Снежные люди

Андрей Листишенко

Снежные люди

ВСТРЕЧА НА ОБИ

У каждого из нас есть человек, которого мы вспоминаем с благодарностью и называем Учителем – не по должности, а по сути. Это может быть школьный учитель, преподаватель, мастер на производстве или просто взрослый, когда-то вовремя протянувший руку. Тот, кто дал чуть больше, чем обязан был дать. Тот, чьи слова, однажды услышанные, идут с тобой всю жизнь даже после того, как сам учитель уходит из неё.

Таким человеком для меня стал профессор Сивков. Невысокого роста, с интеллигентной бородкой, живыми глазами и неугомонной энергией. Геннадий Сергеевич заприметил нас, тогдашних первокурсников, на научной конференции и сразу увлёк в свою лабораторию – волшебное место, где наука жила не в формулах, а в искрах открытий, в духе познания, в блеске его глаз.

Он растил нас азартно, с вдохновением. Лаборатория была его садом, где одни «выпускались», другие приходили на смену, но дух никогда не угасал.

Позже, уже став специалистом, я уехал работать на Север. Наука осталась в прошлом, но Сивков – нет. Его советы, воспитанные им принципы, даже интонации не покидали меня и всегда выручали в трудные минуты.

Часто на лекциях, в совместной работе он рассказывал о своей детской жизни в северном посёлке, о жизни односельчан, о тундре и великой сибирской реке. Он уехал оттуда мальчишкой, в четырнадцать лет. Мать позже перебралась к нему, и связь с родным посёлком прекратилась.

Зная, с какой теплотой он вспоминал свою малую родину, а также учитывая, что его родной посёлок находился всего в шестидесяти километрах от моего нового дома, я чувствовал: организовать для Учителя поездку туда – в моих силах и, пожалуй, в моём долге.

И вот, спустя полвека, он снова оказался там. Мы всё подготовили: экскурсия по посёлку, пусть сильно изменившемуся, и – самое главное – встреча с друзьями детства. Они ничего не знали, мы устроили сюрприз. И когда он вошёл в помещение, где его ждали ничего не подозревающие «Сашка Вилль» и другие «мальчишки» из далёких лет, воздух наполнился криками, смехом и слезами. Время словно сдвинулось.

С тех пор поездки в родной посёлок стали традицией. В этот раз нас ждали новые лица – кто-то из давних знакомых, кто-то – совсем незнакомый. Вспоминали, кто где жил, как подрабатывали на рыбзаводе, колотили ящики, принимали рыбу…

– А ты чё, в Аксарке жил? – спросил один из земляков.

– Да.

– А когда?

– В пятьдесят седьмом уехал.

– А ты чё, профессор?

– Да, профессор.

– Я тут всю жизнь живу, а тебя не помню, – не отставал земляк.

– Я же давно уехал. Мать у меня рыбачкой была на рыбзаводе. Я семилетку окончил и учиться в Тобольск уехал.

– А ты какого года?

– Сорок третьего. А ты?

– Сорок шестого.

– Тогда я должен тебя знать. Как фамилия у тебя?

– Канев. Михаил.

– Мишка Канев, – задумчиво проговорил профессор, – Мишка Канев. А где вы жили?

– На холме, над рыбзаводской пристанью.

– Не могу вспомнить. А мать твоя не сторожихой ли на овощном складе работала? – Какое-то воспоминание обожгло вдруг профессора.

– Да-а! – поразился ясновидению профессора Михаил.

– А-а! А это мы с тобой на склад залезли капусту воровать, а твоя мать в нас солью стреляла?

– Н-ну, может… Это когда она в меня попала?

– А я тебе потом ягодицу на речке отмачивал! – Все профессора были тоже когда-то детьми.

– А чего мы туда полезли? Погоди! А ты Генка, что ли, Сивков?

– Ну да, Миша, ты так и не вспомнил?

– Да я-то вспомнил, но тебя не узнаю…

– Да и я тебя не очень! – расхохотался профессор. – Немудрено. Я уехал в Тобольск в четырнадцать лет. Учился в техникуме, потом работал. Из совхоза меня направили в институт, в Омск. Потом переехал в Тюмень на научную работу.

Помолчали.

– Потом переехал в Тюмень на научную работу, – повторил Геннадий Сергеевич, улыбаясь воспоминаниям. – Так и закрутилось: лаборатория, студенты, диссертации, экспедиции... А ты, Миша?

