Раскол - Великая Отечественная Война

Глава 3. Артём. Окопный быт

Ночь Артём провёл в полудрёме. Он не спал и не бодрствовал - лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как холод поднимается от земли, как ноет спина, как где-то далеко ухает. Он не считал удары и не пытался понять, что это. Просто лежал. Иногда проваливался в муть, где не было ни снов, ни мыслей. Потом муть отступала, и он снова видел над собой стенку окопа, комья глины, кусок серого неба.

Утром его разбудил Сержант. Не словами - прикосновением к плечу. Артём открыл глаза. Сержант кивнул в сторону костра и отошёл. Артём сел. Тело за ночь задеревенело, шея не гнулась, пальцы плохо слушались. Он размял их, потом плечи, потом спину. Шинель, на которой он спал, была влажной от росы. Он свернул её, подоткнул под мышку и пошёл к костру.

У костра собралось человек десять. Кто-то грел руки, кто-то держал над огнём котелок, кто-то сидел на корточках и смотрел в пламя. Артём встал в стороне. Сержант заметил его, кивнул - садись. Артём сел.

Каша была та же, что и вчера, - серая, густая, с редкими кусочками чего-то, что трудно было назвать мясом. Но сегодня она казалась вкуснее. Или он был голоднее. Он ел медленно, не поднимая головы, слушая разговоры. Говорили о вчерашнем обстреле, о том, что где-то достали табак, о том, что скоро, наверное, дадут приказ. О доме не говорили. Утром о доме не говорили - утром говорили о деле.

После еды Сержант подозвал его к себе. Достал из-за пазухи сапог - старый, потрёпанный, с оторванной подошвой. Показал на него пальцем, потом на Артёма, потом на шило и дратву, лежавшие рядом на доске. Артём понял: надо чинить.

Он взял сапог. Кожа была жёсткой, сухой, с трещинами. Подошва висела на одном гвозде. Артём взял шило, попробовал проколоть кожу. Шило пошло туго, с трудом. Он нажал сильнее - кожу проткнуло, но криво, не там, где надо. Сержант смотрел. Не помогал. Не мешал. Артём продёрнул дратву, затянул стежок. Получилось криво. Он выдернул, попробовал снова. Опять криво. Сержант молчал. Артём попробовал в третий раз. Получилось ровнее. Он затянул, закрепил, обрезал лишнее. Подошва держалась. Криво, но держалась.

Сержант взял сапог, повертел в руках, посмотрел на шов. Потом кивнул. И вернул сапог Артёму. Артём не понял - то ли чинить дальше, то ли готово. Сержант показал: готово. Артём отложил сапог в сторону.

- Держится, - сказал Сержант. Голос у него был низкий, хриплый, как будто он давно не говорил.

Артём кивнул.

- Держится, - повторил Сержант и отвернулся.

Это был первый раз, когда Артём услышал его голос. Голос был обычный. Не злой, не добрый - просто обычный. Как у всех.

Потом был кисет. Его пустили по кругу - маленький, засаленный, с завязками. Каждый брал щепотку, сворачивал самокрутку, прикуривал от уголька. Артём не курил. Но когда кисет дошёл до него, он взял щепотку. Не для того, чтобы курить, - для того, чтобы было. На потом. Или за компанию. Он не знал, как это называется. Но сделал так, как делали другие.

Табак был горький, крепкий, с запахом дыма и чего-то ещё - травяного, сухого. Артём ссыпал его в карман, затянул завязки. Кисет пошёл дальше. И это тоже было важно. Не табак. А то, что его дали. Что он был в кругу. Что его не пропустили.

Боец с тяжёлыми руками - тот, что чинил сапог вчера, - подошёл к нему после кисета. Молча показал на ноги. Артём не понял. Боец показал ещё раз: на свои ноги, на ноги Артёма. Потом достал из-за пазухи кусок ткани - серой, плотной, с бахромой по краям. Портянка.

