Тени «Шарль де Мона»

Если вы читаете мои записи, то советую вам выбирать знакомых с более приземленными увлечениями. На свежем воздухе картинка понемногу начала складываться у меня в голове: один из актеров вонзает в Гаспара бутафорский нож, отчего Сорель тут же падает замертво…

– Это наверняка был несчастный случай, бутафорский нож по ошибке заменили настоящим, – начал размышлять я, постепенно приходя в чувства.

– Конечно, Говард. Это весьма распространенная ошибка – заменить искусственный нож настоящим. Ты действительно веришь в то, что такое может произойти по случайности? Лично я – не верю! Поэтому и выдвигаю свою теорию о возможном убийстве. Если мы “пролезем” в это дело, то сможем убедиться в правоте одного из нас, к тому же…

Я все еще не мог поверить в то, что Сорель мертв. Для Хита он был обычным актером одного спектакля, но для меня – важной фигурой из воспоминаний о прошлом. Веслер хотел поиграть в сыщика, но мне совсем этого не хотелось.

– Нет, – я резко прервал монолог Хита.

– Нет? Почему?

– Потому что это не шутки, это не старые бумаги из архивов. Человек мертв, возможно, убит. Всеми этими вопросами займутся профессионалы.

– Ты находишься в состоянии шока, давай вернемся к этому разговору позже, – устало произнес Веслер.

– Не могу больше находиться в этом месте.

После этих слов мы оставили тему произошедшего в “Шарль де Моне”. Практически всю дорогу до отеля мы провели в тишине, я даже подумал, что Хит успокоился и оставил свою глупую затею. Но все быстро изменилось, когда мы вошли в его номер под предлогом вечернего “чая”.

Был уже поздний вечер, с улицы доносился скрип трамвая. Я расположился в кресле напротив стола из резного дерева. Хит курил у окна, ожидая метрдотеля. Через пару минут в дверь постучали.

– Месье Веслер, – сухо произнес вошедший мужчина.

– Мы вас заждались! – Хит с театральным вздохом плюхнулся в кресло и указал на меня, – Мой друг сегодня пережил настоящий ужас. Ему требуется… Утешение. И немного храбрости.

– Двойной кальвадос для вашего друга и Шато Латур 1897 года для вас, месье Веслер? – метрдотель был уверен в своих словах.

Хит одобрительно кивнул мужчине, а через пятнадцать минут перед нами уже стоял поднос со всем необходимым. Кальвадос растекся под кожей приятной волной, расположив к разговору. Хит к своему бокалу так и не притронулся.

– Говард, мы должны вернуться к разговору о “Шарль де Моне”, – начал Веслер достаточно серьезным голосом.

– Я уже все сказал, друг мой, это не наше дело.

– Забудь на минуту про “наше дело”. Подумай. Кто-то из присутствующих в зале точно знал, что нож окажется не бутафорским, а настоящим. И этот “кто-то” наблюдал за тем, как мы все аплодируем спланированному убийству. К тому же, Гаспар Сорель – это ведь не просто актер. Это голос из твоего детства, фон к воспоминаниям о близких, о тех самых театральных вечерах. Мы должны хотя бы попытаться узнать правду и восстановить справедливость.

Эти слова попали в цель. Впервые за вечер я был в том расположении духа, когда люди вообще способны рассуждать об убийствах. Теплая волна кальвадоса заглушала леденящий ужас, и в мою голову закралась опасная, почти юношеская азартность. Хит прав – это был не случайный человек. Это был Гаспар Сорель. Мама так восхищалась им… Она бы никогда не простила мне, если бы я, будучи так близко, прошел мимо. Скорее всего, единственным препятствием был страх. Не страх смерти на сцене – а страх собственной незначительности, боязнь провести всю жизнь, перекладывая бумаги, в то время как настоящая драма разыгрывается в двух шагах.

– Да уж, кальвадос толкает на подвиги, – начал я свою мысль. – Даже если мы захотим в этом разобраться, то без показаний свидетелей и осмотра места преступления – все лишь пустой звук.

Хит явно оживился после этих слов, вцепившись в кресло:

– Мы будем говорить со свидетелями! Завтра утром мы отправимся в “Шарль де Мон”, присоединимся к расследованию и все узнаем.

– И это ты еще не притронулся к выпивке… – “Боже, что я говорю”, пронеслось у меня в голове, но было уже поздно. – Черт с тобой, я в деле! Тем более наш поход, скорее всего, провалится в самом начале.

