Андрей Дорофеев.

Игра больше, чем жизнь. Рассказы



скачать книгу бесплатно

© Андрей Дорофеев, 2017


ISBN 978-5-4485-0502-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Дорогие друзья! Данные рассказы на разные темы частью были опубликованы в бумажных журналах или на интернет-порталах, где молодые писатели бьются за право печати, а частью не печатались нигде.


Я буду рад, если вам понравятся эти удивительные зарисовки из жизни или фантастические очерки: ни один из них не был написан просто так, в каждом своя мораль, выстраданная опытом и практикой.


Никакие части данных рассказов не взяты из приватных бесед с другими людьми.


Если вам захочется прислать какой-либо отзыв, пишите мне на электронный адрес thetaunltd@yandex.ru.


Приятного прочтения!

Бесполезное бремя земли

Веселый каток искрился звонким девчоночьим смехом ничуть не меньше, чем отблесками карнавальных фонариков, качающихся под ветром вкруг него.


Андрюша осторожно катил на своих древних «динозаврах», коньках, подаренных отцом на тринадцатилетие, по краю морозного озерца, частью внимания наблюдая, как бы не врезаться в берег, а частью – наблюдая за богиней.


Он знал – её звали Катюша. На своих коньках, тонких и стремительных, словно две игривые серебряные молнии, она кружила по льду, изящный светло-зелёный шарфик развевался на шее, а пшенично-жёлтая толстая коса была уложена на голове аппетитным караваем.


Катюша катила, расставив руки, медленно и грациозно отталкиваясь от январского льда, и была до краёв довольна происходящим. Андрюше надо было сделать что-то, пока она рядом, а то будет поздно.


«Подкачу к ней, а там будь что будет. Авось, мамку не позовёт», – подумал Андрюша и неуклюже пристроился рядом.


– Здравствуй! Я знаю, тебя Катюша зовут!


Катюша с широкой улыбкой посмотрела на него и прямо на ходу подала красную от холода ручку. Андрюша с готовностью дал ей свою, чувствуя, как маленькая ледышка внутри его ладони начинает оттаивать. Улыбка нечаянно, но неуклонно начала растекаться и по его лицу, и вдруг… какой конфуз! Свалился, как куль с мукой, на лёд.


Смущению Андрюши не было конца. Глупец! Разява! Как же теперь Катюша подойдёт к тебе? Румянец, как ему казалось, проявился даже на отмороженном лице.


Но Катюша не укатила от него, смеясь, а встала рядом, наблюдая, чтобы в Андрюшу не врезался на полном ходу какой-нибудь из таких же неуклюжих ездоков.


– Больно?


– Нет, конечно! – признаться, что правое колено пульсирует болью под синими штанами, было бы совсем не мужественно.


– Ты не смущайся, – сказала она ласково, подавая руку, чтобы помочь встать. – Нас же, девочек, кататься на коньках в гимназии учат.


И Андрюша снова почувствовал на шее пудовый гнёт. Катюша, при всём том, что дочерью была купеческой, училась в гимназии, как и другие девочки.

В женской гимназии. Через четыре дороги отсюда. В тридесятом царстве.


Никогда не сможет Андрюша гулять с нею, сидеть рядом на уроке каллиграфии, провожать до дому, катать на лодке. Разве что на катке видеться, или на ярмарке какой. Или у неё же дома.


Андрюша знал про Катюшу многое, потому как была она единственным птенцом гнезда Армановых, а отец Андрюши был у Арманова в подчинении – стряпчим.


Не судьба ему, потомку грязного смерда, гулять пусть и не с дворянской, а пусть и с купеческой дочерью. Вон и сейчас, нянечка бежит к ней, как корова елозя по льду.


– Мне пора! – так же с улыбкой сказала ему Катюша. – До свидания!


Махнула рукой и укатила, не дождавшись ответа и оставив Андрюшу с томлением в сердце. Он стоял на льду, смотрел в её сторону и думал, что она даже не спросила его имени.


