Тени «Шарль де Мона»

– Она моя жена, – желваки заиграли на лице Рихарда Гюлена.

На этом моменте я переключил внимание на Хита – его взгляд стал холодным и изучающим, будто он только что увидел какую-то трещину в браваде Рихарда.

– Месье Гюлен, – начал Веслер, и его голос прозвучал на удивление мягко. – Нелегко, наверное, когда супруга работает в том же театре. Особенно с таким… опытным партнером, как месье Сорель. Не возникало ли у вас разногласий на этой почве?

Вопрос был задан так аккуратно, что Гюлен растерялся. Он скорее ждал нападения, а получил подобие сочувствия.

– Нет, – отрезал акробат, но его голос потерял прежнюю уверенность. – Я доверяю своей жене.

– Конечно, конечно, – тут же подхватил Дамиен, делая вид, что записывает что-то в свой блокнот. – Просто это странно… Со стороны. Молодая, талантливая актриса и мэтр, который наверняка питал особую слабость к таким прекрасным девушкам. В этом я могу вас понять, даже слухи бывают неприятны. А вы человек горячий, судя по истории с прошлым режиссером.

Рихард молчал. Его взгляд уперся в пол, челюсть напряглась, а лицо постепенно начинало заливаться краской.

– Слухи, – наконец произнес он глухо, – это удел бездельников. Они не имеют отношения к реальности.

– Вы правы, – вежливо согласился Хит, делая шаг в сторону, чтобы лучше видеть реакцию актера. – И все же реальность такова, что ваша жена и месье Сорель проводили вместе очень много времени. Я видел афиши – они постоянно были вместе в главных ролях. И это не считая репетиций, болтовни в гримерках. Все это неизбежно рождает вопросы. Даже у самого уверенного мужа.

Именно в этот момент я увидел, как контроль актера начал трещать. Небольшая мышца под глазом Гюлена задергалась, говоря о капитуляции его нервной системы.

– Вы все переворачиваете с ног на голову! – выпалил он. – Мы с Амелией практически не разлучаемся. Даже вчера мы провели вместе весь день – с утра и до самого выхода на сцену.

И тут я вспомнил слова старушки у харчевни, как она выкрикнула про “ссору с угрозами от турка”. Мой голос прозвучал в тишине удивительно ровно, чего я и сам не ожидал:

– Если слухи вас не интересуют, месье Гюлен, и вы так уверены в жене… то почему вы устроили сцену с угрозами Сорелю прямо на площади у театра?

Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Все присутствующие повернулись ко мне. На лицах Дамиена и Хита можно было прочитать явное одобрение. Но самым красноречивым было лицо акробата. Округлившиеся глаза Рихарда не выражали ничего кроме нецензурной брани. Актер высказал что-то невнятное, а затем взорвался:

– Так вы уже все разузнали, да?! Ну хорошо! Да, я ему угрожал. Я сказал, что сверну ему шею, если он еще раз посмотрит в сторону Амелии! И я бы сделал это!

Он тяжело дышал, его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели.

– Но я его не убивал, – выдохнул Гюлен. – Не потому что не смог. А потому что… потому что Амелия убедила меня, что ничего не было. И я ей поверил. Вы довольны?

Больше вопросов не последовало. Спрашивать было нечего – Рихард выдал все, что у него было: свою слабость, унизительную уязвимость и алиби, которое целиком и полностью зависело от его жены. Гюлен не смотрел на нас. Он сидел на полу, сгорбившись, рассматривая свои кулаки так внимательно, будто видел их впервые. И Дамиен, в подтверждение того, что больше здесь ловить нечего, резким жестом указал нам на выход.

Дверь закрылась, отсекая запах духов. Но чувство, которое я вынес из этой гримерки, было липким и тяжелым. Это была не ясность, а ее полная противоположность. Рихард Гюлен был идеальным подозреваемым – со своим мотивом и темпераментом. Он был так очевиден, что это пугало. Но кто знает: до чего в действительности может довести человека такая поглощающая ревность?

Глава 7. Брошь и слезы

В поисках подтверждения или опровержения слов Гюлена мы направились прямиком к его жене – Амелии Маре. Гримерка актрисы встретила нас тем же запахом духов, который витал у турецкого акробата. Только здесь этот аромат был сконцентрирован в большем объеме. Комната оказалась небольшой, но очень ухоженной. В каждой детали можно было заметить трепетное отношение Амелии к театру. Даже стены, по всей видимости, периодически подкрашивали. Я осмотрел несколько аккуратно развешанных афиш с упоминанием актрисы, а затем сел на стул рядом с Хитом. Жена Рихарда расположилась возле туалетного столика, вопрошающе смотря на нас.

– Мадам Гюлен, вы были близки с Гаспаром Сорелем? – спросил Дюваль, рассматривая гримерку.

