Любовь на переломе

Он был уверен, что сейчас она считает себя виноватой за то, что буквально заперла его дома, как матерого преступника, без суда и следствия. Чувствовала, что переборщила.

А вот и Дочка! Его первоклассница, его принцесса. Она застыла у порога в этом нелепо большом халате, накинутом поверх синего, отглаженного платьица с кружевным воротничком. Материнские бездонные голубые глаза и его собственные, угольные, непослушные волосы. Она не бросилась к нему с криком «Папа!» и привычными обнимашками, а стояла, прислонившись к косяку, и всем своим маленьким, чутким сердечком ощущала: неладно что-то в Датском королевстве. Ее папа, этот гигантский, надежный король с пышными, как у моржа, усами, явно натворил что-то ужасное, раз низвергнут с трона и заточен на этой узкой, скрипучей койке.

– Леночка, иди обними папу, – мягко подтолкнула ее жена. – Он будет хорошим.

Девочка будто сорвалась с пружины – бросилась к кровати и впилась в него, маленький теплый комочек, пахнущий молоком, шоколадной печенькой и детством. Антон прижал ее к себе, ощутил под щекой шелк ее волос, и сердце, сжатое в ледяной тисках, на мгновение дрогнуло и застучало веселее, по-прежнему.

– Папа будет очень хорошим, милым и добродетельным дней тридцать, это гарантия! – начала заводиться Женя, и в ее голосе вновь зазвенел знакомый металл. Вспомнилась вся накипевшая боль. – Трудно что-нибудь выкинуть, лежа без движения, на больничной койке!

– Он на работу не сможет ходить, да? – спросила дочка, уткнувшись носом в отцовскую рубашку и придя к гениальному выводу самостоятельно.

– Да, и на вторую работу – тоже, – сухо отрезала мать.

– А что у папы две работы? – глаза Лены округлились от изумления.

– Да, Леночка! Папа не щадит себя, – голос Жени дрогнул. – Иди, погуляй в коридоре, там на столике журналы с картинками. Нам с папой нужно поговорить.

Девочка послушно скользнула с кровати и вышла, шурша огромными полами халата. Дверь прикрылась с тихим щелчком.

– Женя, – его голос прозвучал приглушенно, словно доносился из-под толщи воды. Он откинулся на подушки, веки тяжело сомкнулись, но под ними все еще метались тени вчерашней сцены. В висках забился тупой, неумолимый молоток. – Что это… что это вообще было вчера? – фраза вышла не вопросом, а стоном. Он с усилием приоткрыл глаза, и его взгляд, затуманенный лекарствами и усталостью, упал на нее. – Что за детский сад? Неужели ты всерьез думаешь, что можно что-то остановить такими… жестами отчаяния?

– Подлец, ты Шаваров!

Слово вырвалось у нее не криком, а ледяным шепотом, который обжег тишину палаты сильнее любого вопля. Она называла его «Шаваров» только так – отчеканивая каждый слог, превращая фамилию в обвинительный приговор, когда считала его виноватым. Слово повисло между ними, острое и неотвратимое, как лезвие.

– Ты подлец, Шаваров, – повторила она, и ее голос, обычно такой ровный и уверенный, дал трещину. – У твоих детей… – она сделала спазматический глоток воздуха, – …безответственный, развратный отец!

Слезы, предательски выступившие, она смахивала тыльной стороной ладони с яростной, почти неистовой резкостью, будто сражалась не с горем, а с роем ядовитых насекомых. Ее взгляд упал на зеленую стену, на бесстрастный монитор, и она горько, с обреченностью, качнула головой.

– О, Боже… Я уже где-то читала эту фразу.

Он стиснул зубы, чувствуя, как адреналин пробивается сквозь лекарственную завесу.

– Может быть, и развратный, – его голос стал низким, хриплым, – но не безответственный. Не играй в эти игры, Женя. Ты знаешь. Ты лучше всех знаешь, что дети для меня – это все. Они ни в чем не нуждались. Никогда. Им будет хватать всего. Всегда.

– Им, прежде всего, не хватает отца! – она выпрямилась, и ее фигура, такая хрупкая на фоне больничной громады, вдруг обрела несгибаемую силу. – Им нужен пример. А не… тень, мечущаяся между двумя домами.

Она медленно, с показным, почти ритуальным спокойствием, провела обеими ладонями от висков к затылку, поправляя безупречно гладкие, русые волосы, собранные в тугой пучок. И в этом движении было что-то от прощания. Будто она не просто поправляла прическу, а затягивала последний узел. Злость в ее глазах погасла, испарилась, оставив после себя холодную, бездонную пустыню разочарования.