– А я... здесь. Рыбачил, занимался борьбой, стал мастером спорта, потом в речном училище отучился, капитаном на рыбозаводе служил. Дом построил, детей поднял, пятеро их у меня. Все тут.

Они замолчали. Один прожил жизнь в движении, в науке, в вихре экспедиций, исследований, конференций, людей из разных местечек необъятной Родины и мира. Второй – там, где родился, – на берегу великой сибирской реки, в рыбацком труде и в тишине родного посёлка, среди домашних забот и двух новых поколений, ради которых и было всё. Казалось, они стояли на двух концах одной дороги, когда-то начинавшейся с холма над рыбозаводской пристанью.

Геннадий Сергеевич посмотрел в сторону Оби. Могучим потоком неспешно несла она свои воды, как и в детстве, – такая же широкая, с той же гулкой тишиной. Ветер доносил запах реки, а память звенела так, как будто только вчера они с Мишкой прятались от мамкиной соли в траве у берега.

– Слушай, а ты помнишь Галку, дочку Лукиных? – вдруг оживился Михаил.

– Галку? Конечно, помню… Она мне, кажется, открытку нарисовала, когда я уезжал.

– А я потом с ней на танцы ходил… – Михаил усмехнулся. – Тоже всю жизнь тут прожила. А вот сына у неё судьба в город увела – главврачом стал в окружной больнице теперь. Вот так, у всех свои дороги.

Опять задумались. В этот момент к ним подошла молодая женщина с ребёнком в коляске, крепко спящим после долгой прогулки.

– Нам пора, дед. Провожайся.

Михаил кивнул и протянул руку Геннадию Сергеевичу.

– Ну что, профессор... Приезжай ещё. Мы всегда тут, если чё. Найти меня несложно, – прощаясь, усмехнулся Михаил.

– Обязательно приеду, Миша. Пока мы помним – мы живы. Спасибо тебе. Они обнялись – по-мужски, крепко. Словно мост между берегами времени.

На обратной дороге профессор долго молчал, глядя в окно. Когда ельник вдоль дороги сменился на открытый тундровый пейзаж, сообщавший о приближении города, он сказал:

– Ты знаешь... я ведь думал, что память – это просто картинки. А она – как река. Возвращаешься, и тебя подхватывает течение. И ты снова плывёшь – мальчишкой, с рогаткой в руке, босой, с солнечным ожогом на плечах. А потом выходишь на берег – уже стариком. Но с таким светом в душе, будто снова всё впереди.

На горизонте вновь вспыхнула Обь, и закатное солнце в ней отражалось точно так же, как пятьдесят лет назад в глазах двух мальчишек, которые однажды залезли воровать капусту, и оба, как оказалось, запомнили это на всю жизнь.

КТО РУГАЕТ «ПОЧТУ РОССИИ»?

Да все мы её ругаем! Восклицаем: «Долго! Сложно! Всё теряется!» Сколько ещё эпитетов вылетает, когда мы недовольны её работой...

А помните строчку из песни про Сахалин?

«А почта с пересадками летит с материка

До самой дальней гавани Союза…»

Но ведь есть такие гавани, куда не долетают, не доплывают, не доходят никакие регулярные рейсы – даже с пересадками. Это стойбища оленеводов.

Попасть туда можно только на вертолёте. Летом – ещё на моторной лодке, зимой – на снегоходе. Но путь часто долог, рискован, требует сноровки и отличного знания местности.

Вертолёт – дорогая штука. Как на такси, просто так не покатаешься. Его вызывают по серьёзному поводу: собрать школьников в интернат, доставить ветеринаров на вакцинацию, вызвать санитарную авиацию. И когда он всё же летит – все спешат воспользоваться случаем: врачи, учителя, строители, совхозники и простые жители посёлков и тундры.

Во время таких полётов на взлётной площадке кипит жизнь. Вертолёты встречают, разгружают, загружают, заправляют, провожают, кто-то прилетает, кто-то улетает, идут спешные переговоры с экипажем – куда лететь, сколько груза взять, кому отказать. Вертолёт – это редкая возможность связи между людьми, которых судьба раскидала на сотни труднопреодолимых километров, поэтому в обе стороны летят посылки – поселковые шлют родственникам одежду, запчасти на лодочный мотор или на снегоход, инструменты, утварь и другие необходимые в кочевом быту вещи. Обратно вертолёт привозит мясо и рыбу – так отвечают тундровые своим поселковым сородичам. И конечно же, вертолёт перевозит письма.