Он сел на землю, снял сапог, размотал свою портянку и начал наматывать заново - медленно, показывая каждый шаг. Сначала подвернуть край, потом натянуть на носок, потом обернуть вокруг стопы, потом вокруг голени, потом заправить конец. Артём смотрел. Запоминал.

Боец закончил, посмотрел на Артёма. Артём взял свою портянку - старую, сбившуюся, с дырой на пятке. Попробовал намотать. Получилось плохо: портянка сползала, комкалась, жало в подъёме. Боец молчал. Артём размотал, попробовал снова. Опять плохо. Боец молчал.

Артём попробовал в третий раз. Натянул сильнее, подвернул аккуратнее, заправил конец. Получилось лучше. Не идеально, но лучше. Боец посмотрел, кивнул и отошёл. Не сказал ни слова. Но кивнул.

Артём остался сидеть на земле, глядя на свои ноги. Портянка держалась. Нога не жала. Он натянул сапог, зашнуровал. Встал. Прошёлся. Нормально. Не идеально, но нормально.

Он не знал, кто этот боец. Не знал его имени, не знал, откуда он. Но это было не важно. Важно было, что он показал. Что он не прошёл мимо. Что он кивнул.

Дальше день пошёл своим чередом. Артём не знал, как его называть - день. Светло стало, и это было всё, что можно было сказать. Солнце не вышло, небо не расчистилось. Просто серое полотно стало чуть светлее. И по этому свету люди в окопе определяли время.

Артём делал то, что делали все. Углублял окоп - брал лопату, которой пользовались по очереди, и выкидывал землю на бруствер. Земля была тяжёлой, глинистой, с камнями. Лопата входила с трудом. Но он копал. Медленно, размеренно, как другие. Не думая. Просто копал.

Потом проверял оружие. Винтовка была не его - дали, когда пришёл. Или он сам взял. Не помнил. Но винтовка была, и её надо было чистить. Он разобрал затвор, протёр тряпицей, смазал маслом из маленькой жестянки, собрал обратно. Получилось не сразу - затвор не вставал на место. Артём повозился, но справился. Проверил - работает.

Сержант сидел рядом, чистил свою. Молча. Иногда поглядывал на Артёма - проверял, правильно ли. Артём старался делать правильно. Не потому, что боялся. А потому, что хотел, чтобы Сержант кивнул. Как тогда, с сапогом.

Сержант кивнул. Артём отложил винтовку.

Обед был тот же, что и завтрак, - каша, вода, кусок хлеба. Артём ел и слушал. Говорили о том, что где-то на Сержантнем участке была стычка, что немцы пытались прощупать оборону, что их отогнали. Говорили спокойно, без паники, как о чём-то обычном. Артём слушал и понимал: это и есть война. Не только бой. Не только стрельба. А вот это - каша, сапоги, портянки, разговоры. Тоже война. Может быть, самая настоящая.

После обеда пришёл человек - не из их окопа, откуда-то сверху. Он что-то сказал Сержанту, Сержант кивнул, и человек ушёл. Артём не слышал, о чём говорили. Но по лицу Сержанта понял: что-то будет. Не сегодня, так завтра. Сержант не сказал ни слова. Просто сел и закурил. Дым пошёл вверх - ровно, спокойно, без ветра.

Артём сел рядом. Молча. Смотрел вперёд, туда, где окоп поворачивал. За поворотом ничего не было видно - только земля и серое небо. Но он знал: там что-то есть. Или будет. И он должен быть готов.

Он думал о том, что было. О темноте. О свете. О том, что не помнил. И о том, что помнил. Память не давала картинок, но давала ощущения. Холод. Голод. Страх. И ещё что-то - что-то, что было сильнее страха. Что-то, что заставляло копать, чинить, наматывать портянки. Не потому, что надо. А потому, что иначе нельзя.

Он не знал, что это было. Но чувствовал: это останется с ним. И здесь, в этом окопе, это будет нужно.