– Эх, Шаваров… – ее выдох был подобен струйке дыма от сгоревшего костра. – А я… я ведь всегда так гордилась тобой. Лета… будет на седьмом небе, узнав о твоем… «перерождении». – Она изобразила в воздухе саркастические кавычки, и этот жест был унизительнее любой тирады. – Я в шоке. Это ты? Тот самый человек, который мог собирать пазлы с детьми до полуночи? Променять это… на сиюминутное либидо? На юбку?

Он резко дернулся, губы уже раскрылись для нового взрыва, для оправданий, которые кипели в нем кислотой.

Но она опередила. Ее рука резко взметнулась – не прося, а повелевая остановиться. И на ее губах появилась та самая улыбка. Та, что когда-то сводила его с ума своей загадочностью, а сейчас резала, как стекло. Строгая и ироничная. Улыбка женщины, которая знает конец спектакля, пока ты еще смотришь начало.

– Успокойся, Антоша, – голос ее стал мягким, почти материнским, и от этого стало только страшнее. – Ух, как у тебя загорелись глаза! Весь твой холерический нрав, который ты десятилетиями в себе душил, будто в смирительной рубашке… Он никуда не делся. Ты думал, ты его победил? Не вышло. Природу не обманешь. Ты сейчас наговоришь такого… наломаешь таких дров, что потом годами будешь собирать щепки. А я… – она прижала ладонь к груди, и в ее глазах блеснула неподдельная, страшная боль, – …я, в отличие от тебя, все еще люблю. Да, да, даже после этого. Даже сейчас. И у меня за тебя… душа болит. Так что сделай мне одолжение – пощади ее. Не произноси ни слова. Просто помолчи. Подумай. Что такое семья. Что такое мы, прошедшие через все. И стоит ли это все – доверие, историю, эти жизни ломать ради кратковременной страсти? У тебя уйма времени. Ты… ты болен, Антон. И в прямом, и в переносном смысле. И… я умолкаю.

Последние слова она произнесла уже шепотом, обрывающимся. И, словно у нее выдернули стержень, она тяжело опустилась на жесткий пластиковый стул у кровати. Ее элегантный силуэт съежился, сломался.

В палате воцарилась тишина. Не просто отсутствие звуков, а густая, плотная субстанция, в которой тонули остатки их слов. Ее нарушало только мерное, бездушное пи-и-и… пи-и-и… кардиомонитора, отсчитывающее секунды этой новой, уродливой реальности.

– Я поговорила с медсестрой, – наконец произнесла она уже обычным, бытовым тоном, развязывая сумку. – Она тебе подогреет еду, когда захочешь есть. Сказала, чтобы ты не стеснялся, нажимал на кнопку. А вот, кстати, и она.

Глава 5

Через час после ухода Жени, как по расписанию важнейшего совещания, явились родители. Первым, заполнив собой двусмысленное больничное пространство, переступил порог отец, Сергей Петрович. Его синий летний костюм сидел с безупречной, почти вызывающей строгостью, а осанка и медленный, веский взгляд вокруг недвусмысленно намекали на высший генеральский чин. Он и впрямь был высечен из цельного гранита самоуверенности, вот только вместо лаврового венка победителя его регалиями были элитные часы на запястье и тонкая папка из мягчайшей кожи. Генерал от юриспруденции. Он был владельцем и управляющим директором сети адвокатских компаний. Его клиентура – телезвёзды, медиамагнаты, артисты – платила ему безумные деньги не столько за защиту в суде, сколько за умение не допускать сам факт публичного разбирательства. Он был непревзойдённым мастером тихих, изящных сделок, виртуозом, который сводил огонь скандала к изящной струйке дыма от сигары в закрытом клубе. Хотя, если схватка в зале суда становилась неизбежной, он превращался в грозного бойца: его речи были выверенным спектаклем, где безупречная логика соседствовала с актёрским пафосом, а железная доказательная база – с обезоруживающей самоиронией. Недаром в юности он серьёзно метил в Щукинское училище; казалось, сцена суда стала для него достойной альтернативой.

Рядом с этим монолитом, словно изящная тень, возникла мать, Диана Сергеевна. Её стройная фигурка в лёгком платье казалась особенно хрупкой на фоне отцовской массивности, а на молодом, не по годам, лице читалась буря сдержанных эмоций. Директор школы, преподаватель словесности— она несла в эту стерильную палату весь пафос и трагедию мирового словесного канона.