Через некоторое время наш диалог вильнул в другую сторону, я начал чувствовать ужасную усталость. Голос Хита постепенно угасал для меня, а его образ смешался с сигаретным дымом. Последнее, что я запомнил в тот день – прохладную кожу кресла под щекой.

Утром я проснулся в своем номере. Голова ужасно раскалывалась, как будто вчера я впервые в жизни выпил. В дверь начали настойчиво барабанить. На пороге, естественно, стоял полностью собранный Веслер.

– Месье Анцер, вы все еще не одеты для выхода? Я всегда отмечал, что вам нельзя пить…

– Ты сам предложил мне выпивку!

– Это уже не так важно, Говард, – Хит вальяжно вошел в комнату, – собирайся, иначе мы опоздаем.

Добраться до театра мы решили пешком – через квартал ткачей. Естественно, люди уже вовсю обсуждали смерть Сореля. Мы остановились, чтобы покурить. Очень удачно, что именно в этот момент мы услышали разговор у одной харчевни.

– Слыхал, мусье? – вытирая руки о фартук, проговорил повар. – Вчера в театре актера прирезали, зритель выбежал с ножом прямо на сцену.

– Какая чушь! – возмутился его собеседник. – Это был вовсе не нож, а бритва, к тому же, он убил себя сам.

В их разговор вмешалась пожилая женщина:

– Вы оба те еще сказочники. Я прекрасно знаю, что Сореля убил один из актеров, турок этот. Лично слышала их ссору с угрозами, прямо на площади около “де Мона”, зуб даю!

Мы с Хитом переглянулись. Для меня этот лепет был просто нелепой болтовней. Для Веслера – какими-то строчками в блокноте.

– Запомни историю про “турка”, она звучит интересно, – пробормотал он, делая последнюю затяжку. – Порой в народном фольклоре можно найти правду.

Он не стал развивать эту мысль, отшвырнул окурок и тронулся с места. Мне оставалось лишь следовать за ним, чувствуя, как утренний променад превращается в сбор сомнительных улик.

Проходить по тем же улочкам, что и вчера, было довольно странно. Как сильно может измениться положение вещей всего за один день. Еще вчера мы шли в театр, желая увидеть захватывающий перформанс. Кто же знал, что представление обернется похоронами?

– На трезвую голову я ощущаю всю бредовость этой идеи, – я решил начать диалог, чтобы отвлечься от своих мыслей. – Каким образом мы попадем в театр? Кто вообще может допустить нас к расследованию?

– Ты прав, Говард. Это кажется невозможным. Но обычно удача благоволит не тем, кто стучится в парадную дверь.

Спорить с ним я не стал. В его тоне звучала та же непоколебимая уверенность, что и шесть лет назад на лестнице, когда он заявил, что лекция отменилась. И в тот раз он оказался прав.

Однако в то же время в моей голове появлялось все больше и больше сомнений. Почему произошедшее так сильно волнует моего друга? Для меня месье Сорель был частью воспоминаний о детстве, а для Хита – обычным актером. Конечно, дело могло быть в обычной жажде приключений, но слишком уж рьяно Веслер рвался в “Шарль де Мон”. Очевидно, были вещи, которыми он не хотел со мной делиться. Для расспросов момент был не самый подходящий, поэтому я решил оставить этот разговор до лучших времен.

Через пятнадцать минут мы уже подошли к театру. От вчерашнего хаоса не осталось и следа – здание перекрыли какими-то деревянными ящиками, обмотанными красной лентой. Людей вокруг можно было пересчитать по пальцам: несколько зевак, мельтешащие журналисты и жандармы у входа.

– Всех уже разогнали, – устало произнес один из журналистов, будто прочитав мои мысли. – Приехал кто-то важный из Парижа, вот и подчистили улицу.

– Из Парижа? – Хит заметно оживился. – Неужели сюрте?

– Да черт его знает, – незнакомец помахал какой-то бумагой, – а у меня, между прочим, спецпропуск от комиссариата, недешево обошлось. Теперь в любом случае не пропустят.

Я был очень удивлен, когда Веслер начал любезно общаться с журналистом, вместо попыток пройти в театр. Их разговор продлился около десяти минут и ужасно меня утомил. Я отошел от них поближе к фасаду. “Шарль де Мон” стоит здесь неприступно уже шестьдесят лет, оставаясь безупречным благодаря величественной архитектуре. Можно было отметить только один изъян – копоть на балконе напоминала о пожаре, случившемся в прошлом году. Во всем остальном он оставался прежним. Лично я не застал его былых времен, но доверял рассказам родителей.

