Раскол - Великая Отечественная Война

Анатолий Шигапов

Раскол - Великая Отечественная Война

ПРЕДИСЛОВИЕ

К третьему тому трилогии «Раскол»

Эта книга - о крови. О той крови, которая была общей. О ста девяноста двух национальностях и этнических группах, которые вместе держали фронт. О русских, украинцах, белорусах. О татарах, башкирах, казахах. О якутах, узбеках, грузинах, армянах, азербайджанцах. О чувашах, мордве, осетинах, чеченцах, калмыках, бурятах. О всех остальных - из тех ста девяноста двух, чьи имена не всегда помещались в сводки, но чья кровь была на той же земле, в том же окопе, в том же братском захоронении.

Но эта кровь была не только общей - она была ещё и своей. Каждый умирал своей смертью, но за всех. Каждый терял своё, но терял вместе с другими. И это «вместе» было таким же естественным, как дыхание. Как хлеб. Как вода. Как земля под ногами. Никто не говорил: «Я русский, а ты украинец, поэтому я тебя не прикрою». Никто не спрашивал: «А какой ты веры? А какой ты нации?» Прикрывали. Делили хлеб. Умирали друг за друга. Потому что иначе было нельзя. Потому что смерть не спрашивает, кто ты. Потому что пуля не различает лиц.

А потом война кончилась. И началось другое. Началось молчание - с той стороны, которая забыла свою историю, свои корни. Которая повелась на лесть, на обещания - и в итоге обманула сама себя. Это молчание не было злым. Оно не было сознательным предательством. Оно было - усталостью. Оно было - желанием забыть. Оно было - страхом снова почувствовать ту боль, которая никогда до конца не уходила. Люди вернулись с фронта - с руками, которые держали оружие, с глазами, которые видели смерть, с памятью, которая не хотела отпускать. И они молчали. Потому что не могли рассказать. Потому что не умели. Потому что слова были слишком малы для того, что они видели. Потому что правда была слишком тяжёлой, чтобы её выговорить.

И это молчание передалось дальше. От дедов - к отцам. От отцов - к сыновьям. От сыновей - к внукам. И внуки выросли, не зная своей истории. Не зная, что их деды воевали вместе. Не зная, что они делили хлеб и воду. Не зная, что они спасали друг друга. Не зная, что они были - братьями. Не по крови. По войне. По тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть - но что забыли. Потому что молчали.

И тогда пришёл раскол. Тихо. Незаметно. Как болезнь, которая копится в крови и однажды - взрывается. Кто-то сказал: «Эти - не те. Эти - не свои. Эти - не той веры. Эти - не того духа». И люди поверили. Потому что так было проще. Потому что так было - можно. Потому что иначе нужно было вспоминать. А вспоминать - больно. Вспоминать - страшно. Вспоминать - нельзя.

Но эта книга - не приговор. Не обвинение. Не оправдание. Это - свидетельство. Свидетельство о том, что молчание убивает. Медленно. Тихо. Неотвратимо. Как болезнь. Как старость. Как война. И свидетельство о том, что можно иначе. Что можно - говорить. Что можно - помнить. Что можно - быть вместе. Не по приказу. Не по нужде. А потому, что иначе - нельзя. Потому, что мы - люди. Потому, что у нас одна кровь. Одна земля. Одна память.

Эта книга о том, что было до раскола. До молчания. До всего. О той войне, в которой все - русские, украинцы, белорусы, татары, башкиры, казахи, якуты, узбеки, грузины, армяне, азербайджанцы, чуваши, мордва, осетины, чеченцы, калмыки, буряты, и все остальные из ста девяноста двух национальностей - были вместе. Не потому, что так решили. А потому, что иначе было нельзя. Потому что смерть стояла за спиной. Потому что земля горела под ногами.