К вечеру - если это был вечер - стало холоднее. Артём подтянул шинель ближе к телу. Она была не его, но уже не казалась чужой. Просто шинель. Просто ткань. Просто тепло. Он смотрел на людей вокруг и думал: они тоже когда-то пришли в себя на дне окопа. Тоже не помнили, как здесь оказались. Тоже чувствовали то же, что и он. И тоже остались. Потому что идти некуда. Потому что надо. Потому что иначе нельзя.

Ночью он спал на земле, подстелив под себя шинель. Было холодно, жёстко, неровно. Но он спал.

Глава 4. Максим. Лесной быт

Холод разбудил его раньше, чем рассвет. Максим открыл глаза и первым делом почувствовал спину - ту её часть, которой он касался земли. Она онемела, одеревенела, как будто её не было. Он попробовал пошевелиться - тело отозвалось медленно, неохотно, как плохо смазанный механизм.

Он лежал на лапнике. Ветки под ним были сухими, колкими, с обломанными концами. Они пахли не лесом, а чем-то застоявшимся, прелым, как будто лежали здесь давно. Максим сгрёб их в кучу, поднялся. Ноги затекли, стопы не слушались. Он постоял, переступая с ноги на ногу, пока кровь не пошла быстрее.

Костёр уже горел. Вчера он тлел, едва живой, отдавая больше дыма, чем тепла. Сегодня кто-то подбросил веток, и огонь поднялся выше, стал жарче. Над ним висел котелок - тот же, закопчённый, с погнутой ручкой. В котелке что-то булькало. Пахло не то кашей, не то похлёбкой - чем-то горячим, что можно было есть.

Люди вокруг уже встали. Кто-то чистил винтовку, кто-то сворачивал одеяло, кто-то сидел у костра и грел руки. Партизан со шрамом стоял в стороне, спиной к огню, и смотрел в лес. Он не двигался, не говорил. Просто стоял и смотрел. Максим подошёл к костру, сел на корточки. Ему дали ложку - деревянную, грубо вырезанную, с обожжённым концом. Он взял.

Похлёбка была жидкой, с редкими кусочками чего-то, что трудно было назвать овощами. Но она была горячей. Максим ел медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу, как отпускает спина, как перестают дрожать пальцы. Он не поднимал головы. Слушал.

Говорили о вчерашнем - о том, что где-то слышали стрельбу, что, может быть, это были свои, а может, и нет. Говорили о том, что скоро надо менять место - стоять на одном месте долго нельзя. Говорили о еде - что крупа кончается, что надо будет что-то придумывать. О доме не говорили. Утром о доме не говорили.

После еды партизан со шрамом подошёл к Максиму. Не сказал ни слова. Только кивнул - иди за мной. Максим встал. Пошёл.

Они отошли от костра шагов на двадцать. Партизан остановился у поваленного дерева - старого, трухлявого, с обломанной верхушкой. Он показал на землю вокруг. Максим посмотрел. Земля была истоптана - следами, старыми и новыми, вмятинами от котелка, обрывками чего-то. Партизан показал на следы, потом на Максима, потом на лес. Максим не понял. Партизан показал ещё раз: на следы, на лес, на Максима. Потом нагнулся, взял горсть земли и рассыпал её по следам. Следы стали менее заметными. Не исчезли - но стали менее заметными.

Максим понял: прятать следы.

Он взял горсть земли, рассыпал по другому следу. Получилось хуже - земля легла неровно, след всё равно был виден. Партизан молчал. Максим попробовал снова. Опять неровно. Партизан молчал. Максим попробовал в третий раз - рассыпал землю медленнее, разравнивая её ладонью. След стал почти незаметным. Партизан посмотрел, кивнул. И пошёл обратно к костру.

Максим остался. Он разровнял ещё несколько следов - уже увереннее, уже зная, как надо. Потом догнал партизана.

- Понял? - спросил партизан. Голос у него был негромкий, спокойный.

- Понял, - сказал Максим.

Партизан кивнул и больше ничего не сказал.

