Егерь Императрицы. Сквозь лед и пламя

– Ещё один день по такому зною, ваше превосходительство, мы, конечно, сможем столько пробежать, – подал голос командир первого батальона. – А вот потом уж не знаю как. Нам ведь, как я понимаю, с ходу в бой вступать придётся?

Егоров внимательно посмотрел на Скобелева.

– Именно так, Александр Семёнович. С ходу. В этом и расчет: свалиться на голову гарнизону раньше, чем он успеет ворота запереть, всех на стены поднять и пушки навести. Ну и плюс к этому – отрезать путь подхода возможным подкреплениям от генерала Моро.

– Тяжело, ваше превосходительство, – подполковник с сомнением покачал головой. – Егеря, конечно, сдюжат, но к исходу четвертых суток они на ногах стоять еле будут. После такого марша штыки в руках от усталости дрожать станут, прицел собьется. Очень большая скорость для такой жары.

Егоров тяжело посмотрел на Скобелева.

– Весь расчет в том, Александр Семёнович, что нам нужно не просто дойти, а свалиться французам на голову, ворваться вовнутрь крепости, пока они ворота запереть не успели. Если мы дадим вражескому гарнизону лишние сутки и до него весть долетит быстрее наших походных колонн… – Егоров на мгновение замолчал, вглядываясь в колеблющееся пламя факела. – Тогда нас встретят не растерянные сонные караулы, а заваленные хламом проезды и заряженные картечью пушки на бастионах. И каменные мешки улиц Турина станут для нас братской могилой. Будьте уверены, француз за сутки успеет не только батареи развернуть, но и ополчение на стены согнать. Ну и о подкреплении от Моро опять же не забывайте. Ему меньше суток нужно, чтобы подойти.

Алексей снова склонился над картой, пристально вглядываясь в пересечения дорог, обозначенные тонкими чернильными линиями. В неверном свете факелов было видно, как он медленно ведет огрубевшим пальцем от Алессандрии к Турину, а затем – от их нынешнего лагеря к той же цели. Егоров словно взвешивал на невидимых весах версты и часы, на ходу просчитывая маршрут и прикидывая скорость движения французских курьеров против шага своих батальонов.

– Да-а, плечо подвоза у Моро короткое, – негромко, почти про себя произнес Алексей, измеряя на глаз расстояние. – Глядите сами: от Алессандрии до Турина по прямой – всего ничего. Если мы застрянем у закрытых ворот хоть на полдня, Моро успеет перебросить пару полков конницы по внутренним путям. И тогда мы окажемся между молотом и наковальней: спереди – неприступные стены и пушки, сзади французские сабли.

Генерал резко выпрямился, и в его глазах отразились мечущиеся блики огня.

– Поэтому, господа, скорость – это сейчас наш единственный союзник. Штыки в руках дрожать не должны, на то мы и гвардия. Не доеди́м, не доспим, но у ворот должны быть раньше вестовых из штаба Моро и уж тем паче его войск.

Алексей обернулся к Рогозину, который всё это время внимательно следил за движениями генеральской руки:

– Александр Павлович, выдай каждой роте тот мешок, который мы загодя заготовили из особого закупного, пусть подкрепляются. Повозки с готовщиками отправляй из лагеря через час, пусть отъезжают на три десятка вёрст и там встают. Полк поднимаем в полночь, – он перевёл взгляд на Живана. – До полудня, пока большого зноя нет, нам нужно постараться пройти три десятка вёрст, потом сытный обед и сон четыре часа, а затем снова усиленный марш по вечерней и ночной прохладе. Эдак пережидая самую жару, мы и скорость сможем хорошую держать, и силы совсем не растратим.

Алексей поднялся и привычным движением поправил портупею с золотой саблей. В отсветах факелов его запыленное лицо казалось высеченным из камня.

– Всё, господа. Лишний скарб – на подводы, людей проверить по спискам. Кто не доел – доесть, кто не выправил обувь – выправить сейчас. В полночь – сигнал «Слушайте все». Четверть часа на сборы, и по прошествии их полк должен быть на дороге.

