Осколки разбитого зеркала ТОМ 1

– Поздравляю, – произнесла она без малейшего оттенка поздравления в голосе. – У тебя диагностирован редкий случай – «синдром пробудившегося». Побочный эффект – пожизненная тошнота от искусственных подсластителей.

– Это… это лечится? – спросил он, не в силах понять, шутит она или говорит всерьёз.

– Нет, – она покачала головой, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, почти печальным. – Это неизлечимо. С этим можно только научиться жить. Или не научиться. Полагаю, ты выбрал первый вариант, раз пришёл сюда.

Она поднялась с дивана и подошла к одному из стеллажей. На этот раз она извлекла оттуда толстую, потрёпанную папку со шнурами.

– Музыка – это слишком просто, – сказала она, возвращаясь и водружая папку ему на колени. Та была тяжёлой и пахла временем. – Это прямой удар по нервам. С ним не поспоришь. А вот это… – она хлопнула ладонью по обложке, – это тихая зараза. Она проникает медленнее, но навеки застревает в сознании. Открывай.

Пальцы Коли дрожали, пока он развязывал шнурки. Внутри лежали подлинные, пожелтевшие от времени листы, испещрённые строчками. Стихи. Но не те, что включали в школьную хрестоматию, – отлакированные, рифмованные, с недвусмысленным посылом. Это были обрубленные фразы, полные намёков, недомолвок и щемящей, неуловимой боли. Они не описывали чувства – они были самой болью, вывернутой наизнанку.

Он начал читать. Первое стихотворение. Второе. Он не понимал их до конца: смысл ускользал, как рыба в мутной воде. Но каждая строчка задевала что-то внутри, царапала, вонзалась, как заноза. Это был не крик, как в той музыке. Это был шёпот. Шёпот с обочины мира, повествующий о вещах, о которых в его сияющем центре предпочитали молчать.

– Кто это написал? – прошептал он, не отрывая глаз от текста.

– Люди, – просто ответила Настя. Она снова устроилась на диване, свернувшись калачиком, и смотрела в окно. – Те, кого не услышали. Или услышали слишком поздно. Они пытались говорить, но их слова оказывались неудобными: слишком тихими, слишком громкими, слишком правдивыми.

Она повернула голову к нему, и её серые глаза в потоках дневного света казались почти прозрачными.

– Система не терпит диссонанса, Коля. Она либо ассимилирует его, превращая в безобидную безделушку, либо стирает в порошок. Эти тексты – и есть тот самый порошок. Я его коллекционирую.

Он сидел с папкой на коленях, и груз этих «неуслышанных» слов давил на него с невероятной силой. Он прикоснулся к подлиннику. Не к оцифрованной копии, не к цензурированной версии, а к первоисточнику чужой тоски, отчаяния и надежды, запечатлённой на хрупкой бумаге.

Вчера он слушал. Сегодня читал. И понимал: это лишь начало. За этим стеллажом таился другой. И ещё. Целая вселенная запретного знания, как называла это Настя. И он стоял на её пороге.

– Почему? – снова задал он вопрос, на который, казалось, не было ответа. – Почему ты всё это хранишь?

Настя долго смотрела на него, и вдруг её губы тронуло нечто, лишь отдалённо напоминающее улыбку, – без единой искорки веселья.

– Потому что кто-то должен помнить, какими мы были до того, как нас научили быть счастливыми по указке. А теперь иди домой. У тебя завтра школа. Нечего саботировать построение светлого будущего.

Её слова прозвучали как приговор и одновременно – как приглашение. Он поднялся, бережно положив папку на стол.

– Я… можно, я ещё приду? – выдохнул он, уже зная ответ, но отчаянно нуждаясь в нём.

Настя снова повернулась к окну, скрестив руки на груди.

– Дверь, как видишь, не заперта. А вот найдёшь ли ты дорогу обратно – это твои трудности.

Он вышел, и на лестничной площадке его вновь встретила тишина. Но теперь она не была пустотой. Она была наполнена эхом неуслышанных стихов. Коля понимал: его прежний мир, мир «Протокола Счастья», для него окончательно и бесповоротно рухнул.

ГЛАВА 3: ТРЕЩИНА

Дни потекли иначе. Теперь у Коли была тайна. Не безобидная, вроде спрятанного дневника или пиратской игры, а тяжёлая, грозящая обвалом всего мира. Он носил её в себе, как занозу, невидимую для других, но отравляющую каждое мгновение.