Дальше был день - или то, что в лесу называлось днём. Светло стало, и это было всё, что можно было сказать. Солнце не вышло, небо не расчистилось. Просто серое полотно стало чуть светлее. По этому свету определяли время.

Максим сушил одежду. Держал куртку над огнём, поворачивал её, чтобы сохла равномерно. Пахло дымом, мокрой шерстью, чем-то ещё - застоявшимся, тяжёлым. Другие делали то же самое. Никто не говорил. Просто делали.

Потом партизан со шрамом показал, как ставить силки на зайца. Это было сложнее, чем казалось. Нужно было найти тропу - узкую, едва заметную, по которой зверь ходит. Нужно было натянуть проволоку - не слишком туго, не слишком слабо. Нужно было замаскировать её листвой, ветками, землёй. Нужно было сделать так, чтобы заяц не почуял, не увидел, не обошёл.

Партизан показал всё это молча - руками, пальцами, движениями. Максим смотрел. Запоминал. Потом попробовал сам. Проволока была тонкой, жёсткой, плохо гнулась. Он натянул её, но слишком слабо - заяц прошёл бы. Попробовал снова - слишком туго, проволока лопнула. Партизан молчал. Максим взял новый кусок, натянул ещё раз. Получилось лучше. Не идеально, но лучше. Партизан посмотрел, кивнул. Отошёл.

Максим остался сидеть на корточках, глядя на свою работу. Проволока держалась. Маскировка была грубой, но следов не выдавала. Он поднялся. Пошёл к костру.

Он не знал, кто этот партизан. Не знал его имени, не знал, откуда он. Но это было не важно. Важно было, что он показал. Что он не прошёл мимо. Что он кивнул.

После обеда - если это был обед - партизан со шрамом подошёл к нему снова. На этот раз он нёс что-то в руках. Небольшой мешок - серый, залатанный, с завязками. Он развязал его и высыпал содержимое на землю. Картошка. Мёрзлая, сморщенная, с тёмными пятнами. Но картошка.

Партизан показал на картошку, потом на Максима, потом на нож, лежавший рядом. Максим понял: чистить. Он взял нож, взял картофелину. Нож был тупой, картошка - твёрдой, как камень. Он срезал кожуру - толстым слоем, с мясом. Партизан молчал. Максим попробовал снова - тоньше. Получилось лучше. Партизан кивнул.

Они чистили картошку вместе. Молча. Партизан - быстро, уверенно, почти не глядя на руки. Максим - медленнее, осторожнее, иногда останавливаясь, чтобы поправить нож. Он смотрел на руки партизана - на шрам на щеке, на обкусанные ногти, на рубец на костяшке. И думал: этот человек знает что-то, чего не знаю я. Что-то, что он не скажет словами. Но что можно понять, если смотреть и слушать.

Партизан заговорил. Негромко, не поднимая головы. О том, что картошку надо варить в кожуре - так сытнее. О том, что воду надо брать из ручья, а не из лужи. О том, что костёр надо разводить так, чтобы дым не шёл вверх - иначе увидят. Максим слушал. Запоминал. Не перебивал.

Потом партизан замолчал. Смотрел на картошку в своих руках. Молчал. Максим смотрел на него - на то, как он ссутулился, как сжал нож, как смотрит в землю, будто видит там что-то своё. И думал: он тоже не знает, кто враг. Но он знает что-то другое. Что-то, что важнее.

Картошку сварили в котелке - в кожуре, как сказал партизан. Ели горячей, обжигаясь, запивая водой из ручья. Вода была холодной, чистой, живой. Максим пил и думал: это тоже важно. Не только прятать следы. Не только ставить силки. Важно ещё есть горячую картошку. Пить чистую воду. Сидеть у костра. Смотреть на людей. Молчать вместе с ними.

Он не знал, о чём думают другие. Но чувствовал: они думают о том же. Или - почти о том же. И это тоже объединяло. Как костёр. Как котелок. Как картошка. Как лес.

Они сидели и смотрели в огонь.