Генерал коротко кивнул, завершая совет:

– Все свободны.

Над разгорячённой зноем землёй Пьемонта застыла густая южная ночь. Воздух, неподвижный и тяжёлый, всё ещё хранил в себе дыхание дневного жара и горький аромат полыни. Звёзды в иссиня-чёрном небе казались небывало крупными; их холодный свет едва серебрил застывшие кроны олив. В полевом лагере стояла та особенная тишина, когда чуткое ухо ловит лишь редкое фырканье коней у коновязей, потрескивание сгораемых в костре сучьев да мерное дыхание сотен людей. И вдруг – ровно в полночь – этот покой распорол резкий, как удар хлыста, сигнал горна: «Слушайте все!»

В расположении 1-й роты 2-го батальона Южаков Иван вскочил, словно подброшенный пружиной. Спросонья сердце гулко заколотилось в груди, а руки по старой солдатской привычке уже нашаривали в темноте ранец и скатку. Ружья стояли поодаль в козлах, едва угадываясь во мраке смутными вытянутыми тенями.

– Матерь божья… – прохрипел рядом Лыков, воюя впотьмах со вторым сапогом. – Да что ж это, братцы? Полночь ведь! Никак, француз нагрянул?

– Хватит канителиться, а ну поторапливайся! – донёсся из темноты строгий голос взводного унтера. – Собирайтесь быстрей, ребята! Генерал велел до дневной жары три десятка вёрст отмахать, только потом еда будет. Наумка, Кузька – мешки тяни! Кто через четверть часа не в строю – тот у нашего Кисляя лишнего сухаря не выпросит!

Ротный каптенармус Кисляй, прозванный так за вечно недовольную мину и патологическую прижимистость, в этот момент наверняка самолично проверял увязку провиантских мешков на приданной кобылке, привычно ворча под нос.

Горшков, уже затянутый в ремни, зорко присматривал за сборами. Ещё когда отделение только-только провалилось в сон, ефрейтор тогда приметил в глубокой тени лагеря суету: в темени, едва подсвеченной парой фонарей, полковые готовщики споро грузили тяжёлые медные котлы на повозки. Громыхнуло железо, негромко выругался старший повар Иван Никодимович, и обоз, поскрипывая осями, ушёл в ночную мглу. Ему предстояло отмахать те самые тридцать вёрст вперёд, чтобы к приходу полка на новый бивуак каша уже упревала под котловыми крышками. Теперь же пришёл черёд вставать на марш и ротам.

Бивуак ожил мгновенно. Не было криков и бестолковой беготни – каждый егерь знал своё дело. Тьма наполнилась сухим шорохом скатываемых шинелей и приглушенным лязгом железа. Солдаты споро разбирали ружья из козлов, на ощупь проверяя, плотно ли сидят кремни в курке и не забились ли полки дорожной пылью. Когда батальон уже начал вытягиваться в колонну, Лыков коротко хмыкнул, поправляя на плече ремень.

– Глянь, Ванька, третья рота-то как вышагивает… Прямо аменинники.

– А чего им не шагать? – отозвался Южаков, подтягивая лямку заплечника. – На ужин, сказывают, Егоров им за особую резвость цельный бочонок вина выставил. Миланское, крепкое… Аккурат там по кружке на брата вышло, да еще и осталось. Небось, до сих пор кровь греет.

– Бочонок – это дело, – уважительно проворчал Тихон. – А то вначале кувшин на артель обещали. Выходит – не пожадничал Ляксей Петрович. За бочонок можно и до Турина рысью бежать. Сегодня мы прижмем, глядишь, и нам генерал каждому чарку пожалует. По холодку-то оно всяко скорее бежится.

