни насыщения. Она получила своё – не просто наслаждение, а экстаз, подобный религиозному откровению.

«Ну что ж, – подумал он, отхлёбывая кофе и чувствуя, как тепло разливается по телу, – вернулся в большой секс. Не просто вернулся… Ворвался!»

Из жалкого любителя, в которого превратили его годы рутины, он за одну ночь вспрыгнул на олимпийский пьедестал богов плотских утех. И знал: теперь уже не слезет. Потому что вкусил рай. И не намерен возвращаться в ад обыденности.

Глава 10

У Маши была лучшая подруга, единственная и неповторимая – Даша. Они познакомились при поступлении в институт и сразу почувствовали друг к другу симпатию. На первом курсе они снимали вместе квартиру вскладчину, жили в одной комнате, деля на двоих последнюю пачку «Доширака». Боролись за жизнь в равнодушной Москве. Дашка приехала покорять столицу из небольшого поселка под Пензой. Надеяться было не на кого и Дашка без сомнений, без иллюзий, стиснув зубы шла к своей цели.

Высокая – метр восемьдесят, она обладала модельной внешностью и фигурой. Между занятиями в институте она ходила на кастинги. Модельные агентства были в восторге от ее белокурых волос, горящих зеленых глаз, высоких скул и выражением лица, как у грозной амазонки. Дашка стала неплохо зарабатывать.

А год назад она нашла своего Петра, молодого бизнесмена. Она познакомила с ним Машу и та была шокирована и напугана брутальной, бандитской внешностью Дашкиного ухажера. Петр был суров, могуч и немногословен. Его глаза смотрели на людей со снисходительным презрением.

– Дашка, ты уверена? – спрашивала Маша с сомнением. – Он сломает тебе жизнь. Дело конечно твое, но он похож на человека готового на все, даже на преступление.

– Нет! – горячо ответила Даша. – Преступление он уже совершил! Разбой, представляешь! Отсидел два года, вышел по УДО. Сказал, что больше в тюрьму не вернется. Ему там очень не понравилось. В общем, как говорится, взялся за ум. Занимается бизнесом и успешно. Понимаешь, я выросла среди таких сильных, с характером мужчин, способных на поступок, у которых не заржавеет начистить рыло любому, кто неправильно посмотрит. Такими были мой отец, братья, соседи. Я не воспринимаю скромных, тихих мужчин. Они меня не возбуждают. А Петя, конечно, не Цицерон, но обнимет молча своими ручищами и сердце тает, как снег весной.