Дома Андрюша, сняв мятый картуз, долго смотрел в тусклое зеркало в людской. Выпростал руку с воображаемой саблей.


Хотелось быть сказочным рыцарем, что прискачет к своей принцессе на белом коне, освободит её от драконов, что окружают замок. Тогда принцесса, потупясь, снова протянет свою дрожащую от холода руку к его руке.


Хотелось бы.


Но из зеркала на Андрюшу смотрел не герой, а прямо-таки аника-воин какой-то. Пухлое тельце в засаленном сюртуке, наивное лицо, маленькие глазки и нос картошкой. Где же волевой непреклонный взгляд, где шпага в крепкой руке?


«Почему я уродился такой – непохожий на принца из сказки? Голова два уха, бесполезное бремя земли…»


Андрюша отошёл от зеркала, с досады кинул картуз в угол и пошел в господскую кухню – отвлечься от грустных мыслей порцией хорошей похлебки.


Лето выбралось жаркое. Озерцо близ базарной площади, где зимою был каток, теперь обмелело, заросло ряскою и смердело немилосердно.


Грязные бабки-торговки и мужики, устало утираясь рукавами, выкрикивали зазывы о товаре, но со стороны озерца было видно – неторговый нынче день. Над площадью поднималось марево горячего пульсирующего воздуха, искажавшего квадраты тряпочных навесов над рядами, и все кухарки сидели под низкими закопчёными сводами своих подвалов.


Эти полгода были посвящены Андрюшей лишь богине.


Увидеть Катюшу удалось несколько раз. Один – когда Арманов в своей красной коляске, на пружинах и с половинчатым верхом, выезжал с фамилией на загородное владение.


Катюша в нарядном чепчике с вавилонами, томно потупясь, сидела рядом с маман. Когда, остановившись близ площади, Арманов вышел и скрипя сапогами пошел проведать своего управского чиновника, Катюша посмотрела на площадь, обвела её глазами, на миг остановилась на Андрюше, но продолжала обсервацию, словно и не было его. Узнала ли?


Вдругоряд – на балу, когда она танцевала в лиловом креповом платье с китовым усом. Её визави был паренёк, затянутый в какой-то ужасно неудобный венецианский костюм, серьёзный, но… тоже не бряцающий доспехами рыцарь.


Ещё несколько раз её милый профиль просвечивал сквозь флёр розовых гардин её комнаты, а дальше мысли Андрюши уносили его в заоблачные замки, где воображение дорисовывало остальное.


Не в силах уместиться в скудном умишке батрачьего сына, заоблачные замки материализовывались под неумелой поначалу рукой на бумаге.


Образы выходили из-под облизанного, дрожащего грифеля на разбитом в пух, а потом распластанном листами льняном и пеньковом тряпье.


Профиль и анфас небесной принцессы можно было найти на всём, чём мог писать угольный «мастеровой», и на всём, что мог достать его чумазый хозяин, – на обрывках чертёжной, печатной, обёрточной, пропускной, цедильной и даже сахарной бумаги, на картоне, на папках, на обоях в тёмных углах хозяйских владений.


А маленькая фея, купеческая дочь, и не знала, что её изображения, словно лики святых, хранят дух любви в стенах, где качалась её колыбель.


Отец Андрюши, Порфирий Иванович, нашёл однажды Катюшино изображение, заботливо припрятанное Андрюшей на дне комода, и хмыкнул:


– Что, брат, малюешь? Ну, малюй, малюй. Такая цаца не про нас, чуешь, да? – и помахал неопределённо рукой в воздухе, сплюнув презрительно на пол.


А завидя, что его слова ввели Андрюшу в краску, снисходительно заметил:


– Ну, сын, это ничего, не куксись. Когда отец твой малой был, он тоже писульки девкам строчил. Вырастешь, поумнеешь – тогда пройдет. А так – малюй себе! Только…


Отец подошёл к Андрюше, легонько, небольно взял его за грудки и продышал в лицо ему табачным перегаром:


– Только не вздумай это Арманову и его отпрыску показывать – они тебя не прибьют за это, так я прибью. Понял? Ха – из грязи да в Моцарты! Играй вон берендейками своими лучше.