Анатолий Шигапов

ТОМ 3. РАСКОЛ - ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА

Глава 1. Артём. Украинский фронт

Первое, что Артём почувствовал, - землю. Не увидел, не услышал, не вспомнил. Именно почувствовал: всем телом, каждой клеткой, каждой жилкой. Она была под ним, вокруг него, в нём самом. Сырая, тяжёлая, холодная. Она пахла глиной, прелью и чем-то ещё - застоявшимся, древним, как будто её только что вывернули из глубины на поверхность.

Он лежал на боку, подтянув колени к груди. Поза была неудобной, но менять её не было сил. Тело не слушалось. Оно было чужим - тяжёлым, одеревенелым, как будто он долго пролежал без движения. Или как будто его не было. Или как будто оно было, но не его.

Голова гудела. Ровно, на одной ноте, без всплесков и затиший. Гул был похож на далёкий самолёт, который летит где-то высоко и не думает приземляться. Артём слышал этот гул не ушами - он звучал внутри, в самой голове, и от него было трудно думать.

Во рту было сухо. Так сухо, что язык казался чужим - шершавым, тяжёлым, прилипшим к нёбу. Артём попробовал сглотнуть. Не получилось. Слюны не было.

Шинель, в которую он был завёрнут, пахла не им. Он понял это сразу, как только смог шевелить пальцами. Ткань была грубой, старой, сбившейся в комки. И пахла она землёй и чем-то ещё - чужим потом, чужим табаком, чужой жизнью. Шинель была не его. Но она была на нём. И от этого становилось странно - как будто он был здесь, но не совсем здесь. Как будто он занял чьё-то место. Или чьё-то место заняло его.

Он попробовал вспомнить. Как он здесь оказался. Память отзывалась неохотно, кусками, как плохо склеенная плёнка. Темнота. Потом свет - резкий, белый, режущий глаза. Потом снова темнота. И вот - это. Земля. Окоп. Шинель. Гул.

Он не помнил ни лиц, ни имён, ни дорог. Не помнил, как сюда попал. Не помнил, откуда шёл. Не помнил, что было до темноты. Память давала только ощущения - холод, голод, страх. И ещё что-то, что было сильнее страха. Что-то, что заставляло идти вперёд, даже когда идти было некуда.

Он открыл глаза. Над ним было небо. Низкое, серое, без единого просвета. Ни солнца, ни птиц, ни облаков, которые можно было бы различить. Просто серое полотно, натянутое над миром. Оно было таким плотным, что казалось - протяни руку, и коснёшься его. Но рука не поднималась. И он просто лежал и смотрел в это небо, не в силах отвести взгляд.

Где-то далеко ухало. Глухо, ритмично, как будто кто-то бил в огромный барабан. Или как будто где-то падали тяжёлые камни. Или как будто земля сама по себе издавала этот звук - ровный, спокойный, безразличный. Артём слушал и не понимал, что это. Но чувствовал: это обычно. Это было здесь всегда. И будет.

Он сел. Медленно, с трудом, опираясь на стенку окопа. Стенка осыпалась под рукой - комья глины покатились вниз, за воротник, за шиворот. Он не обратил на это внимания. Просто сел и посмотрел вокруг.

Окоп был длинный, извилистый, с земляными стенками, которые кто-то пытался укрепить досками. Доски были старые, серые, с торчащими гвоздями. Кто-то вбивал их торопливо, не заботясь о том, чтобы получилось ровно. Просто чтобы держалось. Просто чтобы не осыпалось. И они держались - криво, ненадёжно, но держались.

Вдоль окопа были люди. Много людей. Они сидели, стояли, лежали, чинили, курили, ели, спали. Кто-то чинил сапог, орудуя шилом и дратвой. Кто-то дремал, подложив под голову вещмешок. Кто-то курил, пуская дым в неподвижный воздух. И дым не поднимался вверх, а стелился по земле, как будто не хотел уходить. Как будто ему тоже было здесь место.

Артём слушал. Сначала просто слушал, не разбирая слов. Голоса были разные - высокие и низкие, хриплые и звонкие, спокойные и раздражённые. Они сплетались в общий гул, в котором нельзя было различить отдельные фразы, но можно было уловить интонацию. И интонация была одна.

