Книга извечных ценностей

– Мушк-дана, – повторил он сосредоточенно и поморщился, – а пахнет кожей. И еще – звериной шкурой.

Вивек согласно кивнул.

В тот день в «Видж Бхаване» атлас и шелка уступили место ароматам и эфирным маслам. Год назад Кхушбу Лал уехал – обратно в свой родной Каннаудж[38] в Объединенных провинциях[39], и Вивек решил, что настало время открыть на рынке новый магазин иттаров.

Сом Натх не стал возражать, он был счастлив уже оттого, что Вивек вообще заинтересовался хоть чем-то, пусть даже это был совершенно незнакомый их семье мир ароматов. Но что его сын мог знать о парфюмерном деле? Разве может солдат разбираться в ароматах? Почему несколько лет назад в своем письме он просил узнать, какой иттар придумал Кхушбу Лал? Вопросов было больше, чем ответов. Но, разглядев блеск в глазах сына, более того, заметив его энтузиазм, Сом Натх отбросил последние сомнения. Раз больше всего сын желает заниматься парфюмерным делом, что ж, стоит попробовать – семья от этого ничего не потеряет. В конце концов, все, что можно было потерять, уже потеряно, говорил он себе, вспоминая жену.

Они временно, на несколько месяцев, закрыли магазин, распродавая остатки тканей. Пока Сом Натх и Мохан работали внутри, сооружая новые полки и прилавки, устраивая в дальней части лабораторию, Вивек отправился в экспедицию. В парфюмерном деле ему никак не обойтись без своей осмотеки, коллекции запахов. Оставив дела в Лахоре на отца и младшего брата, он колесил по всей стране в поисках нужных ингредиентов. Но первым делом поехал в Каннаудж, где разыскал Кхушбу Лала. Вивек неделями жил рядом с ним, обучаясь премудростям дистилляции и изучая сам аппарат, который планировал установить у себя в Лахоре. Из Каннауджа он привез миттииттар[40], аромат влажной земли, из Ориссы – кеуру с примесью ореха, из Пампора – шафран с нотой кожи. Когда снова наладилось сообщение с другими странами, он выписал из-за границы редкие ингредиенты, о которых в Индостане слыхом не слыхивали. Он сравнивал сладко пахнущие турецкие и болгарские розы с розами местными: изысканной розой Хасаяна[41], что в Центральных провинциях[42], и дамасской розой Паттоки[43]. Из Франции ему привезли фиалку, но не цветки, а ярко-зеленые, слегка огуречного оттенка листья. Добыл он и средиземноморские апельсиновые цветки, а еще – итальянский бергамот.

Как и следовало ожидать, внезапно закрывшийся на длительное переустройство магазин породил массу слухов среди соседних торговцев; порой они силились что-либо рассмотреть, глядя в завешенные газетами окна. Прежде обитавшей над магазином сикхской четы уже не было в живых, а поскольку новые жильцы так и не появились, Вивек тут же выкупил этаж, снес внутренние перегородки, разобрал часть крыши и, укрепив полы, устроил на этаже перегонный цех. От прежней обстановки остались только резные деревянные балконы в фасадной части дома. Владельцы соседних магазинов, наблюдая за загадочной суетой, только и видели, как строительные материалы то вносят, то выносят; нечего и говорить, что это озадачило их еще больше.

Затем Вивек принялся разыскивать мастеров-дистилляторов, которые в свое время создали империю духов Кхушбу Лала, – тех самых мастеров ароматической вытяжки, обучавшихся этому искусству из поколения в поколение. Троих таких, Усмана, Арифа и Джамила, он нанял, чтобы они собрали и отладили шесть дистилляционных установок. И мастера сотворили целый мир – из кирпича, дерева, меди, бамбука, глины и канатов. Оживляя его, они добавили огонь, воду и воздух. И, наконец, одухотворяя, совершили подношение из цветов и кореньев, листьев и стеблей, древесины и почвы. Прошло всего несколько месяцев, и пустое здание превратилось в действующий парфюмерный магазин: небо оживил дымок, нотки розы, жасмина, лемонграсса поплыли вниз по лестнице, выплескиваясь волнами на улицу.