– Говард, идем! – Хит выдернул меня из воспоминаний. – Теперь мы можем пробраться внутрь.

Веслер размахивал перед моим лицом тем самым спецпропуском журналиста.

– Хит! Ты купил эту бумагу? Как адвокат заявляю тебе, что это абсолютно незаконно.

– Боже, конечно нет, я просто украл ее.

В голове возникло большое количество нецензурной брани, но я не успел ее высказать. Хит схватил меня за рукав и потащил прямо к жандарму у входа. Я пытался вырваться, но хватка Веслера была железной.

Высокий мужчина в синей шинели стоял словно каменный истукан. На вид ему было около сорока лет, хотя неопрятные усы добавляли возраста. Когда мы подошли к нему, он сощурился, будто в чем-то нас подозревает.

– Тут вам делать нечего, господа, – растянул свое высказывание жандарм, – вход для посторонних закрыт.

– Месье, мы журналисты из лионской газеты, у нас есть бумага! – Хит сделал вид, что шарится по карманам в ее поисках. – Вот, посмотрите.

Усач лениво рассматривал пропуск, даже не забирая его из рук Веслера. Прочтение написанного заняло у него около трех минут, а затем он сказал:

– Не знаю, кто подписал вам это, – мужчина выделил последнее слово, – но даже так вы не пройдете. Внутри человек из Парижа, он не потерпит журналистов.

Это был полный провал. По крайней мере, я так думал. Пока мы пытались попасть в “Шарль де Мон”, на площади снова скопились журналисты. В Лионе давно не случалось ничего экстраординарного, поэтому каждый хотел отломить себе кусочек трагедии.

– Очень жаль, месье, – Хит обернулся к толпе и начал кричать, размахивая пропуском. – Агент сюрте покрывает убийцу, кто хочет сенсацию!?

После этих слов огромный жандарм схватил нас за шкирки и затащил внутрь. Я успел вспомнить все молитвы, которым в детстве меня учила мама. Прямо сейчас, из-за помешательства моего друга, мы оба отправимся в тюрьму, и я распрощаюсь со своей работой. И что на это скажет отец? Дверь захлопнулась прямо перед моим носом, мы оказались в фойе.

– Еще одно слово, – прошипел жандарм, – и я лично оставлю тебе еще один шрам!

Шаги по мраморной лестнице заставили нас поднять головы. Очевидно, что шум привлек остальных участников расследования. Нужно было видеть мое лицо, когда к нам подошел не очередной жандарм, а молодой мужчина в сером костюме и черных оксфордах. На вид ему было около тридцати лет, гладко выбритый, с черными уложенными назад волосами. Его лицо почему-то показалось мне знакомым.

– Что здесь происходит? – спокойным и уверенным голосом проговорил незнакомец.

– Месье Дюваль, прошу прощения, – от былого гнева в голосе жандарма не осталось и следа. – Пара нарушителей порядка, их сейчас же отправят в центральный комиссариат.

– Да, месье Дюваль, с порядком здесь не очень, – Хит неожиданно вклинился в разговор.

Только после этого молодой мужчина в сером костюме обратил на нас внимание. Его карие глаза сразу потеряли все выражение, став нечитаемыми. Дюваль резко схватил свои часы, которые раскачивались на золотой цепочке.

– Хит Веслер и… – он сделал короткую паузу. – Говард Анцер! Почему я не удивлен, что это именно вы?

Тогда-то я и осознал, почему лицо этого человека показалось мне знакомым. Конечно, он избавился от нелепых усиков и пары лишних килограмм, но в нем все еще можно было узнать того самого Дамиена Дюваля – одного из студентов Страсбургского университета и, по совместительству, приятеля Хита. Дамиен освободил нас от надзора жандармов, сопроводив прямо в зрительский зал. И вот мы уже втроем сидели на тех же местах бельэтажа, с которых только вчера смотрели премьеру.

– Как вас сюда, так скажем, занесло? – спросил Дюваль, затянувшись сигаретой.

– Не поверишь, Дамиен, еще сегодня утром я узнал, что из Парижа пошлют именно тебя, – явно гордясь собой, сказал Хит.