Он вышел, подбоченясь и продолжая ухмыляться над собственной шуткой, и не услышал, как Андрюша тихо ответил вослед, сжав зубы:


– Я и не стесняюсь… Я горжусь этим, и буду гордиться вечно!


Наутро солнечные лучи осветили каменную лужайку перед фасадом Армановых, обрамлённую кустами сирени и жимолости. Ещё пьяный сторож Тимоха в старом барском тулупе вышел на площадку с холщовым мешком костей для полкана, да так и застыл.


– Матерь Божья, ляпота-то какая! Адамант…


Тимоха прямо протрезвел. Перед ним стоял, как живой, расписанный масляными красками образ маленькой двенадцатилетней барыни. Огромный, в пять шагов. И до того прекрасны и вдохновенны были её черты, настолько проникновен и полон жизни был её нарисованный взгляд, что ещё попахивавшая самогоном слеза пробилась сквозь всю мужскую тимохину суть и закатилась в первую же сухую морщину.


И сразу мысль:


«Как есть, смоет с лица земли-матушки… Уничтожит, изверг, на корню! Да как же – сюда же весь город наш сойдется как к Мекке басурманской, поклоны класть будет».


Но что делать? Укрыть такое благолепие нельзя никак, а доложить надо. И Тимоха, кляня себя, поплёлся будить барина.


Барин же, выйдя на балкон, застыл и долго стоял и молчал, крутя толстым пальцем кудрявую бороду. Задумался, глаза прикрыл.


Потом повернулся и спросил лишь у Тимохи, стоящего позади и держащего шапку в руках:


– Кто автор сего?


Мысль о том, что у этого творения Господа есть сочинитель, не приходила Тимохе в голову. Он растерялся и по-дурацки, трясясь, пожал плечами.


– Найти автора.


В это утро были опрошены все, кто жил на усадьбе, от управляющего до последней прачки, но тщетно. Арманов в гневе уже послал за солдатами, но собственный стряпчий бросился к его ногам ниц, умоляя не казнить, помиловать.


– Это он, дьявол, духом чую, он, змий ползучий… Говорил ему я намеднись – не гневи Бога, побойся дьявола! Сын это мой, это он малюет на бумазеях непотребства…


Арманов сжал губы и властно повел рукой:


– Привести сына Порфиркина сюда – и чтоб до полудня стоял он передо мной невредимый, – произнес Арманов чётко, а потом оглянулся на всё ещё валяющегося ниц Порфирия Ивановича.


– А этого, сумеска неприкаянного… – купец с презрением оглядел исподлобья стряпчего и проговорил, выделяя каждое слово. – Плетьми бить за хамство к чаду своему даровитому!


И смягчился:


– Но так, чтоб ходить мог вечор.


Андрюшку искали всем домом тот день и назавтра, но тщетно – парнишка сгинул, даже духу не осталось. Арманов начинал впадать в благородный гнев и пороть челядь налево и направо, но тут парнишку доставили полицаи на службе купца.


Андрюша стоял, опустив голову, а по его лицу, с прилизанных тёплым летним дождем волос, текли струи воды. Он молчал.


Полицай многозначительно намекнул Арманову, вышедшему в горницу:


– Ох и бес его попутал… Нашли под самим Можайском, загибался совсем. Трудна служба наша, сударь и благодатель наш!


Получил царскую ассигнацию и исчез, попятившись задом в двери.


Арманов стоял перед Андрюшей и смотрел на него.


– Отвечай, недоросль, вран крылатый – ты ли намалевал сие искусство пред моим оконцем? – сверху вниз спросил Арманов. Андрюша, выглядевший мышкой на фоне медведя-купца, немало убоявшись дать ответ, покивал.