Генерал-майор Егоров на своём гнедом уже выехал на обочину тракта. Он сидел в седле прямо, не шелохнувшись, вглядываясь в чернильную глубину дороги. Ему не нужны были часы – он чувствовал этот час словно бы кожей, по тому, как потянул из низины сырой ветерок и как замерли в небе звезды перед самым поворотом ночи.

– По-о-олк! – негромко, но так, что услышали в последних рядах, разнеслась команда. – Шагом… марш!

Колонна качнулась и пошла. С первым же шагом по ночной дороге Южаков почувствовал, как ночная свежесть смывает остатки сна. Вместо вчерашнего удушья и пыли, забивавшей легкие, лицо овеял чистый, прохладный воздух. Шаг шёл легко, сапоги мерно топали по прибитой подошвами земле. Тьма наполнилась глухим, утробным топотом тысячи ног, поскрипыванием ремней да редким металлическим звяканьем шомполов и тесачных эфесов.

Через пару часов хода, поднявшись на небольшой холм, разглядели у его подножия россыпь костров. Выскочившая из темноты пара конных егерей доложилась:

– Ваше превосходительство, два гренадёрских батальона из авангарда нагнали, их это костры! Командир эскадрона к вам послал сообщить, что караульные тех батальонов предупреждены, можете спокойно проходить, с испугу не стрельнут.

– Хорошо, – кивнул Алексей. – Капитану Воронцову сообщите, чтобы он послал подальше разъезд. Пусть попробует Шестой егерский нагнать, будем знать, насколько Багратион нас опередил.

– Слушаюсь! – козырнул ефрейтор, и всадники, развернувшись, ускакали в ночь.

Впереди, там, где дорога круто забирала к ручью, тьма казалась особенно плотной. Авангард из дозорной роты шёл цепью, рассыпавшись по кюветам, почти не дыша. Соловьёв двигался первым, то и дело замирая и ловя чутким ухом каждый шорох в ночи.

– Стой! Кто идёт?! – хлестнуло из придорожных кустов резким, надрывным окриком. Сухо щелкнули взводимые курки.

– Свои! – мгновенно, не повышая голоса, отозвался Соловей, давая знак идущим сзади. – Лейб-гвардии егерский полк, генерала Егорова! Смотри не стрельни, дурья башка! Мы из дозора!

Из густой тени придорожной акации высунулся ствол мушкета, а следом показалась высокая шапка-гренадёрка. Караульный из охранения тех батальонов, что спали за холмом, облегченно выдохнул, отпуская курок.

– Тьфу ты, леший… – проворчал он, вытирая пот со лба. – Напугали нас, братцы. Тише тени идёте. Мы уж думали – французские застрельщики крадутся, а тут вы. Конные проезжали, так их ведь издали слыхать. Чего крадётесь-то? Дорога, небось, вся наша.

– Положено! – коротко бросил вынырнувший откуда-то сбоку, со спины дозора, егерь с фельдфебельским галуном на мундире. Его смуглое, опалённое лицо в ночной тени казалось неподвижной маской, а шрам у надрезанного уха белел тонкой нитью.

Гренадер, до того едва не спустивший курок, лишь крякнул, возвращая мушкет на плечо. По спине пробежал холодок – он и не заметил, как этот тертый, со следами ожогов на лице «лешак» оказался рядом.

– Ишь ты, «положено» им.… – проворчал он себе под нос. – Крадутся, ровно волки лесные. Колонну-то вашу мы бы загодя услыхали, а вы же как тени. Чего таитесь? Говорю же – нет французов на дороге…

– Передовые, пошли! – махнул рукой фельдфебель, и дозорный десяток, мигом рассыпавшись, скользнул в темноту. – Дорога наша, когда на ней наш солдат стоит, а как он только с неё сошёл – она опять чужая, – фельдфебель вновь перевёл взгляд на караульного гренадёра. – Небось не в России сейчас на Московском тракте, а в иноземщине, так что гляди в оба и сторожись, коли жить охота. Плахин! Сёма! – крикнул он, обернувшись, и из-за спины вынырнул унтер. – Своих цепочкой вдоль правой обочины расставь, – приказал фельдфебель. – Смотреть в оба! Кто из темноты со стороны поля выныривать будет – того мордой в пыль! Потом, как полк пройдёт – нагоните.