– Ах да, твои знаменитые каналы информации, которые есть чуть ли не в каждой стране, – в голосе агента было едва заметное раздражение.

В отличие от Хита, я никогда не общался с Дамиеном близко. Я бы точно не назвал нас друзьями. Иногда мы пересекались во время лекций или в дискуссионном клубе, перебрасываясь парой приветственных фраз. Единственное, что я знал о нем – его отец является какой-то важной персоной в сюрте. Веслер же общался с Дювалем на уровне хорошей дружбы, частенько втягивая его в полуночные бдения над пыльными уголовными делами, которые откапывал бог весть где.

– Нам нужно твое содействие, Дамиен, – отбросив прелюдии, начал Хит. – Подключи нас к расследованию.

– Это, конечно, не составит особого труда, – Дюваль откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, – но какой в этом смысл?

– Просто пришло время вернуть мне старый должок, если ты понимаешь о чем я. Мы не будем мешаться под ногами, лезть в улики или забирать себе славу после завершения дела. Я прошу лишь о возможности присутствовать во время допросов свидетелей и подозреваемых.

По лицу Дамиена можно было увидеть, что он понял, о каком именно “долге” идет речь. Лично я ничего не знал об их старых делах, поэтому старался особо не вмешиваться в диалог, предпочитая занять позицию наблюдателя. Словно на суде.

– Черт с вами, вы сможете присутствовать на допросах, – агент сюрте нервно застучал пальцами по портсигару. – Я представлю вас в качестве частных сыщиков, для пущей надежности выпишу специальные пропуска.

Я был удивлен тем, что Дюваль так легко согласился помочь нам. Видимо, его задолженность перед Хитом была достаточно весомой для этого. Тогда я подметил, что это была очередная вещь, которую мой друг припрятал в рукаве, утаив от меня. Вопросов к Хиту накопилось достаточно, поэтому я твердо решил завести с ним разговор, когда представится удобная минута.

– Итак, что у вас есть? – спросил Хит, закидывая ногу на ногу. – Кроме очевидного.

– Очевидного достаточно, – отрезал Дюваль. – Вместо бутафорского ножа в костюме одного из актеров оказался настоящий. На данный момент сам нож проверяют на наличие отпечатков.

– Которых, скорее всего, не будет, – пробурчал я.

– Скорее всего, – Дамиен бросил на меня острый взгляд. – Костюмы уже проверили – в пяти карманах нашли муляжи. Только в одном, в костюме актера по имени Матье Фарси, пусто. Именно он и достал этот злополучный нож из своего кармана.

– Значит, он и есть главный подозреваемый? – уточнил я.

– Значит, он либо убийца, либо идеальная жертва для подставы, – заключил Хит, поймав мой взгляд.

“Или неумелый лжец”, – добавил я про себя. Но вслух сказал иное: – В любом случае, он один из свидетелей.

Дюваль кивнул, явно удовлетворенный таким подходом. Мы прибыли в “Шарль де Мон” как раз вовремя, потому что именно на этот день были назначены допросы всех актеров театра. Тело Сореля, место преступления и орудие убийства уже изучались специалистами, но как я понял из слов Веслера, мы пришли не за этим.

После беседы мы вместе с Дювалем и несколькими жандармами проследовали к гримеркам. Пройдя в закулисье, мы оказались в узком коридоре. Это пространство сильно отличалось от величественного фасада театра. Деревянный пол, немного обшарпанные стены и стойкий запах краски: эти детали запомнились больше всего. Все двери в коридоре располагались на одной стороне. Мы пошли ближе к концу коридора и оказались около двери, на табличке позолоченными буквами было выведено имя – Матье Фарси.

Глава 5. Золотой мальчик

Гримерка Матье Фарси была довольно просторной. В углу расположилась вешалка с костюмами, а справа от нее стоял столик с большим количеством пустых баночек от красок. На полу были раскиданы грязные театральные ботинки. Сам актер сидел на кресле с выцветшими подлокотниками. Его пальцы нервно стучали по резному дереву.

– Месье Фарси, позвольте представиться, Дамиен Дюваль, агент сюрте, – начал наш знакомый. – Это мои коллеги, частные сыщики: Хит Веслер и Говард Анцер.

Довольно высокий молодой человек с голубыми глазами и светлыми волосами как будто не обратил внимания на наше присутствие. Дамиен непонимающе взглянул на нас с Хитом, а затем сделал один уверенный шаг к молодому актеру и, немного повысив голос, произнес:

– Месье Фарси? – уже более настойчиво повторил агент сюрте.