После войны рынок Анаркали постепенно возродился и к 1920-м годам достиг небывалого процветания: слава о нем разнеслась по всей Северной Индии. Аристократы прибывали в конных экипажах, местные дамы расхаживали по рынку, подражая английскому стилю и моде, а уличные певцы читали нараспев сказания о былых временах, когда все было чинно и благопристойно. Люди со всех уголков Пенджаба приезжали в Анаркали купить на рынке то, что продавалось только там.

Именно здесь, посреди разросшегося городского центра торговли, который десятилетиями способствовал увеличению благосостояния его семьи, Вивек Натх Видж открыл парфюмерный магазин. Дом ароматов, иттар-када. И, как и его предки, в день открытия он с гордостью повесил у входа такую же, один в один, черно-белую табличку, разница была лишь в указанном роде занятий: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре».

5. Ученик парфюмера

В 1937 году, после посвящения у реки Рави, началось ученичество десятилетнего Самира в магазине иттаров. К тому времени он ходил уже в четвертый класс школы для мальчиков, разместившейся в большом хавели в Вачовали, неподалеку от дома бабушки и дедушки со стороны матери. Часть здания была отведена для мальчиков постарше, изучавших санскрит; каждое утро ученики повторяли за преподавателями молитву. В классе Самира учились в основном индусы, и сикхи, и лишь несколько мусульман. Занятия проходили на открытом воздухе на тростниковых циновках и только зимой переносились в помещение, где было теплее.

В тот день, ожидая окончания занятий в школе, Самир в нетерпении ерзал, барабанил пальцами по деревянной дощечке такхти для письма. Школьный учитель, мастер-джи, много внимания уделял английскому языку, который у них только начался. Притхви, Сундер, Балджит, Захир и Ашок повторяли за учителем слова, они хихикали, когда надо было округлить рот, произнося «o», или изобразить вопросительную интонацию предложения, совсем как английские сахибы. Самир тоже прилежно округлял рот, тренируя произношение, но в мыслях был далеко: едва прозвенел звонок с урока, он пулей рванул со двора и, зажимая планшет в руке, летел так до самого дома. Плюхнувшись за стол рядом с дедом, торопливо проглотил обед, вскочил на велосипед и, выехав из ворот Шах-Алми, что было мочи налег на педали и помчался в сторону рынка Анаркали: его ждал первый рабочий день.

Тогда же, в память о событии, Савитри сфотографировала Мохана, Вивека и Самира, вставших возле магазина. «Двое братьев и мальчуган, живущий в мире запахов», – подумала она с улыбкой. Этот черно-белый снимок в рамке будет висеть на самом видном месте над прилавком с кассовым аппаратом.

И все же, хотя Самир и был наследником этого священного мира ароматов, он далеко не сразу удостоился чести быть допущенным в него. Первые месяцы его ученичества будут ограничены одним лишь магазином: ни в цех дистилляции на верхнем этаже, ни в лабораторию он не попадет, потому как доступ в те места, где находится святая святых парфюмера, простому зрителю, да даже и ученику заказан, его еще полагалось заслужить.

Каждый член семейства так или иначе участвовал в этом новом семейном предприятии, внося свой вклад. От дяди Самир научится искусству композиции. От матери, дочери хакима, врачевателя традиционной медицины, он узнает о целительных свойствах мазей и эфирных масел. От отца получит представление о том, как вести дело.

В тот день маленький Самир влетел в магазин, приплясывая от радости, он едва не лопался от распиравшего его чувства гордости, но быстро сник, когда выяснилось: первое время он будет на посылках, а еще ему предстоит досконально изучить магазин со всеми его углами и закоулками. Обычная мягкость дяди в отношении племянника враз исчезла, когда он вручил мальчику тряпку и отправил стирать пыль с многочисленных баночек и бутылочек, которыми были заставлены все полочки. Вздохнув, Самир уныло поплелся выполнять поручение.