Потом партизан заговорил. Тихо, глядя в огонь. Не о доме - о другом. О том, что было раньше. О том, как они здесь оказались. О том, что было до леса. Максим слушал. Не перебивал. Не спрашивал. Просто слушал. И постепенно начинал понимать: этот человек знает что-то, чего не знает он. Что-то, что он не скажет словами. Но что можно понять, если смотреть и слушать.

Партизан замолчал. Смотрел в огонь. Молчал. Максим смотрел на него - на шрам, на то, как он ссутулился, как сжал колени руками, как смотрит в огонь, будто видит там что-то своё. И думал: он тоже не знает, кто враг. Но он знает что-то другое. Что-то, что важнее.

Максим подложил в костёр ветку. Огонь принялся, треснул. Он смотрел на пламя.

Глава 5. Артём. Приказ

Приказ пришёл утром, но не сразу. Сначала было просто утро - серое, тяжёлое, с низким небом и сырым холодом, который поднимался от земли и оседал на плечах. Артём проснулся от того, что замёрзла спина. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, укрытый шинелью, которая пахла землёй и чужим табаком. Шинель была не его - он так и не привык к этой мысли. Но она грела. Пока он не пошевелился.

Он сел, комья глины покатились вниз, за воротник. Артём не обратил на это внимания. Он смотрел на людей вокруг. Кто-то уже встал, кто-то ещё спал, кто-то сидел у костра и грел руки. Всё было как обычно. И всё же что-то было не так. Что-то висело в воздухе - невидимое, но ощутимое. Как перед грозой.

Сержант - тот самый, с усами и обветренным лицом, - сидел у костра и смотрел в огонь. Он не курил, не ел, не чинил ничего. Просто сидел и смотрел. Артём подошёл, сел рядом. Сержант не повернул головы. Но сказал - тихо, негромко, как будто говорил сам с собой:

- Сегодня.

Артём не спросил, что сегодня. Не потому, что не хотел знать. Потому что понял: Сержант не ответит. Или ответит не то. Или - ответит то, что Артём и сам знал. Сегодня. Что-то будет сегодня.

Они ели кашу - ту же, что и всегда, серую, густую, с редкими кусочками чего-то. Артём ел медленно, не поднимая головы. Слушал. Говорили о разном - о вчерашнем обстреле, о том, что где-то достали табак, о том, что скоро, наверное, дадут приказ. О доме не говорили. Утром о доме не говорили.

После еды Сержант подозвал его к себе. Они отошли в конец окопа - туда, где стенка была выше, а людей меньше. Сержант достал из кармана сложенный вчетверо листок. Протянул Артёму.

Артём взял. Бумага была мягкой, затёртой по сгибам, с машинописным текстом, который расплывался перед глазами. Он прочитал медленно, шевеля губами. Слова были простые: держать высоту. Не отходить. Не сдавать. Ничего лишнего. Ничего такого, чего нельзя было бы сказать вслух.

Он складывал листок вчетверо, медленно, разглаживая сгибы пальцами. Дело привычное. Держали и раньше. Будем держать и теперь.

- Понял? - спросил Сержант.

- Понял, - сказал Артём.

Сержант кивнул. И больше ничего не сказал.

Позже Артём увидел, как приказ идёт дальше. Сержант не был командиром - он был таким же бойцом, как Артём, как все. Но приказ шёл через него. Он подходил к другим - к тем, кто сидел у костра, к тем, кто чинил сапоги, к тем, кто дремал в конце окопа, - и что-то говорил им. Коротко. Тихо. Несколько слов. И шёл дальше. И те, кому он говорил, кивали. И тоже вставали. И тоже начинали делать что-то - проверять оружие, подтягивать ремни, смотреть вперёд.

Артём смотрел на это и понимал: приказ - это не бумага. Бумага - это просто бумага. Приказ - это цепочка. Один сказал другому. Другой - третьему. Третий - четвёртому. И так до тех пор, пока не доходит до всех. И когда доходит - все начинают делать одно и то же. Не потому, что боятся. А потому, что так надо. Потому что иначе нельзя.