Арманов постоял, постоял, задумчиво скребя бороду, а потом незлобно и вроде даже с теплотой пробурчал:


– Возьмите его, подстригите, помойте, накормите. Одежду дайте, что ли. Потом ко мне.


Так на службе у купца появился живописец – маленький, скромный, тринадцати лет от роду отрок Андрей.


Отцу строго было наказано к сыну и пальцем не прикасаться, самому живописцу – продолжать посещать гимназию, не малевать ни в каком другом доме али собрании, посещать курсы госпожи Болотиной по живописи, куда записал его Арманов. И самое главное – ублажать взор фамилии купеческой приятными эскизами да натюрмортами.


Наевшись буженины до отвала, накормив всех домочадцев французскими круассанами, измозолив слух заезжими скрипачами и пиитами, Арманов почувствовал наступление момента, когда его начинало сташнивать духовным и благонравным. Сытый желудок и благородная истома так и предрасполагали к меценатству, философским беседам и другому услаждению внутреннего естества.


Не давала купцу покоя слава достославной фамилии Медичи да Третьякова Павла Михайловича, коего государь назвал почетным московским гражданином за дары его картинные.


И кто ж мог подумать, что на дворе его собственном зарыт в свином хлеву настоящий яхонт. А уж он навидался этих писак, стоящих перед его вратами. Они – грязь. Но этот…


Если Арманов стоял перед образом собственной дочери, кою он лицезрит каждый божий день, и не мог отвести восхищённого взгляда, то весь свет в завидках соберётся увидеть сие зрелище.


И надо же так подгадать, что самая крепкая цепь, что удержит златошёрстного пса у кормушки – это того же пшеничного золота коса, коса его собственной дочери! Конечно, никакой речи о их совокупных прогулках под луной не идет… Не для грязного батрака, у коего волосы из носу торчат, он растил свою былиночку, и не в руки Порфиркиного отродья уйдет приданое – кружево и парча из Парижу, слоновый бивень из далекой Ост-Индии.


Но нельзя сразу отбирать эту бредовую мечту у отрока – уйдёт по малодушию или с обиды, али порежет себя по недомыслию. Надобно бы посулить балясы с Катюшей да каравай медовый – а там пусть картины пишет да во славу благодетеля великого и мецената Арманова Петра Алексеича. У него же, у сына Порфиркина, голова с короб, а ума с орех.


Но подойдет ближе к ней – собак спущу. И Катерину предупредить надо, чтобы гляделки протирать о себя позволяла, а заскорузлыми руками мацать – ни-ни. Ну да Катя девочка умная, в гимназиях учёная, она знает, кто ей пара.


И Арманов вальяжно пошагал в кабинет, восстанавливая и дополняя воображаемым княжеским происхождением схему своего фамильного древа, кое настойчиво требовало быть изображённым этим маленьким докой малярной кисти.


Катюша возлежала на мягкой, покрытой пурпурной бархатной тканиной софе. Богато вышитое золотыми полосками красное платье вольными складками ниспадало с её ножек. Тугой пояс с кисеёй безжалостно стягивал её, и так осиную, детскую талию, а голову, увенчанную неизменной толстой косой, украшала диадема с самоцветами от Фаберже. В руке девочка расслабленно держала красное наливное яблоко.


Андрюша, переминаясь с ноги на ногу, стоял возле приготовленного ему мольберта. Здесь было всё, что ему нужно – вода для промывания кистей, множество кистей конского волоса, палитры с красками, графиты.


Он уже минуту стоял, смотрел на свою фею, и не знал, куда в смущении деть руки. Он не знал, что делать. От маленькой даровитости ожидалось, что кисть взлетит и отобразит духом таланта точёный абрис лица, но… Рука была как чужая.


Андрюша собрался и как тогда, на катке, произнёс, запинаясь:


– Здравствуй! Помнишь, мы на катке встречались.


– Здравствуй… – тоже несколько замешавшись ответила Катюша, подумала и со смущённой улыбкой спросила:


– А можно мне встать?