Иттар-када, дом ароматов, вмещал сотни самых разнообразных духов и эфирных масел. Одна стена была сплошь завешана добротными полками, на которых стояли рядами одинаковые бутылочки из темного стекла. Склянки эти – пузатые, с широким горлышком, заткнутым деревянной пробкой, – были покрыты краской, чтобы уберечь от воздействия света нежные ингредиенты внутри; у каждой склянки еще сохранялась изначальная этикетка, подписанная от руки на урду. Водя указательным пальцем по запыленным, отстающим в углах этикеткам, Самир запоминал порядок расположения бутылочек и их содержимое. Осторожно карабкаясь по деревянной лестнице, он начал с самой верхней полки: просматривая ее, он заучивал каждое название наизусть. И хотя задание ему дали скучное, прямо-таки пустяковое, все же он находился рядом с волшебным содержимым каждой бутылочки, что вдохновляло его трудиться на совесть. И так всю осень: пока наверху в перегонном цехе извлекали из лепестков густую розовую эссенцию, сладкий аромат которой наполнял все вокруг, повисая изящными складками, точно гобелен, худенький мальчик десяти лет аккуратно брал каждую бутылочку, всматривался в ее этикетку, беззвучно шевеля губами и произнося про себя название, затем вытирал пыль там, где бутылочка стояла, и так же аккуратно водружал ее на прежнее место.

Неделя за неделей Самир являл чудеса исполнительности, и Вивек начал доверять ему больше: разлить эфирное масло по маленьким бутылочкам на продажу, наклеить этикетки, развезти по городу заказы… Однажды он вручил племяннику маленькую записную книжку – такую же когда-то дал Вивеку отец, провожая на войну. Дядя посоветовал племяннику записывать не только что2 он нюхал, но и свои ощущения от запаха; Самир, довольный, что в своем парфюмерном образовании поднялся на ступеньку выше, принялся откупоривать пробки и затычки разных сосудов, вдыхая их содержимое. Он медленно приподнимал затычку, склонялся над бутылочкой, вдумчиво принюхивался к аромату и только потом заносил свои наблюдения в дневник.

Порой весь день он тем только и занимался, что исследовал запахи, и домой возвращался без сил. К вечеру чутье подводило его, он не различал даже самые простые запахи, что его сильно расстраивало. В такие дни мать поднималась по лестнице в комнату Самира и садилась, позвякивая стеклянными браслетами на запястьях, в изножье его кровати; она делилась с сыном приемами, которым сама с годами научилась, – они позволяли в мгновение ока вырваться из угнетающего плена ароматов.

Как-то в один из таких вечеров она вытянула руку и, закатав длинный рукав надетой под сари кофточки чоли, показала Самиру на сгиб локтя с внутренней стороны. В этом месте кожа была светлее, через нее просвечивали чуть зеленоватые пульсирующие вены.

– Вытяни руку и понюхай эту ямку.

Усталый Самир через силу заставил себя сесть в кровати; вытянув левую руку, он обхватил ее локоть правой, будто бы укачивая, наклонился к ямке, вдохнул. И… ничего. Он попробовал еще раз, уже уткнувшись самым носом в мягкую кожу на сгибе локтя, даже приоткрыл рот от усердия. Вдох. Выдох. На этот раз он почувствовал только свое дыхание: воздух, побывав внутри него, согрелся и потерял свежесть.

– Ты устал, ты слишком много нюхал, и тебе нужен отдых. Так бывает. Когда мы постоянно пробуем разные запахи, обоняние притупляется: нос перестает давать нам сигнал о новых запахах. Какое-то время мы не чувствуем ничего. Если такое случится еще раз, а это неизбежно, просто понюхай там, где ямка локтя. Представь, что это… – мать умолкла, в задумчивости коснувшись пальцем губ – она подбирала нужное слово. – …Представь, будто это остров. Там нет никаких запахов, туда можно попасть ненадолго, чтобы передохнуть и собраться с силами.

Глядя на мать, Самир уткнулся носом в «остров» и улыбнулся.

Однажды Вивек, глядя на то, как племянник нюхает бутылочку эфирного масла нагармотхи[44] с древесным запахом, предложил ему капнуть маслом на кожу и понюхать. Впитываясь, масло смешивалось с естественным запахом человека: получалось, что один и тот же аромат пах по-разному в зависимости от того, кто им пользовался. Так, Самир обнаружил, что если в жаркую, влажную погоду капнуть лавандой себе на руку, то аромат почти не ощущается, а в другие дни раскрывается во всем своем великолепии. То же с цветком имбиря: иногда ему очень нравился его пряный аромат, а иногда резко ударял в нос. Если Самир втирал эвкалиптовое масло в кончики пальцев рано утром, от них исходил густой, бодрящий запах, однако если ему случалось мазнуть маслом яремную впадинку вечером, то ненавязчивые, с травянистым, лекарственным оттенком нотки камфары приятно успокаивали. Бывало, он капал на запястье сначала себе, потом матери – разница ощущалась. Гуляя между полками с самыми разными ингредиентами, Самир нюхал и записывал свои впечатления, делая первые попытки облечь в осязаемую форму то, что по природе своей формы не имело – запах.