Свои.

Он не сразу понял, почему так решил. Просто почувствовал. Так же, как чувствовал запах земли или видел серое небо. Это было не рассуждение, не вывод - это было ощущение, которое приходило раньше слов. Оно было сильным, почти осязаемым. И оно было правильным.

Потом он начал разбирать слова. Не все, не сразу, но всё больше и больше. Русская речь была основной - на ней говорили почти все, на ней отдавали приказы, на ней ругались, на ней шутили. Но в этом общем гуле слышались и другие языки. Украинская речь - мягкая, певучая, с другими окончаниями, с другими интонациями. Белорусская - похожая на русскую, но не совсем, с каким-то своим ритмом, с какими-то своими словами. Башкирская, татарская - гортанная, резкая, с непривычными для уха звуками. Якутская, казахская - тягучая, с долгими гласными, как будто слова тянулись и не хотели заканчиваться. Узбекская, грузинская, армянская, азербайджанская - совсем другие, непривычные, но не чужие. Чувашская, мордовская - те, которые Артём слышал редко и не всегда мог отличить одну от другой.

Кто-то говорил на родном языке, кто-то переходил на русский, кто-то мешал одно с другим. Слова не всегда были разборчивы. Но Артём понимал главное: эти люди не случайно оказались вместе. Они были здесь потому, что должны были быть здесь. Потому что иначе было нельзя.

Он не знал, как это получилось. Не знал, почему именно он, именно здесь, именно сейчас. Но чувствовал: это не ошибка. Это - как должно быть. Или - как было. Он не мог сказать, откуда пришло это чувство, но оно было сильным, почти осязаемым. И он не стал его прогонять.

Сержант - немолодой мужчина с усами, с лицом, обветренным на ветру и на солнце, с морщинами у глаз, которые бывают у людей, много смотрящих вдаль, - заметил, что Артём очнулся. Он не сказал ни слова. Просто молча протянул ему флягу.

Артём взял. Фляга была тёплая - не от воды, а от рук. Вода внутри была тёплой и отдавала металлом. Он пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как влага растекается по пересохшему горлу. Это было почти больно - но приятно. Как будто что-то возвращалось на своё место.

Он напился и вернул флягу. Кивнул. Сержант кивнул в ответ. Ни слова. Но это был разговор. Не тот, который состоит из слов, а тот, который состоит из жестов, взглядов, пауз. Разговор, который не нуждается в переводе. Разговор, который понимают все - независимо от того, на каком языке они говорят.

Артём смотрел на Сержанта. На широкие ладони, которыми тот обхватил флягу. На морщины у глаз. На усы, тронутые сединой. На то, как он сидел - спокойно, уверенно, как будто провёл в этом окопе не день и не два, а всю жизнь. И думал: этот человек знает что-то, чего не знаю я. Что-то, что он не скажет словами. Но что можно понять, если смотреть и слушать.

«Украинский фронт», - подумал Артём. Он не знал, откуда взялось это название. Оно просто было - как будто всегда было. Как будто он знал его раньше, но забыл, а теперь вспомнил. Украинский фронт. Это начало. Начало чего-то. Чего именно - он не знал. Но чувствовал: это важно. Важнее, чем всё, что он мог вспомнить. Важнее, чем всё, что он мог забыть.

Он остался. Потому что идти было некуда. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя. Он сел удобнее, подтянув под себя ноги, и посмотрел вперёд. Туда, где окоп поворачивал. Там, за поворотом, было что-то - он не знал что. Но знал, что рано или поздно это придёт. И что он должен быть готов.

Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, больше. Время в окопе текло иначе - не по часам, а по событиям. Вот Сержант достал кисет, свернул самокрутку, прикурил от уголька. Вот кто-то прошёл мимо, неся котелок с водой. Вот где-то далеко ухнуло - глухо, ритмично, как будто кто-то бил в огромный барабан. Артём вздрогнул, но Сержант даже не повернул головы. Значит, привык. Значит, это было обычно. Значит, так и надо.