В один из таких ажиотажных сезонов мой сопровождающий, местный ветеринарный врач Алексей, маленького роста, круглый, очень улыбчивый и добрый ненец, получил перед вылетом кучу наказов, принял ответственность за передачу посылок и рассовал по карманам пачку писем.

Вертолёт, выгибая лопасти вверх, грузно приподнялся над площадкой, с разбегу набрал высоту, и мы полетели согласно лётному заданию. Достигнув стойбища, я погрузился в свою исследовательскую деятельность – опрашивал оленеводов, собирал образцы для работы. Времени на всё – не больше получаса, пока не разгрузят и загрузят вертолёт, соберут школьников, опросят жителей стойбища, составят списки оленеводов, сделают другие дела, ради которых приземлились. Вертолётные винты обычно не останавливают, и чтобы не перекрикивать их шум, мы с оленеводами ушли к чумам. Когда звук винтов перешёл на фа-диез, я попрощался с обитателями стойбища и поспешил к воздушному судну. Опоздать нельзя: следующий рейс может случиться только через год.

Перед трапом я увидел, как Алексея усердно отчитывает недовольная женщина. Лёшино лицо выражало безнадёжность и желание поскорее прекратить неприятный разговор. На его счастье, винты перешли на ля-бемоль, недовольная дама вынуждена была отойти от вертолёта на безопасное расстояние. Мы поднялись в винтокрылую машину, закрыли дверь и полетели по маршруту дальше.

Уже вечером в посёлке я спросил его, чем же он провинился перед тундровой женщиной.

– Письмо неправильно привёз, – непонятно пояснил он. Было заметно, что Алексей по-прежнему смущён сегодняшним происшествием.

– Не по адресу? – Это единственное, что я смог предположить.

– Да нет, по адресу. Попозже только.

– Как это? – удивился я.

– В позапрошлом году мне также надавали пачку писем. Я прилетел, раздал. Одно завалялось в штанах и прилетело со мной обратно. Домой вернулся – штаны в кладовку на крючок повесил. В прошлом году их надел перед полётом и новую пачку писем в них положил. Прилетел. Снова раздал, в том числе и прошлогоднее письмо. Сегодня прилетаем, а она мне выговаривает: «Помнишь в прошлом году ты мне письмо привозил? Так оно прошлогоднее!»

Я расхохотался.

– Тебе жутко повезло – ты узнал об этом спустя год! За это время она заметно поостыла. Представь себе, если бы она сразу, при получении письма, поняла, что оно с прошлого года! Не знаю, вернулся бы ты тогда!

Вот так! А вы «Почту России» ругаете!

ХРЯК ВОЕННООБЯЗАННЫЙ

Жизнь военного даже в мирное время непредсказуема. Ещё вчера ты нёс службу на Дальнем Востоке, а сегодня принимаешь её в горах Средней Азии и весь твой скарб умещается в один узелок. И никто не спросит, как ты переносишь жару и не боишься ли холода.

Зам по тылу капитан Ермоленко с семьёй в составе группы советских военных специалистов на судне «Иван Франко» покидал Кубу. Советский Союз прекратил своё существование, и он вернулся уже в другую страну, с «комками», «бригадами» и полным хаосом.

На родине, однако, ему повезло, и после непродолжительного кавардака в штабе его перевели служить на Север, где сохранялся ещё хоть какой-то порядок.

Отправив пока семью к родственникам на Кубань, капитан прибыл в часть. Представившись и доложившись командиру, Ермоленко наскоро разместился в казарме и направился «принимать хозяйство». В сопровождении прапорщика он методично обходил склады, столовую, гаражи, осматривал технику, запасы топлива, обмундирования и другие объекты и ценности, составляющие материальное и техническое обеспечение части, запоминал лица и фамилии ответственных, делал пометки в блокноте, давал поручения.

К вечеру осмотр достиг и состоявшей в вверенном хозяйстве свинофермы. Войдя в полутёмное помещение, предварявшее вход в собственно свиную казарму, капитан застал процесс кормоприготовления. Бойкий солдатик, оставив работу у котла на кормокухне, вытянулся в струну и доложил:

– Товарищ капитан! Рядовой… приготовил корма для… Готов приступить к раздаче корма!