Он подумал: а кто сказал первому? Тот, кто был сверху? Тот, кто принёс листок? Или тот, кто был ещё выше? Артём не знал. И не пытался узнать. Это было не его дело. Его дело было - держать высоту. Всё остальное - не его.

Сержант вернулся. Сел рядом. Молча. Достал кисет, свернул самокрутку, прикурил. Артём смотрел на дым и думал: вот это и есть приказ. Не бумага. Не слова. А вот это - сидеть рядом, курить, смотреть вперёд и знать, что будет.

Артём сел на землю, прислонившись спиной к стенке окопа. Стенка была холодной, сырой, осыпалась под лопатками. Он не обратил на это внимания. Смотрел вперёд, туда, где окоп поворачивал. Там, за поворотом, была высота - бугор, поросший редкой травой, с вытоптанной вершиной. Такой же, как десятки других вокруг. Ничем не примечательный. Просто бугор. Просто земля. Просто место, которое надо было держать.

Он смотрел на высоту и думал. Не о бое - о том, что будет после. Или до. Или вместо. Он не знал, что будет. Но знал, что высоту надо держать. Это было простое знание, которое не требовало доказательств. Как земля под ногами. Как небо над головой. Как винтовка в руках.

- Почему именно эту? - спросил Артём. Он не планировал спрашивать. Слова вышли сами.

Сержант молчал. Долго. Смотрел в сторону, как будто искал ответ не в себе, а где-то там, за окопом. Потом сказал:

- Затем, что если не мы - то кто.

Артём кивнул. Слова были простые. Но за ними было что-то. Что-то, что он не мог назвать. Что-то, что было важнее его самого. Важнее его страха. Важнее его жизни.

Сержант докурил, затушил окурок о стенку окопа, спрятал кисет в карман.

Потом они готовили окоп. Углубляли, укрепляли стенки, проверяли оружие. Артём делал то же, что и все. Молча. Сосредоточенно. Как будто от этого зависело что-то. Что-то, что было важнее его.

Лопата входила в землю туго - глинистая, с камнями, она не хотела поддаваться. Артём нажимал сильнее, выкидывал землю на бруствер, снова нажимал. Руки гудели, спина ныла, но он не останавливался. Рядом копали другие. Молча. Размеренно. Как будто делали это не в первый раз.

Он смотрел на руки других - на широкие ладони, на мозоли, на грязь под ногтями. И думал: эти руки делали то же самое вчера. И позавчера. И будут делать завтра. Если будет завтра. Он не знал, будет ли. Но копал. Потому что надо. Потому что иначе нельзя.

Потом проверяли оружие. Артём разобрал затвор, протёр тряпицей, смазал маслом из маленькой жестянки, собрал обратно. Получилось не сразу - затвор не вставал на место. Он повозился, но справился. Проверил - работает. Сержант сидел рядом, чистил свою. Молча. Иногда поглядывал на Артёма - проверял. Артём старался делать правильно.

Он не знал, кто этот Сержант. Не знал его имени, не знал, откуда он. Но это было не важно. Важно было, что он рядом. Что он проверяет. Что он не ушёл.

Ближе к полудню - если это был полдень - Артём поднялся на бруствер. Не для того, чтобы посмотреть на высоту. Просто чтобы размяться. Ноги затекли от сидения, спина не гнулась. Он стоял, смотрел вперёд, растирал ладонями поясницу.

Рядом оказался боец - молодой, с тонкой шеей и острыми плечами. Тот самый, что чинил сапог в первый день. Он стоял, смотрел вперёд, жевал травинку. Молчал. Артём тоже молчал. Они стояли рядом и смотрели в одну сторону.

Потом боец сказал - негромко, не поворачивая головы:

- Ты откуда?

Артём не сразу понял, что вопрос - к нему. Он не знал, что ответить. Не помнил. Не знал, откуда он. Знал только, что он здесь. И что он - свой. Но это было не то, что спрашивали.