«Не-ро-ли». Читая этикетку на урду, Самир сначала вполголоса произнес иностранное слово по слогам, затем выписал себе в книжку. От аромата веяло свежестью, он пах как флердоранж и горький апельсин одновременно – они стояли рядом с ним. Однако флакон с этикеткой «петигреневое померанцевое масло» источал, как ни странно, древесный запах. Бутылочка нарциссового масла напомнила Самиру охапку травы.

Держа в руках две бутылочки с бледной желтовато-зеленой жидкостью, он понюхал их по очереди и решил, что они чем-то близки друг другу. В одной было эфирное масло бергамота: легкое, изысканное, травянистое, нечто среднее между лимоном и апельсином, сохранившее, однако, свежесть обоих. Оно было редким, экзотичным, ничего подобного он никогда не встречал; даже после того, как он заткнул бутылочку пробкой, в воздухе по-прежнему висел аромат бергамота, а само масло, растертое на кончиках пальцев, так и осталось на коже. В другой бутылочке было чистое эфирное масло цитруса – Самир тут же вообразил свежевыжатый лимонный сок с водой в жаркую погоду. При воспоминании о ярко-желтом, насыщенном напитке Самир почувствовал во рту чуть вяжущий, с кислинкой вкус.

Как-то дядя сказал, что у него, Самира, способность – он пропускает запах через себя. Так, может, именно это он и имел в виду – чувствовать запах, жить им, откликаться на него всем своим существом. Закрыв глаза, Самир снова вдохнул запах цитруса: язык сам собой, помимо его воли, потянулся к нёбу, и рот наполнился слюной. Перед глазами возникла мать, она стояла на кухне, нарезала лимон ломтиками и вручную давила из них сок. Самир вспомнил талисманы из лимона и стручков перца чили, висящие у входа в индусские лавки на рынке Анаркали, призванные отпугивать богиню неудачи Алакшми, которая, как известно, навлекает бедность. Он вообразил летний солнечный день: как он лежит себе, попивая лимон с мятой, перемешанные с ледяной крошкой, похрустывая жареным арахисом, луком и помидорами, политыми лимоном, поглощая белый вареный рис или посыпанные солью чапати[45], чуть сбрызнутые все тем же свежевыжатым лимонным соком… Всего-то струйка запаха, а какой калейдоскоп образов!

Аромат обладал способностью мгновенно вызывать ощущение невероятного удовольствия. Он действовал на Самира быстрее, чем картинка или звук, слабое дуновение запаха тут же переносило его в самые разные места. Ему рассказывали, что истинная красота духов – в составляющих их компонентах, которые выступают в роли строительных кирпичиков – как стихотворные строки в поэме. Они – их суть, душа, рух, как говорят на урду.

Настала зима, и такие популярные знойным летом легкие иттары с цветочными, фруктовыми, травянистыми нотками сменились иттарами плотными, с древесными, смолистыми оттенками: мускусом, шафраном, удом, пряным шамамом. Многие покупатели из тех, что заглядывали постоянно, предпочитали уже готовые ароматы, выбирая из флаконов, стоявших рядами на полках, однако были и такие, которые желали, чтобы для них составили духи уникальные – может, они стремились сохранить для себя ароматы, напоминающие детство, проведенное в деревне, или мамины руки, пахнущие хной после того, как она покрасит волосы, а может, это была землистая нота шафрана, сопровождавшая их в пути по горной долине. Таких заказчиков Вивек вел в лабораторию, в свою святая святых, туда, где сначала они делились своими представлениями о том, что должно получиться, затем смешивали теплые воспоминания и химические компоненты в равных долях, а спустя недели, а то и месяцы заказчик получал флакон и, как правило, оставался доволен.

Изо дня в день Самир наблюдал за взрослыми; каждый занимался своим делом: дядя откупоривал то одну, то другую бутылочку, капал ее маслянистое содержимое на запястье покупателя и растирал, отец скрупулезно подсчитывал дневную выручку, сводя баланс. Приходя после школы, Самир иногда останавливался внизу лестницы, ведущей в перегонный цех, и вдыхал доносившийся оттуда пар, но мать тут же находила ему дело, поручая заняться учетом запасов или перемыть все окна. Она была непреклонна: право подняться в перегонный цех еще нужно заслужить.