– Ну так приступайте! – с улыбкой отреагировал капитан.

– Есть! Только вы, товарищ капитан, не пугайтесь…

Не поняв, к чему было это предупреждение, и тут же выбросив его из головы, Ермоленко приготовился наблюдать за кормлением. Шустрый рядовой схватил два ведра и зачерпнул в них наваренную в котлах и уже остывшую кашу. Распахнув ударом ноги двухстворчатые двери в цех свинофермы, солдатик влетел в помещение, разделённое на две половины широким проходом, по обеим сторонам которого размещались несколько больших клеток со свиньями. Кормушки располагались в клетках у прохода. Ловко плюхнув из ведра в кормушку слева, а потом справа, солдатик помчался к котлам. Снова зачерпнув в вёдра пахнущую хлебом кашу, он понёсся теперь в конец цеха. В это время, пробудившись от присутствия людей, звуков и запахов, означавших начало ужина, свиньи устремились по направлению к кормокухне. Корм достался пока только коллегам из первых двух клеток, поэтому остальных свиней постигла горькая обида и они подняли жуткий визг.

Рядовой подбежал к последним двум клеткам, плюхнул в кормушки кашу и понёсся обратно. Свиньи, находившиеся ближе к последней клетке, стали оттягиваться назад. Визг направился в другую сторону, заполнил собой всё помещение и достиг уровня звукового давления, производимого самолётом-истребителем. Капитан почувствовал себя тревожно, сердце ухнуло несколько раз о грудную стенку, боль, как иглой, пронзила голову. Стало дурно.

Солдатик, никак не реагируя на происходящее, летел за следующей порцией, которая предназначалась центральным клеткам. Челнок с вёдрами смотался туда-обратно ещё несколько раз, и визг, производимый голодными животными, снизился до приемлемой для человеческого слуха величины. Свиньи жадно чавкали, прогоняли соперников угрожающим визгом, наносили друг другу удары рылом.

Вызванная резким звуком боль в голове капитана несколько утихла, способность адекватно мыслить и воспринимать окружающее к нему вернулась. Теперь предупреждение рядового не выглядело нелепым и бессмысленным. Ермоленко смотрел на опавшие бока животных, царапины на лопатках и шеях, нанесённые зубами других свиней в борьбе за корм, на лохматых авитаминозных поросят.

– Сколько голов? – зло спросил капитан, выйдя на улицу.

– 423! – отрапортовал прапорщик.

– Почему свиньи голодные?

– Кормов не хватает, товарищ капитан. Денег в части нет на это. Со столовой взять нечего: аппетит у солдат хороший, ничего не остаётся. Выкручиваюсь как могу. То у нефтяников выпрошу просрочку, то с рынка подпорченные овощи привезём. Перебираем да варим. Комбикорм уже два года не видели.

На следующий день капитан доложил командиру о проделанной работе, о состоянии принятого хозяйства. Свежий и опытный взгляд нового зама по тылу быстро выявил достижения и недостатки в управлении материальной и технической базой части. Капитан сделал ряд предложений по улучшению управлением хозяйством. Отдельно остановился на свиноферме:

– Надо сокращать поголовье до количества, которое сможем нормально прокормить. Мяса получим достаточно для того, чтобы обеспечить столовую.

– Капитан, вы же понимаете, что, если отправим на убой свиней, нам с вами головы тоже поснимают? Как вы обоснуете сокращение поголовья?

– Давайте объясним всё как есть: нет кормов, средств на это нет!

– Получим ответ: «Изыскивайте» – и взыскание. Так что, капитан, выкручивайся без убоя.

«Без убоя, – с горечью думал капитан. – Как можно сократить так, чтобы без убоя? Их же 423 рыла! И с каждым днём плодятся новые. А ведь точно! Надо, чтобы не рождались! Как они вообще размножаются без жратвы?» Мозг капитана, кажется, нащупал решение: «Убой нельзя, а свиную рождаемость снизить никто не запрещает!»

Ермоленко и прапорщик пришли на ферму, когда свиньи, уже привыкшие к недокорму, удовлетворились половинным пайком, вели себя спокойно, так что можно было разговаривать в цеху без особого напряжения.

– Сколько свиноматок? – капитан быстро выяснял обстановку в свином войске.

– 22, – ответил прапорщик.

– Сколько приносят?

– В среднем одиннадцать-двенадцать, но есть и такие, что и по четырнадцать и даже больше.