Он смотрел на людей вокруг и постепенно начинал различать их. Не по именам - имён он не знал. По лицам, по повадкам, по тому, как они держались. Вот тот, что чинил сапог, - молодой, с тонкой шеей и острыми плечами. Он работал сосредоточенно, высунув кончик языка, как будто от этого зависело что-то важное. Вот тот, что дремал, - пожилой, с седой щетиной, с руками, которые даже во сне оставались натруженными. Вот тот, что курил, - средних лет, с усталыми глазами и спокойным лицом.

Все они были разные. Разные лица, разные руки, разные голоса. Но что-то их объединяло. Артём не сразу понял что. А потом понял: они не боялись друг друга. Они не смотрели друг на друга с подозрением. Они не ждали удара. Они просто были вместе - и это было нормально. Нормально - в самом простом, самом обычном смысле этого слова. Как будто иначе и быть не могло.

Он думал о том, что было раньше. О темноте. О свете. О том, что он не помнил. И о том, что помнил. Память была странной - она не давала картинок, не давала лиц, не давала имён. Она давала только ощущения. Холод. Голод. Страх. И ещё что-то - что-то, что было сильнее страха. Что-то, что заставляло идти вперёд, даже когда идти было некуда.

Он не знал, что это было. Но чувствовал: это останется с ним. И здесь, в этом окопе, это будет нужно.

Сержант докурил самокрутку, затушил окурок о стенку окопа, спрятал кисет в карман. Посмотрел на Артёма. Долго, внимательно. Потом сказал - тихо, спокойно, как будто говорил сам с собой:

- Держись. Здесь все держатся.

Артём кивнул. Не потому, что понял - он не понял. А потому, что почувствовал: это было важно. Сказать это. Услышать это. И ответить - хотя бы кивком.

Сержант отвернулся. Занялся своим делом. А Артём остался сидеть, глядя вперёд, туда, где окоп поворачивал. И думал о том, что будет. И о том, что было. И о том, что есть.

Он не знал, что будет дальше. Но знал, что не один.

Солнце так и не вышло. Небо осталось серым, плотным, низким. Но свет изменился - стал мягче, ровнее, как будто день всё-таки наступил, просто не так, как обычно. Артём заметил это не сразу. Просто в какой-то момент понял, что видит дальше и лучше, чем раньше. И что лица людей вокруг стали различимее.

Кто-то принёс еду. Не раздавал - просто поставил котелок в середине окопа, и люди начали подходить по очереди. Без суеты, без толкотни. Каждый знал, когда ему подойти. Каждый знал, сколько ему взять. Артём подошёл последним - не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как это делается. Сержант кивнул ему - подойди. Он подошёл. В котелке была каша - густая, серая, с какими-то кусочками. Он набрал в свою ложку - ложка была не его, но он не помнил, откуда она взялась. Может быть, дали. Может быть, нашёл. Может быть, была с ним всегда.

Каша была безвкусной. Но тёплой. И это было важнее вкуса. Артём ел медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, как оно доходит до пальцев, до ног, до головы. Гул в голове стал тише. Или это он просто перестал его замечать.

После еды кто-то заговорил. Негромко, не обращаясь ни к кому конкретно. Просто говорил - а другие слушали. Или не слушали. Но не перебивали. Он говорил о доме. О том, что там сейчас - лето, что в саду зреют яблоки, что мать, наверное, варит варенье. Он говорил спокойно, без надрыва, как будто рассказывал о чём-то обычном. Но в его голосе было что-то, что заставляло слушать. Что-то, что было у всех - но у каждого своё.

Артём слушал. И думал: это тоже важно. Не только держаться. Не только чинить сапоги. Не только наматывать портянки. Важно ещё помнить. Помнить, что было. Помнить, что есть. Помнить, что будет. И говорить об этом. Чтобы не забыть. Чтобы другие не забыли.

Он не знал, о чём думают другие. Но чувствовал: они думают о том же. Или - почти о том же. И это тоже объединяло. Как кисет. Как котелок. Как земля. Как небо.