– Слушаюсь, Фёдор Евграфович, – коротко ответил тот. – Взвод, справа растягивайся! Расстояние в цепи между каждым – десять шагов!

Егеря мгновенно, точно призраки, рассыпались вдоль правой обочины, исчезая в густой тени виноградников и придорожных олив. Гренадер на посту только и успел заметить, как в звёздном свете мелькнули последние спины в зелёных куртках, и тракт снова опустел. Но тишина длилась недолго.

Минут через пять послышался мерный топот. Сначала глухой, едва различимый из-за холма, а потом – слитный, тяжелый стук тысячи подошв по плотно сбитой земле. Из чернильной темноты вынырнула голова колонны первого батальона Скобелева. Егеря шли плотно, плечом к плечу, не растягиваясь. Слышно было только частое тяжелое дыхание людей да натужное поскрипывание грубой амуничной кожи и звон стали. Южаков Иван шел в своем отделении, стараясь точно попадать в след впереди идущему Лыкову. Ночная прохлада бодрила, сапоги, густо смазанные с вечера, не жали, и шаг шел легко, ровно. Ефрейтор Горшков, идущий с самого края, изредка поправлял сползавшую лямку мешка у Наумки, не тратя лишних слов и не сбивая ритма.

– Гляди, Ваня, – шепотом, одними губами произнес Лыков, косясь на обочину, – Плахина ребята стоят. Выставили цепочку.

Южаков только коротко кивнул, бережа дыхание.

Роты быстро шли по пустому тракту, оставляя позади огни лагерных костров, раскинутых в стороне от дороги.

Шестой полк нагнали на третьи сутки марша ближе к вечеру. Армейские егеря были измождены до крайности. Они с трудом переставляли усталые ноги. Мундиры их, белёсые от въевшегося пота, висели мешками на ссутулившихся плечах. Многие шли, расстегнув воротники, с черными от пыли губами. Когда гвардейская колонна Егорова, выдержавшая дневной отдых в тени и накормленная, начала обходить армейцев по обочине, по рядам Шестого полка прошел глухой завистливый ропот. Гвардейцы шли ходко, плечо к плечу, чеканя шаг по запекшейся земле так, словно только что вышли со смотра. Пыль из-под их сапог облаком накрывала уставших армейцев, заставляя их еще сильнее кашлять и отворачиваться от дороги. Южаков, проходя мимо осунувшегося егеря, присевшего на пыльную обочину, невольно отвел взгляд. Ему было неловко за свою бодрость перед этим вконец измотанным солдатом.

– Гляди, Ваня, – негромко, одними губами прохрипел Лыков, не сбивая дыхания, – совсем тут ребята «спеклись». Ноги-то огнем небось горят. Кабы не наша мазь да не ночные переходы с «походным приедком», и мы бы сейчас так же пыль глотали.

– Разговоры! – привычно прикрикнул взводный командир, хотя и сам с сочувствием косился на армейских. – Не зыркай по сторонам, шаг держи!

– Ходко идёте, Алексей Петрович, – обозревая с холма проходящие роты, произнёс Багратион. – Эдак вы и казаков, глядишь, нагоните.

– Ну уж нет, Пётр Иванович, – усмехнулся Егоров, – за казаками нам точно не поспеть. Адриан Карпович[5], небось, сейчас крепостные стены оглядывает и гадает – не бросить ли ему полки на штурм, не дожидаясь пехоты.

– Не рискнёт, – возразил князь, покачав головой. – Казаки хороши в поле, против стен куда уж им, тут только нам с них штыком и пулей врага сковыривать. Всего двадцать вёрст осталось до Турина, но без передышки моим никак. Ещё пару часов хода – и лагерем будем вставать, иначе не бойцы. Тоже на ночёвку бивак разобьёте?