- Не помню, - сказал он.

Боец кивнул. Не удивился. Не переспросил. Как будто это был обычный ответ. Как будто многие не помнили.

- Бывает, - сказал он. - Здесь многие не помнят. Главное - что ты здесь.

Артём кивнул. И это было важно. Не слова. А то, что боец не удивился. Что он принял ответ. Что он не стал допытываться. Что он просто стоял рядом и жевал травинку.

Они стояли ещё немного. Потом боец сплюнул травинку, кивнул Артёму и пошёл обратно в окоп. Артём остался. Смотрел вперёд. На высоту. На бугор. На место, которое надо было держать.

Потом ждали. Молчали. Смотрели вперёд - туда, где должен появиться враг. Артём смотрел тоже. Кого ждать - знал. Что будет - знал. Как будет - не знал. Но это было не важно. Важно было то, что он здесь. Что он делает то, что надо. Что он не один.

Он смотрел на Сержанта - на его руки, на его лицо, на то, как он сидит. И думал: этот человек знает что-то, чего не знаю я. Что-то, что он не скажет словами. Но что можно понять, если смотреть и слушать. И ещё он думал: если не мы - то кто. Он не знал, кто этот «кто». Но чувствовал: это важно. Важнее, чем он сам. Важнее, чем его страх.

День тянулся медленно. Светло стало - и всё. Солнце не вышло, небо не расчистилось. Просто серое полотно стало чуть светлее. По этому свету определяли время.

Артём сидел на земле, прислонившись спиной к стенке окопа, и смотрел вперёд. Высота была видна - бугор, поросший редкой травой, с вытоптанной вершиной. На вершине ничего не было. Ни людей, ни техники, ни движения. Просто бугор. Просто земля. Просто место, которое надо было держать.

Он думал о том, что было. О темноте. О свете. О том, что не помнил. И о том, что помнил. Память не давала картинок, но давала ощущения. Холод. Голод. Страх. И ещё что-то - что-то, что было сильнее страха. Что-то, что заставляло копать, чинить, ждать. Не потому, что надо. А потому, что иначе нельзя.

Он не знал, что это было. Но чувствовал: это останется с ним. И здесь, на этой высоте, это будет нужно.

Сержант подошёл, сел рядом. Молча. Достал флягу, протянул Артёму. Артём взял. Вода была тёплой, с металлическим привкусом. Он пил медленно, маленькими глотками. Потом вернул флягу. Кивнул. Сержант кивнул в ответ.

- Скоро, - сказал Сержант. Негромко, спокойно.

Артём кивнул. Он не спросил, что скоро. Не спросил, откуда Сержант знает. Он просто кивнул. И стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Или долго - Артём не знал. Время в окопе текло иначе. Оно не делилось на часы. Оно делилось на события. Вот Сержант докурил самокрутку. Вот кто-то прошёл мимо, неся котелок с водой. Вот где-то далеко ухнуло - глухо, ритмично. Артём вздрогнул, но Сержант даже не повернул головы. Значит, привык. Значит, это было обычно.

Потом стало тихо. Не мирно тихо - страшно тихо. Как будто всё замерло. Птицы замолчали. Ветер стих. Даже уханье прекратилось. Артём сидел, смотрел вперёд и слушал тишину. Она была плотной, тяжёлой, как вода. В ней тонули звуки. В ней тонули мысли.

Сержант поднялся. Молча. Взял винтовку. Артём поднялся тоже. Взял свою. Они стояли рядом, смотрели вперёд. Ждали.

И тут тишина лопнула.

Глава 6. Максим. Задание

Задание принесла разведчица - молодая женщина в мужской куртке, с обветренным лицом и быстрыми глазами. Она вышла из леса со стороны оврага, не таясь, но и не спеша. Первой её заметил часовой - партизан с винтовкой, стоявший у поваленного дерева. Часовой окликнул её, она ответила, он кивнул и пропустил. Она прошла через лагерь, не оглядываясь, и остановилась у костра, где сидели командиры.