К вечеру - если это был вечер - стало холоднее. Артём подтянул шинель ближе к телу. Она была не его, но уже не казалась чужой. Просто шинель. Просто ткань. Просто тепло. Он смотрел на людей вокруг и думал: они тоже когда-то пришли в себя на дне окопа. Тоже не помнили, как здесь оказались. Тоже чувствовали то же, что и он. И тоже остались. Потому что идти некуда. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя.

Ночью он спал на земле, подстелив под себя шинель. Было холодно, жёстко, неровно. Но он спал. И во сне слышал гул - ровный, спокойный, безразличный. И этот гул был уже не внутри, а снаружи. Как будто земля сама по себе издавала его. Как будто она говорила: я здесь. Я всегда здесь. Я буду.

Глава 2. Максим. Лес под Киевом

Первое, что Максим почувствовал, - холод. Не тот холод, который бывает зимой, когда мороз щиплет щёки и забирается под воротник. Другой. Медленный, тягучий, поднимающийся снизу, от земли. Он проникал сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь тело - и оседал где-то внутри, в самом центре, откуда расходился по всем жилам. От этого холода не помогало укрыться. От него можно было только терпеть.

Он лежал на спине. Под ним было что-то колкое, неровное, пахнущее хвоей и сыростью. Лапник. Ветки, брошенные на землю, чтобы не лежать на голой глине. Они были старые, сухие, с обломанными иглами. И они пахли не лесом, а чем-то прелым, застоявшимся, как будто лежали здесь давно - дольше, чем нужно.

Над ним были ветки. Низкие, серые, голые. С них капало. Капли падали редко, но методично, с равными промежутками. Кап. Пауза. Кап. Пауза. И от этого звука у Максима начинала болеть голова. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, больше. Время здесь текло иначе - не по часам, а по каплям. И каждая капля была как удар.

Он попробовал вспомнить. Как он здесь оказался. Память отзывалась неохотно, кусками, как плохо склеенная плёнка. Темнота. Потом свет - резкий, белый, режущий глаза. Потом снова темнота. И вот - это. Лес. Лапник. Капли. Холод.

Он не помнил ни лиц, ни имён, ни дорог. Не помнил, как сюда попал. Не помнил, откуда шёл. Не помнил, что было до темноты. Память давала только ощущения - холод, голод, страх. И ещё что-то, что было сильнее страха. Что-то, что заставляло идти вперёд, даже когда идти было некуда.

Он открыл глаза. Над ним было небо. Не такое, как в окопе - там оно было серым, плотным, низким. Здесь оно было другим. Редким, бледным, с просветами, сквозь которые сочился свет. Не солнце - просто свет. Без тепла, без цвета, без жизни. Просто свет. И от этого света ветки казались ещё более голыми, ещё более серыми.

Он сел. Медленно, с трудом, опираясь на руки. Ладони скользили по хвое, по земле, по чему-то ещё. Он посмотрел на руки. Грязь под ногтями. Ссадины на костяшках. И что-то ещё - тёмное, засохшее. Кровь. Не его. Или его. Он не знал. Он не помнил, чтобы его ранили. Но кровь была. И это было важно. Почему - он не понимал. Но чувствовал: это важно.

Вокруг был лес. Редкий, серый, с голыми ветками, с землёй, покрытой слоем прелой листвы. Не такой, каким он представлял лес. Не густой, не зелёный, не полный жизни. А пустой, тихий, как будто из него ушло всё живое. Как будто лес сам по себе был больным. Или - мёртвым. Или - просто уставшим. Как и всё вокруг.

Костёр был маленький, едва живой. Огонь не горел - тлел, отдавая больше дыма, чем тепла. Над костром висел котелок - закопчённый, чёрный, с погнутой ручкой. В котелке что-то варилось - или уже сварилось, и теперь просто грелось. Пахло дымом, мокрой шерстью и чем-то ещё - прелым, застоявшимся. Как будто здесь давно не было свежего воздуха. Как будто лес и люди в нём дышали одним и тем же - и это же было уже использовано.