– Ах да, простите, джентльмены, – голос Матье прозвучал немного хрипло, словно после долгого молчания. – Что я должен сделать?

Хоть теперь взгляд молодого актера и был направлен на нас, но сам он явно витал в каких-то далеких облаках. Я не знал, с чем это было связано: с глубоким потрясением от случившегося или же из-за каких-то личных переживаний. Но, в любом случае, юноша выглядел так, будто нуждался в поддержке.

Дюваль расположился на стуле прямо напротив актера и достал свой портсигар. Агент сюрте немного медлил, скорее всего, с целью добиться некоего напряжения.

– Месье Фарси, не нужно так нервничать, – наконец начал говорить Дюваль своим холодным голосом. – Мы всего лишь зададим вам несколько вопросов. Подскажите, мы правильно понимаем, что именно у вас во время спектакля оказался настоящий нож, ставший орудием убийства?

Матье вздрогнул. Будто он услышал то, о чем совсем не хотел думать.

– Да… – произнес Фарси, поднеся дрожащие пальцы к переносице. – Это действительно так. Но я не…

– Каким же образом вы не смогли понять, что нож настоящий? – резко вклинился Дамиен. – Неужели вы не смогли почувствовать, что нож, как минимум, тяжелее, чем обычно?

– Вы правы, месье, их довольно сложно перепутать в обычной обстановке. Однако я был слишком погружен в процесс спектакля, о чем ужасно жалею.

В этот момент Хит, все это время стоявший молча, подошел чуть ближе к молодому актеру и облокотился на стоящий рядом с креслом туалетный столик.

– Матье, – произнес Веслер, крутя сигарету в руках. – А где именно вы взяли этот нож?

– Вы ведь не думаете, что я намеренно взял настоящий нож? Поймите, я вообще нигде ничего не брал! Еще вчера, во время главной репетиции, за три часа до спектакля, нож был бутафорским! с Во время шоу мы должны были резко достать их и начать “пронзать” Гаспара.

– Да, это я действительно могу понять, – Дамиен наклонился ближе к актеру. – Но вот чего я точно понять не могу – зачем было бить с такой силой?

– Поймите, месье! Это должен был быть бутафорский нож! “Лезвия” таких моделей просто входят в рукоять при нажатии. Я ведь не знал! Лебланш всегда требует от нас “натуральности”. Чертов Лебланш…

После каждого вопроса руки Матье все сильнее сжимали подлокотники. Я заметил, что его орлиный нос слегка подергивается.

– Ваш костюм мог достаться другому актеру? – в беседу снова вмешался Хит.

– Нет-нет, что вы, месье, – голос Фарси содрогнулся. – Все костюмы индивидуальны, он висел прямо здесь, на вешалке.

– Вы слишком сильно нервничаете. Возьмите, – Хит протянул актеру сигарету.

Мы подождали несколько минут, чтобы Матье собрался с мыслями. Веслер медленно прошелся вдоль стола, его пальцы скользнули по кромке дерева, задевая засохшие брызги грима.Он совсем не смотрел на актера, скорее изучал пространство.

– Вы живете один в Лионе, месье Фарси? – спросил Хит, поднимая одну из баночек с краской. Его голос был очень спокоен.

Вопрос, казалось, не имел отношения к делу. Я невольно нахмурился.

– С матерью, – машинально ответил Матье. – Отец погиб, когда я был младенцем.

Хит мягко поставил баночку на место.

– Простите за бестактность. Просто эта гримерка… Она слишком велика, слишком обжита для начинающего актера. И пахнет не вашим табаком, – Веслер указал подбородком на пепельницу с окурками. – К тому же, на двери совсем новая именная табличка, которую, кажется, повесили совсем недавно.

Хит подошел к зеркалу, его взгляд скользнул по трещинке в стекле, затем задержался на осыпающемся орнаменте рамы. И после этого, как будто случайно, он прикоснулся большим пальцем к нацарапанным линиям на дереве.

– А главное, – продолжил мой друг, – здесь остались следы предыдущего хозяина. “Г.С. 1900”. Гаспар Сорель. Он передал вам эту гримерку, верно?

На мгновение все присутствующие в комнате замерли, обдумывая информацию. Глаза актера расширились и застыли в удивлении.