Школа превратилась в поле битвы, где он сражался с самим собой. Каждое «одобренное» слово учителя он мысленно пропускал через призму стихов, что читал у Насти. И слова рассыпались в прах, обнажая свою пустоту.

– Основная цель искусства – гармонизировать внутреннее состояние человека, – вещал учитель литературы.

«Ложь», – звучало в голове у Коли – «Настоящее искусство не гармонизирует. Оно ранит. Сомневается. Спрашивает безответно».

Арина стала для него живым воплощением системы. Её сияющая улыбка, её сладкая забота, её планы на «светлое будущее» – всё это теперь казалось частью гигантского, отлаженного механизма по производству довольных и управляемых граждан.

– Коля, ты стал таким… отстранённым, – сказала она как-то после школы, пытаясь поймать его взгляд. – Мы так редко видимся. Ты всегда куда-то пропадаешь.

– Учёба, – буркнул он, глядя куда-то в сторону на ржавый забор стройки. – Готовлюсь к поступлению.

– Но нужно же и отдыхать! – она мягко потянула его за рукав. – Пойдём в новый виртуальный парк? Там симуляция альпийских лугов, говорят, очень расслабляет.

«Расслабляет», – ядовито отозвалось внутри. «Убаюкивает. Делает удобным».

– Я не хочу расслабляться, – резко сказал он и тут же пожалел.

Рука Арины отпустила его рукав. На её лице застыла маска искреннего недоумения и боли.

– Что… что с тобой происходит? Ты как будто стал другим человеком.

Он не нашёл, что ответить, потому что она была права. Он становился другим, и процесс этот был необратим.

Даже Михалыч, обычно неистощимый на шутки, стал присматриваться к нему с лёгкой настороженностью.

– Слушай, Огарков, а тебя не клинит? – спросил он как-то на перемене, отводя его в сторону. – Ты на того чувака с картины похож стал. Знаешь, с перекошенным лицом.

Коля фыркнул, пытаясь сохранить маску безразличия:

– Может, это и есть моё настоящее лицо?

Михалыч посмотрел на него пристально, и на мгновение в его глазах исчезло привычное балагурство, сменившись редкой серьёзностью.

– Смотри, братан… быть настоящим – это, конечно, круто. Только не забывай, в какой коробке мы все сидим. Слишком выступающие детали тут… стачивают.

Это было первое прямое предупреждение – не от системы, а от друга. И оно било больнее любого официального внушения.

Однажды его вызвала школьный психолог, милая женщина с карими глазами и успокаивающим, будто обволакивающим голосом.

– Коля, наши системы мониторинга показывают небольшое отклонение в твоём эмоциональном фоне: повышенная тревожность, признаки экзистенциальной рефлексии… Всё в порядке? Может, что-то тревожит?

Он сидел напротив неё, сжимая в кармане кулак, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Система уже заметила. Она видела трещину.

– Всё хорошо, – сказал он, глядя в её добрые, ничего не видящие глаза. – Просто устаю от подготовки.

– Понимаю, – кивнула она. – Но помни: стабильное психическое состояние – основа успеха. Мы всегда готовы помочь.

«Помочь». Слово, которое теперь звучало как приговор.

Вечерами он продолжал приходить к Насте. Порой она была молчалива и разрешала ему рыться в её архивах. Он откапывал там не только стихи и музыку, но и старые новостные сводки, пожелтевшие статьи, обрывки чужих дневников. Он читал о людях, которые протестовали, сомневались, искали. О тех, кого система в итоге «вылечила» или «изолировала».

Он видел, как работает машина перемалывания. Не через грубую силу, а через мягкое, неумолимое давление. Через удушающую «заботу». Через изоляцию. Через внушение, что твоя боль – всего лишь личный дефект, сбой, который нужно исправить.

Как-то раз, уткнувшись в пожелтевшую страницу, он спросил:

– А… а с тобой? Они пытались… «помочь»?

Настя, разбиравшая пачку старых фотографий, замерла на мгновение.

– Помочь? – она хрипло рассмеялась, и смех этот звучал сухо и колко. – Они пытались меня стереть. Мои родители были «нестабильными элементами». Их «вылечили». Меня должны были отправить в коррекционный интернат. Я сбежала. Мне было пятнадцать.

Она выдохнула это ровно, будто сообщала прогноз погоды. Коля смотрел на неё, и его вдруг затошнило. Перед ним была не чудаковатая коллекционерка, а человек, прошедший сквозь ад. И выживший. Ценой всего.