– Это в среднем пятнадцать-двадцать поросят в год?

– Нет, выдают по два опороса в год, так что, считайте двадцать два-двадцать четыре. Сохраняем поросят хорошо. Следим.

– А хряков сколько?

– Один. Вон сидит.

Небольшой, такой же поджарый, как остальные свиньи, хряк, окликаемый по старой русской традиции Васькой, после ужина был в хорошем расположении духа, вылизывал кормушку, обнюхивал и грыз клетку, пол, в общем, занимался обычной хрячьей рутиной. Поводов для беспокойства не было: желудок не пустовал, соперников он никогда не знал, подруги сидели в соседних клетках, и хряк по запахам и звукам определял их местонахождение и знал, чем они заняты в этот период их жизни.

Васька был жизнерадостным и любил людей. Солдатики, которые кормили его и чистили клетку, отмечали это и относились к хряку с уважением и любовью. Неизвестно, знал ли Васька, что состоит на военной службе и вносит неоценимый вклад в дело сохранения обороноспособности великой державы, но служил он всегда на совесть. Время от времени к нему приводили подруг, он внимательно ухаживал за ними, тщательно нажёвывал пену, делал знаки внимания, сначала осторожные, потом более уверенные. Даже самые капризные дамы не могли устоять перед его обаянием и настойчивостью.

Он не был Казановой и не гордился своими мужскими победами. Возможно, производитель просто подчинялся инстинкту, который заложила в него природа. Но хочется думать, что Васька был из тех мужчин, которые хорошо понимают женщин и относятся к их чувствам с глубоким уважением.

Всё это «внимательное отношение в женскому полу» оборачивалось проблемой для капитана Ермоленко – свиноматки с поражающей регулярностью приносили большой приплод. Однако просто отправить Ваську «в отставку» товарищ капитан не мог.

Перед профессиональным праздником всех военных сухопутных и флотских формирований в часть прибыл генерал с проверкой и поздравлениями. Ермоленко тщательно подготовил свои объекты к проверке. Весь личный состав, кроме дежурных, занятых в столовой и на других объектах материально-технического обеспечения, был построен на плацу. Командир части, отдав команды солдатам и офицерам, строевым шагом направился к генералу. И с каждым шагом лицо его становилось бледнее. Строй также охватило напряжение – за спиной товарища генерала, совсем нестроевым шагом брёл Васька. Шёл он тоже к генералу, но, очевидно, не для доклада.

Строй и медленно чеканивший шаг командир были беспомощны. Не нарушая порядка, они лишь мысленно могли отгонять хряка. Напряжение коллективного разума остановило Ваську в метре от генерала. Он поднял голову и беззаботно посмотрел на широкий «тыл» командующего. Заметив непорядок на плацу, из столовой уже выскочили повара и дежурные, одетые в новые, выданные для проверки халаты и колпаки, и, как стая куропаток на снегу, в обход поля зрения генерала побежали отгонять нарушителя. До поры их появление было надёжно скрыто высоким сугробом, однако перед выходом на плац сугроб стал заметно ниже. Повара попадали на снег и поползли по-пластунски.

Командир, затягивая как только можно своё приближение к генералу, всё же достиг его расположения, отдал честь и начал доклад:

– Товарищ генерал! – бодро начал он.

– Хру-у-у! – раздалось за спиной генерала.

Ветер дул генералу в лицо и к великому облегчению майора относил от его слуха обращение хряка. У командира свело челюсти. Уже совсем не помня себя, сквозь зубы он выдавил доклад.

– Товарищи!.. – обратился к строю генерал.

Васька сделал шаг к нему, обнюхал полы генеральской шинели и стал внимательно слушать командующего.

– Поздравляю вас с… – слышал командир сквозь пелену, окутавшую сознание.

– Ура! – грянул строй.

– Хру-у! – немного опоздав, нестройно присоединился к строевому ответу на поздравление вышестоящего командования Васька.

– Ура! – ко всеобщей радости строй заглушил его визг.

Бригада поварского спецназа к тому времени уже прорвалась к позициям «противника», но ввиду непосредственной близости врага к товарищу генералу, начать операцию не могла.

– Ура! – едва сдерживая улыбки, глядя на засаду поварских маскхалатов за спиной у генерала, прогремели солдаты и офицеры в строю в третий раз.

– Молодцы! Бравые у тебя ребята! – обращаясь к командиру, похвалил строй генерал.