Она присела на стул у кровати, и её движение было похоже на начало важного диалога в пьесе.

– Как ты, Тоша? – голос дрогнул, а взгляд тревожно выискивал в его глазах правду. – Мы вчера приходили, но тебя… усыпили. Чтобы не мучился.

Антон слабо улыбнулся:

– Всё нормально, мам. Уже легче.

– Точно? – отчеканила она, не веря.

– Да-да, всё в порядке.

– Хорошо, – вздохнула она, собираясь с силами. – Я хотела отложить этот разговор. Но если ты в форме… то лучше сейчас.

– Мам, может, не надо? – попытался отшутиться Антон. – Вряд ли ты найдёшь аргументы, которых моя совесть уже сама себе не предъявила.

Его взгляд переметнулся к отцу, замершему за материнской спиной, как монумент. Тот, поймав этот взгляд, совершил сложный маневр: выдвинул вперёд ладонь, будто говоря «стоп», и при этом едва заметно, но очень выразительно покачал головой. Посыл был ясен: «Остановить её невозможно. Просто слушай». На лице Антона появилось покорное смирение грешника на исповеди.

– Вчера ко мне приходила Женечка, моя лапочка! – начала мать, и голос её зазвенел обидой и праведным гневом. – И скажу прямо, она шокирована! Да-да, именно шокирована твоим… предательством! – Она выдержала паузу, давая слову нависнуть в воздухе. – Объясни мне, чего тебе не хватает? Умница, красавица, блестящий хирург! Она ведь отца твоего с того света вытащила, когда он был тенью от человека! А теперь взгляни на него – огурчик, со скандинавскими палками расхаживает! Уважаемая женщина!

– Я это всё ценю, мам, – Антон сжал кулаки, чувствуя, как по его лицу разливается жгучий стыд. – Но сердцу не прикажешь…

Это была неправильная фраза, спичка, брошенная в бензин.

– У тебя нет сердца! – вскричала мать, и ее глаза, еще секунду назад полные слез, теперь метали молнии негодования. – И не только сердца! Но и вкуса, и ума, чтобы разбираться в людях! Предпочел ангела во плоти… просто какой-то смазливой, пустой красотке!

Голос ее дрогнул, и взгляд утонул где-то в солнечном пятне на окне, вызывая из небытия дорогие тени.

– Как вспомню ее глаза… чистые, доверчивые, как у ребенка. И ее смех… звонкий, как серебряный колокольчик. «Ах, мама! – говорила она, обнимая меня. – Я так благодарна, что вы подарили мне Антона, я так счастлива!»

Слезы, непослушные и жгучие, выкатились из ее глаз и медленно поползли по щекам, оставляя влажные следы.

Она всегда воспринимала жизнь как высокую драму, где каждый поступок имел вес и последствия. Отец же – как сложную, но увлекательную игру, полную абсурдных правил и остроумных лазеек. И пока в палате витал дух классической трагедии от Дианы Сергеевны, дух здорового цинизма от Сергея Петровича лишь молчаливо парил рядом, готовый в любой момент начать свою, многоходовую партию.

Мать, словно почувствовав этот немой всплеск энергии за спиной, обернулась и бросила на мужа укоризненный взгляд:

– Сергей, ты бы вмешался, как глава семьи! Или как адвокат! Защитил бы невестку, которой, между прочим, обязан жизнью. Ты же видишь – семья сына рушится! Внуки мои могут остаться… – голос её сорвался в трагическую трель.

Отец, в сущности, уже все знал, у сына не было от него секретов. Он принял тот факт, что Антон решил уйти от Жени к неизвестной девушке. Да, он обожал Женю, видел в ней эталон: ее осанка, ее ум, ее старомодная, идущая от родителей воспитанность – все в ней было правильно, надежно, как швейцарские часы. Но он был мужчиной и понимал сокрушительную механику мужского сердца. Он знал, что мужчина, по воле природы или рока, – существо полигамное. Он живет с одной женщиной, пока та держит в руках ключ от его страсти и комфорта. Иногда он тянет лямку долга и после того, как огонь погас, превратившись в золу привычки. Но это длится лишь до той поры, пока другая не коснется какой-то потаенной струны, не заставит кровь ударить в виски бешеным, неровным ритмом, от которого кружится голова и теряется рассудок. И тогда – выбор. Пойти путем тайны, оплетая жизнь паутиной лжи, или, распрямив плечи, разрубить узел одним честным, пусть и жестоким, ударом. Сергей Петрович знал гордый, прямолинейный нрав сына, для которого лицемерие было хуже трусости. Получается Антон не стал юлить. Он все сказал Жене и пытался уйти чтобы не лгать.