– И… и теперь ты просто хранишь всё это? – тихо спросил он. – Просто… ждёшь?

Настя отложила фотографии. Её взгляд был лишён злобы или страха. Лишь усталая, окаменевшая решимость.

– Я не жду. Я – напоминание. Живое доказательство того, что система не всесильна. Что можно выжить в её пасти. А то, что я храню… – она провела ладонью по шершавой боковине стеллажа, – это семена. Когда-нибудь почва снова станет плодородной. Или нет. Но свой выбор я сделала.

В ту ночь Коля шёл домой и думал о выборе, о своём выборе. Он не был беглецом, как Настя. У него всё ещё была семья, друзья, расписанное будущее. Но он понимал: играть по правилам больше не мог. Трещина внутри росла, и скоро её увидят все.

Он зашёл в свой подъезд и замер: дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри доносились приглушённые голоса – встревоженный материнский и другой, ровный, спокойный, вышколенный.

Сердце Коли провалилось в пустоту. Он застыл на лестничной площадке, ловя обрывки фраз.

– …беспокоимся о его состоянии, – вещал незнакомый голос. – Наши системы фиксируют рост когнитивного диссонанса. Это может негативно сказаться на его социальной адаптации…

– Я понимаю, – голос матери дрожал. – Он стал таким замкнутым… Я просто не знаю, что делать…

– Не волнуйтесь, – профессиональный голос зазвучал медово-успокаивающе. – Мы предлагаем ему пройти добровольный курс коррекции. Современные методы, абсолютно безопасно…

Коля не стал слушать дальше. Он медленно, на цыпочках, отступил и вышел на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, словно щёлочь.

Они пришли за ним.

Не с дубинками и угрозами. С заботой. С сладким ядом «помощи».

Он посмотрел на тёмные окна своей квартиры. Там оставались его дом, его прошлая жизнь. Потом его взгляд устремился в сторону района, где жила Настя.

Выбор был сделан. Оставалось лишь набраться смелости для шага. Шага в неизвестность. Шага в ночь, которая пахла не свободой, а тоской, болью и пылью старых книг. Но это была единственная правда, которую он теперь признавал.

ГЛАВА 4: ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Коля просидел на холодной лавочке в соседнем дворе до рассвета. Мысли метались в черепе, как пойманные в клетку птицы, разбиваясь о прутья сознания. «Добровольный курс коррекции» – слова звучали так безобидно, почти заботливо. Но за ними скрывалось нечто иное: стирание, превращение обратно в того удобного, предсказуемого Колю, чья душа не болела и не задавала вопросов, убийство того хрупкого ростка, что едва проклюнулся сквозь толщу апатии.

Когда в окнах его дома наконец погас свет, он крадучись вернулся. В квартире повис тяжёлый запах чая и непроговоренной тревоги. Мать сидела на кухне, её лицо было бледным, а в глазах плавала растерянность.

– Коля! Где ты был? – её голос сорвался на шепот, оборвавшийся дрожью.

– Гулял. Не мог уснуть.

Она смотрела на него, и в её взгляде не было злости – лишь животный, неподдельный страх. Страх за него. Это ранило больнее любого крика.

– К нам приходил… специалист из Центра Социальной Адаптации. – Она выдохнула это название, словно заклинание, способное сглазить. – Он сказал… что у тебя могут быть проблемы, что ты… рискуешь.

– Рискую чем? – голос Коли прозвучал резче, чем он хотел. – Рискую начать думать своей головой?

– Не говори так! – она всплеснула руками, и в этом жесте была вся её беспомощность. – Они хотят помочь! Они предлагают программу – лёгкую, поддерживающую. Всего несколько сеансов, чтобы… чтобы снять стресс.

Коля смотрел на её испуганное лицо и понимал: она не предатель. Она – заложник. Заложник системы, которая убедила её, что её собственный сын – это сбой, ошибка, требующая немедленного исправления.

– Мам, я в порядке, – сказал он, насильно смягчая голос. – Просто… устал. Экзамены.

– Тогда тем более! – она ухватилась за эту соломинку с отчаянной надеждой. – Программа поможет сконцентрироваться! Пожалуйста, Коля. Для меня.

Это был удар ниже пояса. Точный удар по любви. Он не мог сказать «нет», не разбив ей сердце. Но сказать «да» – значило выкопать могилу для той части себя, что только начала дышать.