Андрюша оторопел – кто он такой, чтобы богиня спрашивала его о снисхождении? А сам почему-то серьёзным шёпотом ответил, приложив ребро ладони к губам:


– Не знаю…


И вдруг оба тихонько засмеялись, приложив ладошки ко ртам.


Катюша птичкой соскочила с софы и откусила яблоко.


– Конечно, помню! Ты тогда на лёд свалился!


– Ну да! – Андрюша легко согласился, внутри уже не гнездилась липовая мужественность, – Свалился!


– Хочешь яблоко откусить? Когда ты будешь меня с ним рисовать, откусанное место можно будет спрятать в ладони.


Андрюша вежливо отказался, но душа его ликовала – Катюша говорила с ним, как с равным! Как будто он и не холоп барский вовсе.


– А можешь ли ты для картины распустить волосы, чтобы они потоком горным бежали, водопадом сверкающим лились из-под короны твоей?


Катюша снова улыбнулась:


– Нет уж! Маменька сказала – когда будешь большой барышней и встретишь своего избранника – тогда покажи ему всю свою красу русскую, а до того – скромна будь и сдержанна!


Но сразу же посерьёзнела.


– Ты не знаешь. Папенька посадил тебя работать со мной, потому что считает, что ты в меня влюбился и останешься работать на него, пока я буду привлекать тебя. Если ты перестанешь писать ему картины, он запретит тебе меня видеть.


Кисть чуть не выпала из руки Андрюши. Он смотрел на фею, а язык словно одеревенел – стал сухим и неповоротливым.


– А ты правда… – Катюша приопустила голову, – влюбился в меня?


И тут Андрюша совсем не по-героически заревел – слёзы так и брызнули из глаз. Сорвался с места, вылетел в дверь, чуть не опрокинув ошалевшую няню в переднике, и исчез.


Катюша, чуя свою вину, кинулась следом. Где же он? Она обеспокоенно пробежала по помещениям дома. В пристройке для прислуги его не было, в кухне не было, в кабинет отца и сама побоялась бы заходить. Она уже было устало села на пуф и приготовилась плакать, но подошедшая няня тихо и многозначительно ткнула пальцем на дворницкий чулан недалече от парадного входа.


Катюша приоткрыла дверь и вошла в полутёмное помещение, где по углам валялись ржавые вилы и пылилась жестяная утварь на полках. Андрюша лежал лицом вниз на куче льняной дратвы и тихо вздрагивал.


Катя подошла и, тихонько подобрав подол, присела на корточках рядом. Протянула руку, ничего не говоря, но отдернула.


Над её головкою, всё ещё в сверкающей диадеме, висела с обоих сторон черная, угрожающая масса. Справа – мысли о наставлениях отца, грозящего пальцем и упреждающего о грехе панибратского отношения к холопам. Слева же – она сама, спрашивающая мальчика о самом сокровенном и ранимом в его жизни, оскорбившая его тайное чувство.


Катюша встряхнула головой и, всё же протянув руку, погладила Андрюшу по голове, проговорила тихо:


– Извини меня, пожалуйста. Я глупая, я совсем не то сказала…


Не зная, какие слова ещё найти, она опять легонько погладила его кудри.


Андрюша повернулся. Он не плакал, но на лице были грязные дорожки, бегущие от глаз к уголкам рта.


– Ничего страшного, – сказал он спокойно, словно сам себе, – ничего страшного.


А потом встал, отряхнулся и глянул на Катюшу:


– Я буду всё равно рисовать тебя. Не потому что меня выгонят.


И улыбнулся:


– Я ведь всё равно не рыцарь, да? Я ведь даже саблю никогда не держал. У меня ведь нет коня. Есть только вот это. Разве смогу я стать героем?


В чулан из приоткрытой двери проникал колеблющимся потоком жёлтый лучик света, вмещавший в себя бешеную кутерьму пылинок, и Катюша увидала, что в руке Андрюша продолжает судорожно держать кисть.