И тут врезался в диалог своим спокойным, глубоким баритоном. Его слово было тем грузом, что способен остановить раскачку корабля в шторм.

– Мать, ты не права. Каждый человек имеет право на свой выбор. И Антон – имеет, он мальчик уже взрослый. Ему решать и ему с этим жить. И зря ты так, заочно, неуважительно отзываешься о его девушке. Ты же ее в глаза не видела.

Антон и отец хорошо знали холерический темперамент Дианы Сергеевны. Ее гнев также быстро угасал, как и загорался. Они буквально видели, как эта буря на ее лице шла на убыль: спадал румянец, разжимались кулаки, взгляд из горящего становился просто усталым.

Она выдохнула, и вместе с воздухом из нее, казалось, вышло все напряжение.

– А впрочем… извини, сынок, – произнесла она тихо, смиряясь с неизбежным. – Действительно. Тебе жить. И тебе нести крест своих поступков. Но я тебя умоляю, подумай хорошенько. От добра добра не ищут…

Антон тут же взял ее холодную, хрупкую руку своей теплой и сильной ладонью. Он поймал ее взгляд, в котором теперь плескалась одна лишь материнская усталость и тревога, и поцеловал ее с такой нежностью и покорностью, что в них была и просьба о прощении, и обещание, и уверенность.

Глава 6

На лекциях он давно уже уловил ее взгляд – томный, призывный, настоянный на чистом студенческом любопытстве и чём-то ещё, более тёплом. Но стоило только ему повернуть голову и встретиться с ней глазами, как этот взгляд мгновенно становился нейтральным, академически отстранённым и устремлялся куда-нибудь в сторону потолочной розетки или на голубя за окном, изучающего с карниза основы архитектурного стиля. Третьекурсница. Мария Иванова. Из какого-то поселка в Подмосковье, что пахнет соснами, озером, мокрым лугом и бесконечностью проселочных дорог. Плоть от плоти, кровь от крови матушки-России, явленная перед ним во всей своей смущающей и трогательной красе.

Он отдавал себе отчёт в своей внешности – той, что заставляла женщин на совещании терять нить мысли, а в кафе случайных собеседниц чуть дольше обычного задерживать взгляд. Он не гордился этим, не выставлял напоказ, принимал как данность – спокойно и почти с научной отстранённостью. Он был не виноват. Такова была генетическая лотерея.

Его отец был мужчиной импозантным и статным, словно соседшим со старинного портрета: угольно-чёрные, с синеватым отливом «воронова крыла» волосы и рост, под два метра, перед которым невольно выпрямлялись спины. Мать в молодости была той самой классической красавицей: лицо с тонкими чертами, лёгкий румянец и главное – огромные, говорящие глаза цвета тёмного грозового неба. От отца он унаследовал тот самый гигантский рост и иссиня-чёрные волосы, а от матери – её пронзительные тёмно-голубые глаза, которые смотрели на мир с холодноватым, изучающим спокойствием.

Его тело было отточенным инструментом, за которым он ухаживал с методичной дисциплиной. Футбол по субботам выплёскивал адреналин, утренние пробежки по парку будили город, а трижды в неделю стальной гул тренажёрного зала и гладь бассейна поддерживали мускулатуру в состоянии идеальной собранности. Культ здорового образа жизни был семейным кредо, и потому его фигура – поджарая, широкая в плечах, с лёгким рельефом мышц – оставалась практически неизменной со времён армейской службы.

Ему было всего тридцать восемь, и мысль о том, что его можно «отправить в архив педагогической славы», вызывала лишь короткую, снисходительную усмешку. Он чувствовал в себе силу, уверенность и вкус к жизни, которые даются только расцветом.

И вот теперь, под чары этого спокойного, могучего обаяния, попала она. Юная, вся в порывах и восторженных взглядах, наивная романтическая девочка. Её мир, такой хрупкий и литературный, столкнулся с его незыблемой, отточенной реальностью. И у бедняжки, конечно же, закружилась голова.