– Мы могли быть очень близки на сцене, – слегка отрешенным голосом ответила Амелия, – а в реальной жизни я скорее могла бы назвать месье Сореля наставником.

– Кажется, ваш муж иного мнения.

– Мой муж довольно часто придерживается собственного мнения. Но все же это не делает его мысли единственно верными.

Я почти незаметно кивнул, как бы соглашаясь с этой репликой актрисы.

– Мадам, подскажите, – аккуратно вмешался Веслер, – почему на всех афишах вы представлены как Амелия Маре, а не Амелия Гюлен?

После этого вопроса в глазах Амелии появилась едва уловимая грусть. Хотя ее лицо, с очень мягкими чертами, выражало абсолютное спокойствие. И волосы, убранные в пучок, как будто еще больше молодили и без того юную девушку.

– Знаете, – начала Амелия, – мои родители… питают к туркам стойкую неприязнь. Скажем так, считают Рихарда человеком не их круга. Когда мы поженились, это обернулось жутким скандалом.

Я неожиданно закашлялся – от сухого воздуха или от напряжения – и все трое на мгновение перевели на меня взгляд.

– Прошу прощения, – пробормотал я. – Пересохло в горле. Продолжайте.

– В общем, маман не пережила бы фамилию Гюлен на афишах, – Амелия вздохнула. – Лично для меня это не имеет никакого значения.

– Ваш супруг конфликтовал с Гаспаром? – не отступал Дюваль.

– У них бывали разногласия, – голос девушки дрогнул. – Рихард человек… страстный. Он как натянутая струна. Он может вспыхнуть, если я говорю с другим мужчиной дольше обычного. Прошу вас, не судите его слишком строго. Мой супруг может много говорить, но потом ходит весь день с опущенными глазами, словно провинившийся ребенок. Таков его характер. Он вырос в мире, где все добывается с боем, и очень боится потерять то немногое, что имеет.

“Странно, – подумал я, слушая ее. – Она описывает его почти с той нежностью, как мать свое вспыльчивое дитя. Но в ее словах нет страха. Есть усталое принятие и вера в свою силу над ним”.

Амелия вздохнула и посмотрела на туалетный столик. На нем стояли новые духи, довольно дорогие, насколько я могу судить.

– Вы не разлучались с мужем в день убийства? – достав сигарету, спросил Хит.

– Мы провели вместе весь день, – уверенно произнесла актриса. – От завтрака и до самого выхода на сцену. До премьеры у меня была индивидуальная репетиция с Лебланшем на старой сцене. Рихард… он пришел со мной. Он сидел в партере и наблюдал за моей работой со стороны. И я бы точно заметила, если бы он куда-то отлучился!

Амелия говорила это все очень четко. Будто много раз до этого репетировала свой монолог. Хотя я, конечно, могу понять ее настойчивость. Все же речь идет о ее собственном муже.

– Может, вы подозреваете кого-то из труппы, мадемуазель Маре? – продолжил Веслер.

– Я никого не подозреваю. Более того, я считаю все происходящее бессмысленным. Гаспар мертв, и его невозможно вернуть назад. Мне очень жаль его жену и детей.

– Вы не хотите, чтобы убийца был найден? – затушив сигарету, спросил Дамиен.

– Что вы, месье, – Амелия опустила глаза, как будто пытаясь скрыть их от нас. – Убийца должен ответить перед законом, но лично я не могу размышлять обо всем этом сейчас.

В этот момент в гримерку постучал один из жандармов, у него были какие-то новости для Дюваля. Когда агент сюрте вышел, комната на несколько минут погрузилась в молчание.

Я попытался завязать разговор хотя бы на нейтральную тему, чтобы разрядить обстановку. Мой взгляд упал на туалетный столик.

– Мадам, у вас очень красивая брошь, – сказал я, указывая глазами на изящную вещицу, лежавшую рядом со шкатулкой для бижутерии. – Это изумруды?

Амелия слегка оживилась, будто вопрос о чем-то отстраненном стал для нее желанной передышкой.

– Благодарю вас, месье. Не знаю точно, изумруды ли это, но оправа кажется старинной. Если быть честной, то эта брошь не принадлежит мне. Я ее… скорее, нашла.

– Где именно? – раздался голос Хита.

– В костюмерной, за старым ящиком, где-то год назад, – девушка пожала узкими плечами. – Я пыталась найти хозяина этой вещицы, но все было тщетно. Наверняка эта брошь принадлежала одной из прежних примадонн. По крайней мере, так я подумала. Теперь храню это украшение как талисман.

– Можно взглянуть? – попросил Веслер почти бесстрастным тоном.

Амелия кивнула. Хит взял брошь, и его пальцы, привыкшие оценивать вес и баланс разных вещей по всему миру, на мгновение замерли.

– Тяжеловата для бижутерии, – пробормотал он себе под нос и поднес брошь к свету. – Любопытно… Здесь есть инициалы. Они почти стерлись, но при хорошем освещении видны довольно отчетливо. “Х.Б.”.