– Не совсем так, Пётр Иванович, – придерживая коня, ответил Алексей. – Бивак – дело долгое. Мои сейчас пару часов в тени полежат, дорожным пайком подкрепятся, ноги мазью дегтярной перетрут – и в сумерках поднимутся. А уж в ночь ходко двинемся.

Багратион удивленно вскинул брови:

– В ночь? По незнакомым дорогам? Пожалей людей, Алексей Петрович, переломают ноги в темноте-то. Да и заплутать в этих виноградниках – раз плюнуть.

– Не переломают, – уверенно заявил Егоров. – У меня в каждом взводе опытные «ночники», ориентиры держать хорошо умеют. Да и конные егеря постоянно разведку ведут. Зато к рассвету, когда француз будет самый сонный, мы за южные стены Турина зайдём и к атаке изготовимся. Нам ещё ведь и дорогу на Асти перекрывать. Ты, Пётр Иванович, не взыщи – мы твой авангард обгоним, запылим немного.

Багратион коротко рассмеялся, обнажив белые зубы на загорелом лице:

– Ну, коли так – Бог в помощь! Я не в обиде. Гвардия всегда впереди, нам не привыкать. Только смотри, не подставься под картечь в темноте, а то Суворов мне голову снесет за твой полк.

Глава 3. Туринские ворота

– Последнее из походного пайка выдаём, Алексей Петрович, – доложился генералу Рогозин. – Теперь только на сухари и толкан надежда. Ну или если в осаду встанем, там, конечно, и котловые повозки нагонят.

– Нельзя нам в осаду вставать, – покачал головой Егоров, – Турин должен быть взят с ходу, иначе всякий смысл такого маневра пропадает. Выдавай весь оставшийся паёк, Александр Павлович, в Милане Колеганов новые запасы сделает.

– Не более кулака каждому, – наставляли ротные каптенармусы подошедших с сухарными мешками отделенных командиров.

– И вам тоже такой же кирпич, как и всем, Игнат Пахомович, – передали старшему волонтёрской команды походный порцион.

Через пять минут при свете костра остро наточенным тесаком выданный особый порцион был разделен на дюжину ровных кусков.

– Разбирайте, братцы, – кивнул на расстеленный полог Пяткин. – Говорят, последний, теперь только сухари, ну или толкан, если его заварить успеем.

– Хорошая штука, скусная, – откусив от своего куска, одобрительно заметил Дубков. – Вроде и съешь немного, а в брюхе сытость. Только уж больно жёсткая и опосля шибко пить хочется.

– Как уж её зовут-то, эту штуковину? – забирая свою порцию, поинтересовался Ягодкин. – Уж больно название у неё чудное.

– Панфортой[6] местные называют, – ответил командир. – Ну или твёрдый ореховый пирог, али, может, пряник, если по-нашему. И мой, Ваня, поставь, – он пододвинул к раздувавшему огонь Ковалёву котелок. – Вот, нам трёх посудин на всех вполне себе хватит, чтобы запить. Два часа отдыха, братцы, а потом снова бежать. Под утро полк должен выйти за южное предместье Турина, а там уже генерал приказ даст, кому на штурм, а кому, может, в заслон у моста вставать.

Запив травяным взваром сладкое, волонтёры спешили успеть вздремнуть. Ложились на расстеленный полог, под голову клали вещевой мешок, а рядом под локоть пристраивали забранную в кожаный чехол винтовку «четырёхлинейку». Казалось, только-только преклонили головы, а уже полковой горнист трубил побудку, и начинали бить ротные барабаны.

К городу колонна вышла затемно. Подскакавший вместе с капитаном Воронцовым командир казачьего полка спешился около Егорова.

– Здрав будь, Алексей Петрович! – Поздеев крепко, до хруста, пожал протянутую руку. – Быстро же вы сюда добежали. Мы-то по картам прикинули, мыслим, дай Бог только к завтрашней ночи объявитесь. Грешным делом, думали уже без вас тут славы добыть да стены пощупать.