Он позволил себе присмотреться к ней повнимательнее, будто изучая редкий экземпляр флоры. Красавица с чуть курносым носиком и было в ней что-то цепляющее. Волосы – не крашеное городское золото, а самые что ни на есть льняные, простые, свои, пахнущие, он был уверен, полевыми цветами. Глаза – голубые, как июльское небо в безветренный день, когда жарко и лениво. Роста среднего, но всё в её фигуре было расставлено природой с безупречным чувством гармонии. И особенно – грудь, круглая и налитая, которая под простеньким хлопковым платьем высилась, как два многообещающих, запретных плода. Он подавил улыбку и кашлянул в кулак, возвращаясь к конспекту. Лекцию, в конце концов, ещё вести и вести.

Глава 7

Он был вынужден признать: томные, затягивающие взгляды этой девушки начинали вызывать в нем странную, почти химическую реакцию. С внутренней усмешкой он сравнивал себя с тестом, в которое подбросили щепотку диких дрожжей. Ее глаза были этими дрожжами – тихими, но неумолимыми. И в нем, как на опаре, поднималась решимость: тяжелая, медленная, неотвратимая. Решимость познакомиться поближе.

И вот он уже ехал на своем «Томасе» – так он, склонный, как многие мужчины, к антропоморфизму, называл свой серебристый Mercedes. Отъехав от института с километр, он увидел ее. Маша. Она шла по весеннему тротуару, с цветущими деревьями, в облегающих синих джинсах и белой водолазке, из-под ворота которой выбивалась тонкая золотая цепочка. Он притормозил, коротко и дружелюбно просигналив. Она обернулась, и солнце поймало в ее волосах медные искры. Он опустил правое стекло с тихим шелестом.

– Маша! Садись, подвезу. С попутным ветром быстрее будет.

Она замедлила шаг, улыбнулась застенчиво, но глаза блеснули любопытством. Через мгновение дверь пахнула дорогой кожей и холодком, и она устроилась в кресле пассажира.

– Ты куда? – спросил он, плавно трогаясь с места.

– Домой! Я живу совсем рядом, километрах в четырех от института. Всегда хожу пешком после пар – полчаса бодрым шагом, и я на месте! Правда, удобно? – ее голос звенел, как весенняя капель.

– Очень, – он одобрительно кивнул, мастерски лавируя в потоке машин. – Слушай, а ты никуда не торопишься? Мне бы твоя помощь не помешала.

– Нет, я свободна! – она повернулась к нему, и в ее позе читалась готовая к приключениям живость. – А что случилось? Готова помочь!

– Дело в том, – начал он с деланно-серьезным видом, – что мы с другом договорились сегодня пообедать. А он только что сбежал, предатель. А я, понимаешь, не могу есть в одиночестве. Воспитан в большой семье, за стол садилась целая орда. Одному мне кусок в горло не полезет. Практически рискую погибнуть от голодной тоски. Спасешь?

Она рассмеялась – звонко, безудержно, будто рассыпала пригоршню серебряных монет по мраморному полу.

– Ой, Антон Сергеевич, какой же вы хитрый! Таких… оригинальных «подкатов» я еще не слышала.

– Подкатов? – он притворно-невинно поднял бровь. – Я разве подкатываю? Я жизнь спасаю.

– Очень на это похоже, – парировала она, игриво сузив глаза.

– Ну, и каков вердикт? Оставишь меня умирать?

– Умирать не оставлю, – сдалась она, и уголки губ заплясали от улыбки. – С удовольствием составлю вам компанию.

Через пять минут он припарковал «Томаса» у сверкающего гранитом подъезда пафосного ресторана. Войдя внутрь, они попали в мир позолоты, хрустальных люстр и фресок на потолке. Зал, напоминавший миниатюрный Версаль, оглушил Машу своей показной роскошью. Она слегка притихла, неуверенно скользя взглядом по высоким стульям и белоснежным скатертям. Антон это заметил – заметил, как сжались ее пальцы, и у него тепло защемило в сердце.

Их проводили к столику у высокого витражной окна. Официант в белых перчатках принес меню – тяжелый фолиант в сафьяновом переплете.

– Что будешь? – мягко спросил Антон, наблюдая, как она с почти благоговейным ужасом листает страницы с французскими названиями.

Она смущенно закусила губу, а потом рассмеялась, закрыв меню:

– Я… пожалуй, то же, что и вы. А то тут я только цены вижу.

Он кивнул, не настаивая, и сделал заказ: стейки с трюфельным соусом, легкие закуски, а для нее – бокал прохладного совиньон блана, солнечного и пахнущего летним лугом.