– Я подумаю, – буркнул он и, не глядя, прошёл в свою комнату, чувствуя себя последним подлецом.

В школе этот день растянулся в бесконечность. Каждый взгляд учителя казался пристальным и оценивающим, каждый взрыв одобренного смеха – фальшивым и подозрительным. Он ждал развязки, как приговорённый. И она настигла его после последнего звонка.

Его вызвали к директору.

Сердце Коли провалилось куда-то в пятки. Он шёл по коридору, и стены, казалось, сдвигались, сужая пространство до размеров мышеловки. Сейчас начнётся. Давление. Угрозы, обёрнутые в сладкую оболочку.

Кабинет директора был светлым, уютным, пахло дорогим кофе и полированным деревом. За столом сидел не директор, а тот самый мужчина, чей голос он слышал вчера. Молодой, приятной внешности, в безупречно сидящем костюме. Его лицо озаряла спокойная улыбка.

– Коля! Проходи, присаживайся. – Голос был тёплым, бархатным, обволакивающим. – Я Сергей Викторович. Мы вчера немного беседовали с твоей мамой.

Коля молча опустился на краешек стула, вцепившись в портфель так, что костяшки его пальцев побелели.

– Не нервничай, – мягко, почти отечески сказал Сергей Викторович. – Я здесь не как надзиратель. Я как друг. Как старший товарищ, который искренне хочет помочь.

Он сделал неторопливый глоток воды из стильного стакана.

– Наша система, Коля, она как прекрасный сад. Чтобы сад цвёл, садовник должен вовремя подрезать лишние ветки, убирать сорняки. Понимаешь?

Коля молча кивнул, чувствуя, как язык прилип к гортани.

– Мы заметили, что у тебя… стали прорастать такие «сорняки»: сомнения, тревога. Это абсолютно нормально для твоего возраста! – Он широко улыбнулся, словно делая Колю соучастником невинной шалости. – Но если их вовремя не прополоть, они могут заглушить твой рост. Мы не хотим этого допустить. Ты – перспективный молодой человек.

Он достал с планшета глянцевую брошюру и положил на стол перед Колей. На обложке сияла улыбками идеальная семья на фоне фосфоресцирующего города. «Программа Оптимизации Потенциала – Раскрой лучшее в себе!»

– Это не лечение, – подчеркнул Сергей Викторович, и в его глазах вспыхнули искорки искренности. – Это возможность. Всего неделя приятных сеансов: лёгкая нейростимуляция, ароматерапия, доверительные беседы. Ты выйдешь оттуда обновлённым, собранным, уверенным в себе. Исчезнет эта… навязчивая тревога.

Он говорил так убедительно, так по-дружески распахнуто, что на мгновение Коле и впрямь показалось: это выход. Сбросить с плеч этот груз, эту грызущую изнутри тоску. Стать как все. Вернуть себе то самое, ватное и безразличное, спокойствие.

Искушение стояло перед ним, сладкое и липкое, как ядовитый сироп. Оно манило, суля забвение.

Он почти физически ощутил на языке привкус того «спокойствия» – безвкусный, ватный, как пепел.

И в этот миг в памяти, будто удар током, вспыхнуло лицо Насти: её усталые, пронзительные глаза и её слова, отчеканенные в сознании: «Система не терпит диссонанса. Она либо ассимилирует его, превратив в милую безделушку, либо стирает в порошок».

Вот оно. Ассимиляция. Ему предлагали стать именно такой «милой безделушкой»: аккуратно упакованной, безупречно гармоничной и навеки мёртвой внутри.

Сердце, замирающее от страха, вдруг сорвалось с места, забившись с новой, незнакомой силой – силой холодного, беззвучного гнева.

– Спасибо, – сказал Коля, и его собственный голос, к удивлению, прозвучал ровно и чётко. – Но я не нуждаюсь в помощи.

Улыбка на лице Сергея Викторовича не исчезла, но застыла, стала прозрачной и хрупкой, словно стекло.

– Коля, я бы не был так категоричен. Подумай о маме. Она так переживает.

Удар ниже пояса. Снова и точнее.

– Я поговорю с ней. Успокою. Всё будет в порядке.

Сергей Викторович уставился на него, и его взгляд за несколько секунд остыл, утратив кажущуюся теплоту. В нём появилась стальная, испытующая проба.