За то время, что Савитри работала в магазине, он здорово преобразился – так же, как в свое время и при свекрови, которую невестка не застала. Давно еще, когда Сом Натх оказался один на один с тканями, он попросил помощи у жены, и в следующем поколении эта традиция продолжилась. Получалось, что Савитри, став членом семьи Видж, стала и незаменимым работником в их коллективе, пользуясь свободой, какой мало кто из женщин мог похвастать. Некоторым покупательницам, в силу их воспитания робевшим перед продавцом-мужчиной, Савитри помогала разобраться в мире ароматов, устраивая для них дегустации иттаров прямо в их экипажах или на заднем дворе магазина – подальше от мужских глаз.

Но чаще всего Самир наблюдал, как покупатели водят носом туда-сюда, принюхиваясь, пытаясь выйти на дорогу, ведущую к воспоминаниям и мечтам, а его семья лишь направляет их. По ночам, лежа без сна, он вспоминал то, что видел в магазине: как покупатель подносил запястье, смоченное капелькой духов, к носу; как другой мягко прикрывал глаза, вдыхая содержимое бутылочки; как парфюмер заученным движением указательного и большого пальцев ловко скатывал небольшие жгутики из ваты для демонстрации ароматов; как помощник, взяв большой сосуд, переливал из него в сосуд поменьше, уверенно придерживая большую емкость указательным пальцем в области горлышка. Раз за разом он сам повторял эти жесты, пока они не вошли в его кровь и плоть.

А вот часы, которые он проводил с отцом, обучаясь тому, как вести дело, обескураживали его. Каждая циферка должна быть учтена, каждая поставка сырья записана, каждый заказ отмечен и выполнен. Несколько дней в неделю Самир сидел рядом с отцом за кассовым аппаратом, на себе испытывая его суровые методы обучения. Иногда за повседневными делами Мохану вспоминались те времена, когда он был еще ребенком: магазин тканей был его классной комнатой, а отец – преподавателем. В отличие от Самира, у него все проходило иначе: не было никакого посвящения на берегу Рави, никаких испытаний. Собственно, и выбора-то у него не было. Отец хоть и не говорил этого прямо, но видел в нем продолжателя семейного дела, и как только старший брат ушел на войну, Мохан вынужден был заступить на его место. То были тяжелые дни, дни войны, дни одиночества, дни смерти.

«Да, но сейчас все, слава богу, по-другому», – успокаивал себя Мохан, обводя магазин взглядом.

В то же время Мохан не мог не замечать, как Самир относится к своему дяде, с которым у него были отношения исключительные: более доверительные, чем между сыном и отцом. Самир и манерой одеваться подражал дяде, он выглядел как маленький сахиб в одежде западного кроя, предпочитая ее курте и традиционным брюкам, в которые облачались что отец, что дед. И вообще худощавый Самир и сложением пошел скорее в стройного, гибкого Вивека, нежели в рыхловатого Мохана. Мохан корил себя за то, что ревность нет-нет да и закрадывалась в его душу, когда он видел их вместе. Может, поэтому он столько значения придавал своим урокам – для него это была единственная возможность вложить в сына частичку себя.

6. Каллиграф

На другом краю Старого города устад[46] Алтаф Хусейн Хан запер худжру – небольшую заглубленную келью в здании медресе, одну из шестнадцати, образующих так называемый «Базар каллиграфов» на территории мечети Вазир-Хана, – и повел своих учеников на полуденную молитву зухр. Эти кельи высотой в два этажа составляли две галереи по обеим сторонам восьмиугольного дворика перед входом в мечеть, в каждой галерее было по восемь келий, вход в которые возвышался на две ступени от земли. Они были возведены из красного кирпича, с украшенными арочными входами, с колоннами сочно-зеленого и охристого цвета. Между ними по оси строго с севера на юг тянулся небольшой проход, выводящий к главной площади мечети. Каждое утро этот проход окропляли розовой водой из серебряного ритуального сосуда гулабдан, обдавая кирпичи сладким цветочным ароматом, как это делали в Мекке.