Васька тоже остался доволен построением. Он не спешил уходить, повернулся задом к генералу, опустил рыло в снег и занялся понятным одному только его свиному разумению делом.

Дали команду «Разойдись!». Строй покинул плац. Командир повёл генерала обедать. Васька, видимо, решив присоединиться, зашагал следом. Улучив момент, когда старшие офицеры скроются за сугробом, поварской десант приступил к активной фазе операции по нейтрализации «противника». Быстро развернув прихваченный с собой кусок брезента, повара ловко отсекли хряка и направили его в сторону фермы. Васька, очевидно, уже замёрзнув на холоде, возвращался домой без сопротивления.

После обеда генерал, разомлевший от хорошего впечатления, произведённого воинской частью, усаживаясь в машину, напутствовал командира:

– Часть у тебя хорошая, Андреич. Марку держи! Офицерам и солдатам благодарность, особенно сегодняшнему моему адъютанту.

– Не понял, кому, товарищ генерал? – удивился командир.

– Тому, который меня на построении сопровождал. Нелёгкая у него служба! – улыбнулся генерал. – В штабе расскажу, какие у тебя тут «орлы» служат! А поваров в спецподразделение можно оформлять!

Машина генерала скрылась из виду, а на командира спустилась волна стыда и неуправляемого бессилия, его лицо загорело и пошло пятнами, ноги стали ватными. Добравшись до штаба, командир обрушился на зама с ругательствами:

– Ты что мне устроил! Весь округ теперь будет над нами смеяться! Может быть, теперь Ваське форму пошить? Да ты у меня всю жизнь будешь свиными войсками командовать!

Капитан, привыкший за годы службы к суровому обращению командиров, реагировал на гнев спокойно, доложил о причинах участия хряка в построении, и, решив обратить ситуацию в свою пользу, предложил избавиться от Васьки.

– Делай что хочешь, но чтобы его не было! – гремел командир. – Но так, чтобы хряк в хозяйстве был! – командира ещё изрядно потряхивало от пережитого.

На следующий день командир успокоился, и они в кругу офицеров за праздничным столом весело вспоминали эту историю. Однако приказ есть приказ: избавиться от хряка, но так, чтобы хряк был! Всё равно, что «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что…»

Выручил капитана звонок директора подсобного хозяйства нефтяников, который предложил племенной обмен в формате «хряк на хряк». Ермоленко не ждал от такой рокировки изменения ситуации, но на обмен согласился. Ваську списали «в запас», погрузили на машину и отправили к новому месту жительства. Тем же рейсом в часть прибыл «новобранец» – размером с полгрузовика, тяжёлый, неповоротливый, с пятнадцатисантиметровыми клыками и суровым взглядом новый хряк. Заглянув в фургон, товарищ капитан понял, что его проблема решена.

И в самом деле новый постоялец не отличался активным поведением, больше любил лежать, относился к службе через пень-колоду, за что не раз получал от зама по тылу поощрения. Через полгода свиное поголовье сократилось вдвое. А Ваську и его участие в параде ещё долго вспоминали в части.

ВЕРНЫЙ ДРУГ

Правила подачи челобитной бережно сохраняются со времён Ивана Грозного и уже в нашем двадцать первом веке вцементированы даже в строительные правила. Иначе как объяснить, что окошки в кассах и учреждениях расположены на уровне моего пупа, и подавать документ и деньги или просто разговаривать с кассиршей мне всегда приходится в земном поклоне.

– Верхнюю полку у туа-е-та в плацка-арте брать бу-е-е? – ответил мне из кассы противный голос.

Подозреваю, что в кассиры и дикторы на железной дороге отбирают на каком-то особом строгом кастинге.

– Какие ещё варианты?

– Ночевать на вокзале, – гнусно состроумила чем-то недовольная кассирша.

– Давайте!

В вагоне меня ждал сюрприз, вернее, два. Пятьдесят три места из пятидесяти четырёх, наличествующих в вагоне, были заняты вахтовиками. Ничего личного, но – та ещё компания! Если это и не вызвало у меня удивления, то другой «подарок» был неожиданнее – моя постель была короче меня на полметра… Из-за близости дверного проёма к санитарному отсеку вагона полку несколько редуцировали. Ограниченность пространства, где ни сесть, ни лечь было невозможно, спёртый воздух и остро непереносимые мной запахи превращали мой путь в сущую пытку.