– Хорошо, я уважаю твой выбор, – он сделал театральную паузу. – Но помни: дверь для тебя всегда открыта. – И уже почти небрежно, будто мимоходом, бросил: – Кстати, твой друг Михалыч уже записался на программу. Говорит, хочет улучшить концентрацию перед экзаменами. Очень сознательный парень.

Колю будто окатили ледяной водой с головы до ног. Михалыч. Его друг. Его, казалось бы, последний союзник в этом выхолощенном мире. И он… добровольно лёг под нож. Пошёл на «прополку».

– Я… я подумаю, – снова, как заведённый, выдавил Коля, поднимаясь. Ему нужно было бежать, глотнуть воздуха, не отравленного этой сладкой ложью.

– Конечно, подумай, – Сергей Викторович вновь одарил его своей идеальной, безжизненной улыбкой. – Желаю удачи на экзаменах.

Коля вышел из кабинета, и его затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Он не обманывался. Это была не победа. Всего лишь отсрочка. Затишье, что предвещает самую страшную бурю. Они продемонстрировали ему свою истинную силу – удушающую мощь «заботы». И показали, что он один. Абсолютно один.

Он почти бежал по пустынному коридору, когда его нагнала Арина.

– Коля! Подожди!

Он обернулся. Её лицо сияло, словно от включённой изнутри лампочки.

– Ты только представь! Мне только что сообщили! Мой проект по социальной гармонии выиграл грант! Меня приглашают на стажировку в Центр Социального Проектирования!

Она говорила о самом сердце системы, о цитадели, где штамповали «одобренные» комедии и «вдохновляющие» световые инсталляции.

– Это же моя мечта! – восторженно щебетала она, слепая к его бледности и потухшему взгляду. – Мы сможем вместе менять мир к лучшему!

Он смотрел на неё, на её сияющие, полные безмятежной веры глаза, и понимал: пропасть между ними разверзлась на целую вселенную. Его мечта ютилась в пыльном подвале, среди шелеста старых страниц. Её мечта парила в стерильных небоскрёбах Центра.

– Поздравляю, – выдавил он, и слово обожгло горло, как ложь.

– Спасибо! – она вцепилась в его руки, и её прикосновение стало казаться ему обжигающим. – И знаешь, я поговорила с тем специалистом… Он такой милый! Я рассказала ему о тебе, о твоей… усталости. Он сказал, что для тебя там есть место! Мы можем пройти программу вместе!

Вот он, последний гвоздь. Арина, его девушка, по собственной воле, из самых чистых, как ей казалось, побуждений, стала агентом системы в его собственной судьбе. Невинным палачом.

Коля медленно, с нечеловеческим усилием высвободил свои руки.

– Мне нужно идти, – тихо сказал он, глядя куда-то мимо неё. – Я… я рад за тебя, Арина.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять с сияющей, но уже треснувшей улыбкой. Он шёл по улице, и мир вокруг казался ему бескрайним, ледяным и до тошноты одиноким.

Они отняли у него всё: друга, девушку, душевный покой матери. Остался лишь он один. И эта трещина, этот внутренний раскол, что теперь казался единственной подлинной частью его существа.

Он не пошёл к Насте. Не мог смотреть в те усталые глаза, зная, что его окружили и выжгли всё вокруг. Вместо этого он пришёл на ту самую детскую площадку, где когда-то всё началось. Сел на скрипучие качели и медленно раскачивался, наблюдая, как небо выцветает, уступая место безразличной темноте.

Он проиграл. Ещё не сложив оружия, он уже был повержен. Система оказалась могущественнее. Она не ломала кости – она обволакивала разум. Не убивала – она уговаривала добровольно надеть намордник, ласково прикармливая руку, что его держала.

И самое ужасное заключалось в том, что часть его – уставшая, затравленная – всё ещё жаждала этого намордника. Жаждала покоя, пусть и мёртвого. Хотела, чтобы всё вернулось в прежнее, удобное русло.

Он просидел так, не двигаясь, может, час, а может, вечность. Когда ночь окончательно вступила в свои права, он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу.

Вздрогнув, он обернулся.

Это была Настя. Она стояла, засунув руки в карманы своей потрёпанной куртки, и смотрела на него своим неизменным, усталым взглядом.

– Что, сломался? – спросила она без предисловий, без жалости.

Коля попытался что-то ответить, но вместо слов из его горла вырвался сдавленный, по-детски беспомощный всхлип. И его прорвало. Слёзы текли по лицу беззвучно, горько и по-взрослому безысходно.