Они разговаривали. Он мастерски смешил ее, рассказывая забавные и нелепые случаи из своей преподавательской жизни, изображая взволнованных студентов и чопорных коллег. Она смеялась, раскрасневшись от вина и внимания, ее глаза сияли. А потом, в паузе между анекдотами, он внезапно стал серьезен. Отложил вилку. Его взгляд, прежде лукавый, стал пристальным и глубоким.

– Маша, – сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало четко. – Своими взглядами на лекциях ты мне, знаешь ли, всю переносицу прожгла. Насквозь. Вот, посмотри, – он легонько провел пальцем между бровей. – Неужели не видишь шрама?

Она замерла. Румянец медленно залил ее щеки, шею, самые мочки ушей. Она опустила глаза, долго рассматривала узор на фарфоровой тарелке, а потом подняла на него взгляд – чистый, прямой, беззащитный.

– Вы мне нравитесь, Антон Сергеевич. Очень!

– Но я же старый! – с тихим, театральным трагизмом в голосе сказал он, разводя руками.

– Нет, – она покачала головой, и каскад льняных волн прокатился по плечам. – Вы не старый. Вы – взрослый. Мой краш.

Впервые за долгие годы он почувствовал, как в груди бьётся живое сердце – не просто насос, качающий кровь, а именно сердце, способное трепетать, замирать и учащённо биться от одного её взгляда. Он вдруг осознал, что всё ещё – молод. Темпераментный, страстный, жаждущий не только успеха, но и настоящего, живого чувства.Он вспомнил, как давно не видел вот этого самого блеска в женских глазах – не вежливого интереса, не расчётливого внимания, а смеси любопытства, вызова и обещания. Ему нестерпимо захотелось вернуть утончённую, почти ушедшую эпоху – когда влюблённость была приключением; когда первое прикосновение дрожащих пальцев значило больше, чем тысячи слов; когда женщина была тайной, загадкой, терра инкогнита, которую хочется исследовать не картой, а душой. Он мечтал снова стать первооткрывателем – не новых земель, а новых ощущений: первого поцелуя, от которого кружится голова, первых ночей, когда мир исчезает, и остаются только двое…

Глава 8

С того самого обеда, когда он взял номер Маши, мир Антона перевернулся. Мысли о предстоящей встрече стучали в висках навязчивым, сладким ритмом, вытесняя всё остальное. В душе, давно привыкшей к размеренному течению будней, вспыхнуло и заструилось странное, забытое чувство – будто в неё ворвался ветер с горных вершин его собственной юности, свежий, опьяняющий и бесцеремонный.

Он пригласил Машу на свидание.

Взрослый, умудрённый опытом мужчина ловил себя на том, что бессмысленно смотрит на циферблат часов, отсчитывая минуты до условленного времени.

Без десяти шесть его машина остановилась у типичной, построенной еще в советское время, девятиэтажки. Апрельский день, вопреки прогнозам, был теплым, ярким и почти безветренным, а яркое солнце превращало всё вокруг в контрастную гравюру. Из салона он вышел с букетом – алые, бархатные розы, ещё хранящие на своих лепестках холодок оранжереи.

И вот появилась она. Его сердце совершило головокружительный кульбит: замерло, а затем забилось часто-часто. Она шла к нему, и апрельское солнце, казалось, играло только для неё. Короткое белое платье из тонкой шерсти обрисовывало лёгкий силуэт. Льняные волосы струились по плечам живым водопадом. Увидев его, она улыбнулась, и в её синих глазах вспыхнули искорки – ясные, радостные. Он замер, поражённый этой картиной: её свежестью, нежным румянцем на фарфоровой коже, изящной линией коленей, мелькавших при ходьбе.

Она подошла близко, и его окутал волнующий, едва уловимый аромат – смесь весеннего ландыша и чего-то тёплого, древесного. Он протянул цветы и, слегка склонившись, коснулся губами её руки, ощутив под ними шелковистую гладкость кожи.

– Ты прекрасна, – вырвалось у него сдержанно, но искренне.

– Спасибо. Розы потрясающие… – её взгляд скользнул по цветам, а затем снова встретился с его взглядом. В нём читалось одобрение и любопытство.

– Я знаю один итальянский уголок, – сказал он, открывая дверь машины. – Не пафосный, а очень душевный. Там готовят пасту, от которой, кажется, можно вознестись на небеса. Поедем покорять гастрономический Олимп?