– “Х.Б.”… – актриса нахмурила лоб. – В театре нет никого с такими инициалами, насколько я знаю. Теперь уже не разберешься, ведь в театре столько вещей переходят из рук в руки.

Хит мягко кивнул, соглашаясь с рассуждениями девушки, и аккуратно положил вещицу на место. Но вот в его зеленых глазах промелькнула какая-то цепкая искорка.

– Вернемся, пожалуй, к месье Сорелю, – Веслер вернул разговор в нужное русло. – Каким человеком он вам запомнился?

Амелия еще раз взглянула на брошь, а затем обернулась к Хиту.

– Он был прекрасным наставником, нашим с Матье “театральным отцом”. К нам всегда было особое отношение, думаю, он видел в нас актерский потенциал. К тому же, он очень семейный человек. Хотя был один момент… – Маре замялась, будто боясь продолжить.

Хит оживился, он не хотел упускать ни одну вещь, способную помочь нам в расследовании.

– Продолжайте, мадам, любая деталь может быть важна.

– Однажды я невольно подслушала, как Гаспар говорил с кем-то. Это была женщина, – актриса смутилась от собственных слов. – Если честно, то я не видела ее своими глазами, даже голоса не слышала. Месье Сорель сказал что-то вроде: “Ты всегда будешь в моем сердце, Анна”.

– Анна? – уточнил я.

– Да, это все, что я слышала. Но в нашем театре нет никого с таким именем, а жену Гаспара зовут Мари… В общем, я не знаю, что думать об этом.

– Спасибо вам, Амелия, – Веслер смотрел на девушку с искренней благодарностью. – Думаю, что у нас больше нет вопросов на данный момент.

Когда мадам Гюлен прощалась с нами, ее глаза немного покраснели. Думаю, что это была скорбь. Гаспар Сорель был потрясающим актером, но помимо этого он успел остаться в сердцах многих людей, причем довольно важной фигурой.

Мы вошли в коридор. Я уже собирался что-то сказать Хиту, когда увидел Дамиена, медленно шагающего нам навстречу. Лицо агента сюрте было озабоченным, но в глазах горел знакомый огонек.

– Узнали что-то интересное? – сразу спросил Дюваль, останавливаясь перед нами.

– Возможно, – размеренно ответил Хит. – У Сореля была некая Анна.

– Анна? – Дюваль нахмурился и машинально потянулся к внутреннему карману пиджака, где хранился его блокнот. – Такого имени нет ни в списках труппы, ни среди известных знакомых. Вы уверены?

– Уверена была Амелия Маре, – вступил я. – Она подслушала, как Гаспар Сорель произносил это имя.

– Черт, – тихо выругался Дюваль. – Надо будет с этим разобраться.

Он выдержал паузу, переводя взгляд с Веслера на меня и обратно, словно оценивая, готовы ли мы к тому, что он скажет дальше.

– У меня тоже есть новости для вас, господа, – заговорчески произнес Дюваль. – Одна из них заключается в том, что на орудии убийства обнаружили следы масляной краски. А вторая еще интереснее: жизнь Гаспара Сореля была застрахована на семьдесят пять тысяч франков. В случае насильственной смерти.

– Намекаешь на причастность наследников, Дамиен? – я перевел взгляд на него.

– Такую возможность точно нельзя исключать. Сумма, мягко говоря, немаленькая.

– С этим мы тоже разберемся, – уверенно ответил Веслер. – Кто у нас следующий на очереди?

– Лили Эттвуд, в конце коридора, – Дюваль устало вздохнул.

Глава 8. Прекрасная Лилия

Лили Эттвуд оказалась статной женщиной около пятидесяти с небольшим лет. Ее волнистые светлые волосы, аккуратно лежащие на плечах, очень эффектно подчеркивали зеленые глаза. Я знал Эттвуд по ролям в “Шарль де Моне”, ее можно было считать звездой театра наравне с Гаспаром (хотя, насколько я помнил, она проработала там немного меньше).

Актриса вальяжно сидела в кресле, держа в руках черный мундштук с небольшой трещиной. На данный момент, оценивая по внешнему виду, это был самый спокойный человек из тех, с кем мы вели беседы.

– Мы так и будем сидеть в полной тишине, играя в гляделки? – слегка хриплым голосом сказала Лили.

– Просим прощения, мадам, мы просто увлеклись изучением вашей гримерки, – поспешно ответил я, – особенно эта деталь…

Я уставился на чучело ворона, которое было расположено на шкафу. Хит и Дамиен тоже были заворожены обстановкой. Гримерка Лили Эттвуд была обклеена самыми разными веерами. Десятками вееров. Они висели на стенах, лежали на полках, торчали из старых фарфоровых ваз. Здесь были изящные перламутровые, черные кружевные, грубоватые бутафорские из крашеного картона. Их было очень много…