– Вы чертовски проницательны, месье, – отозвался Матье хриплым голосом. – Гаспар заменил мне отца, он даже называл меня “золотым мальчиком”, говорил, что я очень похож на него в лучшие годы. Поверьте, этот человек был очень дорог для меня, научил многим вещам. Я проклинаю вчерашний день и проклинаю этот нож. Я понятия не имею, как именно он оказался в моем костюме!

Молодой актер закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. В гримерке воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Стало ясно – на сегодня с него достаточно.

Дюваль первым прервал молчание.

– На этом пока все, Месье Фарси. Не покидайте театр.

Актер не ответил, не пошевелился. Казалось, что он больше нас не слышит.

Перед выходом из гримерки я обернулся и повторно осмотрел ее. Совсем недавно здесь располагался Гаспар Сорель, готовясь ко всем своим знаменитым ролям. Сейчас же здесь, на обшарпанном кресле, сидел несчастный молодой человек, лишившийся отца второй раз за жизнь.

Когда мы вышли в коридор, Дамиен сразу закурил. Хит медленно закрыл за собой дверь.

– Ну? – тихо спросил я, когда мы отошли на несколько шагов.

– Жалкий вид, – без эмоций констатировал Дюваль, выпуская дым. – Но это ничего не доказывает. В театре учат рыдать по команде.

– Ты всерьез считаешь, что он мог это сделать? – спросил я, оглядываясь на закрытую дверь. Мы все еще слышали сдавленные рыдания Фарси.

Дамиен уставился на меня тем взглядом, которым обычно смотрят на не самого сообразительного ученика.

– Я считаю, что он держал в руках нож, который убил Сореля, – отрезал Дюваль. – Остальное – эмоции. А эмоции не могут быть свидетелями.

Хит, все это время молчавший, наконец заговорил, обращаясь ко мне:

– Он прав в одном, Говард. Жалость – плохой советчик в расследовании убийства. Матье мог не желать смерти Гаспару, но это не значит, что он, например, не видел, как кто-то подменил бутафорию.

– Или же у него было это самое желание, – добавил Дюваль, бросая окурок и прижимая его каблуком. – “Золотой мальчик” – звучит мило. До тех пор, пока не понимаешь, что теперь все золото в этом театре достается ему. Роли. Гримерка. Слава. Мотив есть всегда.

Агент сюрте поправил пиджак и тронулся дальше по коридору.

– Не будем терять времени, – произнес Дюваль, оглядываясь на нас. – Проследуем в гримерку акробата Рихарда Гюлена.

Мы последовали за ним. Хит шел последним, и на его лице я не смог прочитать ничего кроме отстраненности. Он выглядел так, будто складывал в голове какой-то пазл, пока не решаясь поставить ни один на окончательное место.

Глава 6. Акробат

Это помещение сильно отличалось от того, что мы видели у Матье Фарси. Узкое пространство с неестественно высоким потолком. Жандармам пришлось остаться у входа, чтобы не создавать лишних неудобств. Я сразу обратил внимание на запах приторных духов. В углу, на тумбе, лежали гири, а рядом – изящная, явно женская перчатка.

– Черт, вас трое, будет тесновато, – этими словами нас встретил Рихард Гюлен.

Он был молодым актером очень невысокого роста, с довольно поджарым телом. Темные волнистые волосы вкупе с карими глазами и усами “щеткой” придавали колоритности.

В этот раз разговор начал Хит.

– Месье Гюлен, сколько вы работаете в “Шарль де Моне”? – спросил мой друг.

– Года три являюсь основным исполнителем акробатических трюков. До этого еще год проходил “испытательный срок”.

– Испытательный срок? – уточнил Веслер.

– Небольшие разногласия с руководством предыдущего театра, – Гюлен снисходительно улыбнулся. – Знаете, когда затеваешь драку с режиссером, бывает трудно найти работу в будущем.

Дамиен Дюваль снова достал свой портсигар. Закурив, он спросил:

– И в чем же была причина драки?

– Думаю, что я не обязан отвечать на все ваши вопросы, господа, – Рихард непроизвольно сжал ладони в кулаки. – Поверьте на слово, причина была серьезной.

К моему удивлению, Дамиен не стал продолжать эту тему, вместо этого он перевел разговор в другое русло.

– Что связывает вас с еще одной актрисой “Шарль де Мона” – Амелией Маре? – прищурившись, сказал Дюваль.