Настя не стала его утешать, не обняла, не произнесла пустых слов. Она просто опустилась на соседние качели и молча ждала, пока судорожные вздрагивания его плеч не утихнут.

– Они… они везде, – прохрипел он, вытирая лицо грязным рукавом. – Они забрали всех.

– Они никого не «забирают», – безжалостно поправила его Настя. – Они предлагают сделку, и большинство с готовностью её принимает. Комфорт в обмен на душу. Расчетливый обмен.

– А я? – его голос сорвался на шепот. – Что мне теперь делать?

Настя легонько раскачала качели, оттолкнувшись пяткой от утоптанной земли.

– А ты свой выбор уже сделал. Ты сказал «нет». Самый трудный шаг – первый – позади. Теперь осталось лишь научиться с этим жить.

Она произнесла это с такой простотой, будто речь шла о том, как научиться ездить на велосипеде, а не о том, как существовать в мире, который отрёкся от тебя.

– Будет больно? – спросил он, уже зная ответ.

Настя повернула к нему голову, и в её глазах, впервые за всё время их знакомства, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее тепло.

– Невыносимо. Но ты привыкнешь. – Она встала, качели заскрипели. – А теперь пошли. Я нашла кое-что для тебя: старую запись одного сумасшедшего. Он читал стихи под дождём. Звучало так, будто он и плакал, и смеялся одновременно.

И в этот миг, сквозь всю пронизывающую боль, леденящую пустоту и страх, Коля ощутил нечто новое. Не надежду, не радость, а странное, щемящее чувство родства. Он был не один. Рядом находился такой же сломленный, неприкаянный дух. И пока они шли вместе, пока они помнили и слушали этот «запрещённый дискурс», система не могла одержать окончательную победу.

Он поднялся и пошёл за ней. В очередную ночь. В очередную порцию боли и горькой правды. Это был его путь. Иного у него не оставалось.

ГЛАВА 5: ЖИВОЙ АРТЕФАКТ

После того вечера на площадке в отношениях Коли и Насти что-то необратимо сдвинулось. Испарились последние следы динамики «экскурсовод – турист». Теперь они были сообщниками, изгоями, двумя одинокими точками сопротивления в огромном, безразличном поле.

Коля проводил у Насти почти всё своё время. Он перестал быть просто потребителем архивов, начав помогать с их систематизацией. Научился расшифровывать древние форматы данных, чинить сломанные проигрыватели. Его руки, привыкшие к гладким поверхностям планшетов, теперь вечно были испачканы машинным маслом и въевшейся пылью. И он чувствовал себя по-настоящему живым.

Однажды, разбирая коробку с магнитными плёнками от допотопных диктофонов, он наткнулся на нечто иное. Не запись, а дневник. Не цифровой файл, а рукописную тетрадь в потрёпанном кожаном переплёте. На первой странице, выведенное чернилами, стояло: «Евгений Н. Протокол распада».

– Настя, что это? – он протянул ей находку.

Та взяла тетрадь, и её лицо преобразилось. Насмешливая маска спала, обнажив нечто голое, уязвимое и бесконечно печальное. Она провела пальцами по потертой коже переплёта, словно касаясь щеки любимого человека.

– Женя… – выдохнула она. – Я думала, это потеряно навсегда.

Объяснений в тот вечер не последовало. Но спустя пару дней, под аккомпанемент запрещённого джазового концерта, она заговорила, уставившись в стену.

– Он был философом. Последним из могикан. Не писал диссертаций – писал вот это, – она кивнула в сторону полки, где теперь хранилась тетрадь. – Пытался описать механизм Системы. Не политически, а экзистенциально. Называл это «Экологией страха».

Коля затаил дыхание, боясь спугнуть редкое откровение.

– Его «вылечили» в числе первых, на заре пилотных программ, – голос Насти стал ровным и пустым, как стерильная палата. – Я была его студенткой. Последней. Он успел передать мне несколько коробок перед тем, как за ним пришли. Эту тетрадь я искала годами.

Она повернулась к нему, и в её глазах разгорелся странный, почти фанатичный огонь.

– Он был прав, Коля. Система – это не заговор. Это организм. Вирус. Питается он не ресурсами, а человеческой сложностью. Упрощает, чтобы выжить. А мы… – она медленно обвела рукой комнату, заваленную артефактами, – мы антитела. Бесполезные, но до последнего упрямые.