Изначально кельи предназначались для избранных мастеров-каллиграфов, которые когда-то расписывали мечеть снаружи и внутри, нанося цитаты из Корана и строки персидской поэзии. В 1641 году строительство мечети завершилось, и кельи стали торговыми лавками и мастерскими кхаттатов – так называли каллиграфов, и наккашей – оформителей книг. Странствующие ученые люди из Центральной Азии добирались до Индостана и, прибывая в Лахор, оставляли свои черновые рукописи у мастеров каллиграфии – либо при мечети, либо при Наккаш Базаре, – а сами отправлялись дальше, в Дели, ко двору падишаха. В их отсутствие страницы переписывались красивым почерком, украшались орнаментом и миниатюрами, переплетались и затем уже дожидались, когда на обратном пути их заберут. Из поколения в поколение мастера-каллиграфы занимались своим ремеслом в кельях; некоторые превращали их в школы каллиграфии или бейтхак-е-катибаны, где преподавали священное искусство. Давным-давно предок Алтафа переехал из Северо-Западной пограничной провинции в Пенджаб, чтобы запечатлеть на стенах мечети Вазир-Хана поэтические строки; вышло так, что к Алтафу по наследству перешла келья, а вместе с ней и уважаемое занятие.

Начальные знания Алтаф получил в местном медресе, где заучивали наизусть суры Корана. Он овладел арабским, фарси и урду, а с десяти лет поступил в обучение к отцу, устаду Хафизу Хусейну Хану, и начал изучать кхаттати, каллиграфию, при мечети Вазир-Хана. По достижении определенного уровня знаний Алтаф был отправлен к художнику постигать искусство наккаши, росписи манускриптов.

Старшая сестра Алтафа, Насрин, была лишена такой возможности. Насрин, хорошенькая девочка с зелеными, как фисташки, глазами, совсем как у брата, в четырнадцать лет была выдана замуж в семью из Северо-Западной пограничной провинции и вскоре родила мальчика. Однако десять лет назад ее муж внезапно умер, и вот она вернулась домой: малограмотная, без должного положения в обществе, не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о ребенке. Алтаф тогда еще был подростком; сочувствуя незавидному положению сестры, он дал себе слово, что, если у него родится дочь, она получит те же знания, что и он в свое время: будет учиться по учебникам, читать книги, изучать историю и культуру… словом, получит образование и найдет свое призвание в жизни.

Полуденная молитва закончилась, и Алтаф, выйдя из мечети, остановился, наслаждаясь ароматом роз. Зимнее солнце светило ярко, но в воздухе еще чувствовалась прохлада. Плотнее закутавшись в теплую накидку дуссу, каллиграф водрузил на голову каракулевую шапку топи и, сунув стопку бумаг под мышку, направился домой обедать.

Он, как обычно, сошел по ступенькам, ведущим от мечети, миновал расположенные с восточной стороны лавки, где царило оживление, и, пройдя караван-сараи – постоялые дворы, куда стекались ученые люди со всего света, чтобы обменяться идеями, – вышел на открытую площадь – майдан. По пути он с кем только не здоровался: с другими переписчиками, со знакомыми владельцами лавок, даже с бхишти – тот тащил наполненный водой бурдюк из козлиной шкуры.

Подойдя к рынку Кашмири Базар, Алтаф зашагал улочками, вдоль которых с обеих сторон тянулись лавки изготовителей бумаги и переплетчиков: он совершал ежедневный визит к давнему компаньону. Дойдя до самого конца улицы, он остановился перед средних лет мужчиной с седеющей бородой: тот натирал раковиной до блеска сухой лист бумаги. Над входом в магазин висела табличка, на которой синим было написано: «Рахим Кагзи». Как и Алтаф, Рахим унаследовал свою профессию от предков. О чем любил лишний раз прихвастнуть: мол, несколько столетий тому назад в Самарканде его предки арабского происхождения обучились искусству изготовления бумаги от самих китайцев, плененных во время Таласской битвы. Была ли в его рассказах хоть толика правды, Алтаф не знал. Впрочем, семья Рахима вот уже не одно десятилетие снабжала его семью отменного качества бумагой, и этот роман между бумагой, кагаз, и чернилами, сияхи, виделся ему делом поистине удивительным.

– Салам, Рахим-миян, – обратился к мужчине Алтаф. – Как ты, как дела?

– А, устад-сахиб! По тебе часы сверять можно: каждый день приходишь в одно и то же время!