Егоров усмехнулся, щурясь от утреннего ветерка, и поправил перевязь.

– Всем её хватит, Григорий Михайлович. Лишь бы стены не оказались крепче наших лбов. А насчет скорости… так мои ребята, сам знаешь, на месте ведь стоять не обучены, подошвы жгут.

Алексей чуть склонил голову и уже серьезнее, с теплой искрой в глазах, добавил:

– Я ведь всё поздравить тебя хотел, ваше превосходительство. Долетела-таки весть о твоём производстве. В Милане еще сказывали, что в полку Поздеева[7] теперь настоящий генерал казаками верховодит.

Поздеев довольно крякнул, покрутил ус и картинно отмахнулся, хотя было видно, что похвала ему приятна.

– Ну, ладно, «превосходительство» – это уж больше на бумаге для Петербурга, али для нижних чинов, – добродушно проворчал казак. – А для вас, Алексей Петрович, я всё тот же старый вояка. Да и какое там производство в походе… Суворов представил, а государь милостиво утвердил. Ты мне лучше вот что скажи, – он лукаво прищурился, – нам с тобой, двум заслуженным генералам, не оттянет ли золото плечи? Не пора ли в авангарде скакать бросать? А то ведь чин велит обоим позади ехать, в подзорные трубы поглядывать да вестовых за водкой гонять!

– Тебя, Григорий Михайлович, в тылу не удержать, – рассмеялся Егоров. – Так что не прибедняйся. Чин новый, а хватка, я вижу, всё та же – казачья. А трубы подождут. Сначала стены заберем, а там хоть обглядись.

– И то верно, – Поздеев разом стал серьёзным. – Продолжаем. Праздновать и водку пить в крепости будем. Значит так, Алексей Петрович, Адриан Карпович приказал Грекову и Молчанову обложить город с севера и запада, там кольцо плотное, да и князь Багратион свои батальоны туда скоро подведёт. Мой же полк Денисов здесь поставил, с юга и востока мы дорогу перекрыли так, что и мышь не проскочит. Теперь по крепости: пушек у француза на бастионах прорва, как они бьют – ты и сам знаешь, к воротам и на выстрел не подойдёшь. Нам бы этих канониров хорошенько прижать, чтоб ребята с лестницами до рва и до стен доскакали.

Поздеев наклонился ближе к Егорову и понизил голос до шепота:

– Но есть ещё и козырь в рукаве. У Александра Васильевича в городе свои люди имеются. Пьемонтцы из ихней национальной гвардии французским постоем уже по горло сыты – обещали к рассвету у ворот заваруху устроить да засовы скинуть, с тамошним караульным капитаном от пьемонтцев всё обговорено. Так что нам главное – не оплошать и, когда створки распахнутся, вовнутрь шементом заскочить. Как ворвёмся мы сразу на стены по всходам, и дружно «ура!», небось, не удержатся ироды. Нам бы главное, я повторюсь, перед тем как в ворота соваться, всех канониров от пушек отогнать да стрелкам вражьим прицелиться не дать.

Егоров вгляделся в густую темень, словно уже прикидывая дистанцию для своих егерей.

– Сделаем, Григорий Михайлович. Раз есть кому ворота открыть – тем более медлить нельзя. Мои левее пройдут – там, конная разведка донесла, ложбина глубокая есть, до самых рвов по ней скрытно просочимся и к рассвету позиции займем. Как только первая труба подаст сигнал – бастионы ослепнут, обещаю. С канонирами и стрелками мы разберемся, а там уж твоя очередь, не мешкай. Ещё и сотни три отборных егерей тебя поддержат, вот им и сподручней будет по всходам забегать.

– За мной не заржавеет, не замешкаем, – уверенно заявил казак. – А про три сотни на стены это верно, твоим там сподручней будет. Тогда мы по улицам рассыплемся и бегущих сечь будем. Ну, с богом, Ляксей Петрович. До встречи за воротами.