Катюша не нашлась, что ответить, улыбнулась только заговорщицки и шёпотом сказала:


– Не знаю…


И снова тихий ангел улыбки пощекотал детские сердца своим трепещущим крылом.


Андрюша и Катя юркими мышками побежали вверх, где была мастерская, уповая на то, что папенька не заметил их недолгого отсутствия.


– Садись! – крикнул Андрюша со стучащим в нетерпении сердцем, пытавшимся словно опередить своего счастливого обладателя. Рука сама схватила палитру.


Катюша в пылу игры запрыгала, подбежала к софе, но не села как ранее, а задорно перевесилась через софу, закинула ноги на спинку и свесила голову вниз. Глаза её озорно блестели, розовые губки приоткрылись, испаряя свежее волнующее дыхание.


– Не двигайся! – выдохнул вдруг Андрюша, – Не двигайся! Христом Богом тебя молю! Я буду рисовать тебя так!


Катюша застыла, и первые беглые мазки, словно поцелуи, лёгким перышком легли на отбеленный холст.


Арманов, когда увидел сие «патлами вниз» произведение, сжал кулаки и приказал пороть «художника от слова худо» плетьми за напрасную трату киновари и охры.


Катюша, вцепившись в папенькины штаны, в рыданиях неутешных повисла на них и упрашивала папеньку «смилосердиться и простить окаянного по недоумению холопьему». Упрашивала, пока не обмочила шелковые отцовские штаны слезами и не выпросила прощенье. Маман стояла рядом и неодобрительно выговаривала – мол, не твоё дело беспокоиться об отцовской прислуге, но на этот раз Катюша и внимания на неё не обратила.


Раздражённый, Арманов проворчал готовить коляску – ехать в собрание на аукцион. Пнул жестяной обод колеса, сел на скрипнувшее сиденье, кинул злополучный холст в угол коляски, словно тряпицу, и ткнул ямщика – ехай, мол. Слова не сказал.


Обещал он на прошлой неделе в ломберном клубе, что чудо принесёт в собрание – изумительной красоты картину кровиночки своей. Обхвастался всем неумеренно, что на коште у него – второй Буонаротти. Лафита выпил с лишком, видать. А теперь приходится краснеть уже без благородного напитка.


Вошёл в собрание, там – как всегда накурено, хоть топор вешай. Подошел к распорядителю аукциона и попросил снять лот. Но аукционист и ухом не повел:


– Выкладывай, – говорит, – что есть, ставь рубль. А снять не позволю – регламент.


Арманов чуть не плюнул с досады. Завтра же – подумал – отродье сучье со двора вымету, пусть идёт писульки свои на заборах фабричных малюет. Завтра же!


Аукцион начался. Чайный сервиз на 77 персон выкупили за триста рублёв, белая шкура полярного медведя ушла за пятьдесят.


Служка вынес холст на пюпитр, что стоял у сцены, и отошёл.


Аукционист усмехнулся и объявил:


– Лот четыре-семьдесят. Картина девочки, масло. Художник (аукционист почесал моноклем нос и решил вдруг пожалеть Арманова)… незвестен, но возрасту ему тринадцать годов будет. Цена – рубль. Кто больше?


В зале послышалось несколько смешков.


Мимо портрета прошло двое ростовщиков в фраках с рыбьими хвостами и в моноклях – рыбьих глазах. Бросив один взгляд на портрет, они более не удостоили его вниманием.


Из зала вышел Турчанинов, смотритель городской галереи, наклонился к картине и покрутил у носа лорнет.


Отошёл, остановился вдруг в сомнении, оглянулся и подошёл снова. Посмотрел, вытер платком нос, убрал его и снова начал вглядываться в Катюшин образ.


Увидел несколько пропущенных мазков краски, просвечивающий холст, с уверенностью развернулся, отошёл на шаг… и снова остановился как вкопанный. Развернулся и снова впялился в картину.


– Рубль. Кто больше? – решил заученно напомнить ему аукционист, но тот только поднял руку и продолжил смотреть на картину. Потом поднял глаза и произнес:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4