Вскочив на коня, Поздеев с десятком верховых ускакал в ночь.

– Никита! Федот! – подозвал вестовых Егоров. – Живо всех ротных и старших офицеров сюда! Андрей Владимирович, – он обернулся к стоящему рядом Воронцову, – сколько у моста сейчас людей?

– Весь полуэскадрон Лучинского, – четко ответил капитан. – Шесть десятков, ваше превосходительство. Прикажете отозвать, чтобы казаков поддержать?

– Напротив, усиливать их будем, – сказал Алексей. – Туринский мост здесь один[8], если Моро и прознал про маневр Суворова к этой крепости – ему только по этой дороге и по мосту перекидывать сюда войска. До Асти, где стоит дивизия Виктора, всего-то шесть десятков вёрст по хорошему тракту. Не удивлюсь, если французы уже на марше, так что тут кто кого опередит – мы в Турин первыми заскочим или они.

Егоров поправил перевязь и жестко взглянул на капитана:

– В общем, так, Андрей Владимирович. Сосредоточивай весь свой эскадрон у моста. В усиление дам тебе две стрелковые роты и всех пионеров с поручиком Вьюговым. Их задача – костью в горле встать, но прорыва неприятеля к крепости не допустить. Как только роты займут своё место у моста, выдвигайся дозором за реку. Французов увидите – сразу отскакивайте назад и вставайте в оборону у моста. Держитесь, мы должны быть уверены, что тыл у нас надежно прикрыт.

– Есть держаться! – Воронцов козырнул и поспешил к коням.

Вскоре около генерала собрались ротные и штабные офицеры. Не хватало лишь командира дозорной роты и главного оружейника, но вот из темноты вынырнули и они.

– Господа, диспозиция предстоящего боя такова, – оглядев собравшихся, произнёс генерал. – Атака начнётся на рассвете по сигналу трубы. К этому времени наша цепь уже должна держать на мушке верх стены. В открывшиеся ворота понесётся казачий полк генерал-майора Поздеева, следом за ним дозорная рота капитана Осокина и первые роты из батальонов: капитанов Максимова и Бегова. Роты Тарасова и Вестфаллена вместе с пионерами поручика Вьюгова переходят к мосту и удерживают его, не допуская прорыва французов нам в тыл. Господин поручик, у вас, я знаю, есть во вьюках кое-какие «особые» изделия? – Он посмотрел на старшего полкового оружейника. – Разрешаю использовать их по своему усмотрению. Только уж не сильно увлекайся, Семён Иванович, весь мост не разнеси.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – козырнул Семён, – сделаем в лучшем виде. Ежели прижмет, положу заряды точно между опор – полотно обрушим, а быки целы останутся. Свои потом враз починят, а чужим хода не будет.

– Добро, – кивнул Егоров. – Для всех остальных, кто не к мосту и воротам: ваше дело заставить молчать пушки и ружья на стенах. Как только на них поднимутся с внутренних ходов штурмующие, роты огневой поддержки оставляют свои позиции и спешат на подмогу в город. Еще раз напоминаю: до сигнала – ни звука, ни огонька. Всё, по местам, господа! С богом!

Полк бесшумно втянулся в ложбину. Егеря, миновав ее, укладывались прямо на жесткую, остывшую за ночь землю, стараясь не бряцать оружием о камни.

– А ежели не откроют ворота, а мы к ним выбежим? – негромко произнёс Филимон. – Сверху ведь как на ладони будем у французов. Чего бы им картечью или пулей всех не перестрелять? Ох и рискованное дело Ляксей Иваныч затеял, ох рискованное.

– Хватит уже причитать, Филька, – вполголоса оборвал его Южаков, не отрывая взгляда от темной громады бастиона. – Ежели такой умный, так иди и присоветуй генералу, как надо. Сказано – пушкарей со стен сбить, значит, собьем. Помалкивай уж, порох лучше в замке проверь, «командир» выискался.