Люди вокруг были с винтовками. Не в форме - в чём-то гражданском, в чём-то военном, в чём-то, что нельзя было назвать ни тем, ни другим. Кто-то чистил винтовку, протирая затвор тряпицей. Кто-то варил что-то в котелке, помешивая палкой. Кто-то просто сидел и смотрел в огонь, не двигаясь, как будто ждал, что огонь что-то скажет.

Максим слушал. Сначала просто слушал, не разбирая слов. Голоса были разные - но не такие разные, как в окопе. Здесь было меньше языков. Только русские и украинцы. Русская речь была основной, но украинская слышалась вперемешку - мягкая, певучая, с другими окончаниями, с другими интонациями. Кто-то говорил на родном, кто-то переходил на русский, кто-то мешал одно с другим.

Слова не всегда были разборчивы. Но интонация была одна. Свои.

Максим слушал и понимал: он среди своих. Но кто враг - он не понимал. Это было странное чувство. Он знал, что враг есть. Знал, что враг где-то рядом. Но не мог указать на него пальцем. Не мог сказать: вот он. Потому что враг - не тот, кто говорит на другом языке. Не тот, кто пришёл с чужой земли. Не тот, кто в другой форме. Враг был где-то ещё. Где - Максим не знал. Но чувствовал: это важно. Важнее, чем всё остальное.

Он смотрел на людей вокруг. На их лица. На их плечи. На их руки. И не находил ответа. Лица были разные - молодые и старые, гладкие и обветренные, спокойные и тревожные. Плечи были разные - широкие и узкие, прямые и сутулые. Руки были разные - большие и маленькие, сильные и слабые. Но что-то их объединяло. Что-то, что Максим не мог назвать.

Партизан со шрамом на щеке - молодой, с усталыми глазами, с обкусанными ногтями - заметил, что Максим очнулся. Он не сказал ни слова. Просто молча протянул ему кусок хлеба. Тёмный, жёсткий, но - хлеб.

Максим взял. Хлеб был чёрствый, но вкусный. Или ему так казалось. Он жевал медленно, чувствуя, как хлеб растворяется во рту, как наполняет тело чем-то, чего ему не хватало. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, больше.

Он кивнул. Партизан кивнул в ответ. Ни слова. Но это был разговор.

Максим смотрел на партизана. На шрам, который пересекал щёку наискосок - от виска к подбородку, розовый, заживший, но всё ещё заметный. На обкусанные ногти. На рубец на костяшке - след от удара, который когда-то был сильным. И думал: враг - не тот, кто говорит на другом языке. Враг - где-то ещё. Может, в нём самом. Может, в ком-то другом. Может, в том, что было между ними.

Он остался. Потому что идти было некуда. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя. Он сел удобнее, подтянув под себя ноги, и посмотрел в огонь. Огонь был маленький, слабый, но живой. Он тлел, отдавая тепло, которого хватало только на то, чтобы не замёрзнуть. Максим смотрел на него и думал: что-то будет. Что-то, что он не мог назвать. Но чувствовал: это важно.

Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, больше. Время в лесу текло иначе - не по часам, а по событиям. Вот кто-то подбросил в костёр ветку. Вот партизан со шрамом поднялся и ушёл в лес - и вернулся через некоторое время, неся что-то в руках. Вот кто-то заговорил - тихо, негромко, не обращаясь ни к кому конкретно. Просто говорил - а другие слушали. Или не слушали. Но не перебивали.

Он говорил о доме. О том, что там сейчас - лето, что в саду зреют яблоки, что мать, наверное, варит варенье. Он говорил спокойно, без надрыва, как будто рассказывал о чём-то обычном. Но в его голосе было что-то, что заставляло слушать. Что-то, что было у всех - но у каждого своё.

Максим слушал. И думал: это тоже важно. Не только держаться. Не только чистить винтовку. Не только ставить силки. Важно ещё помнить. Помнить, что было. Помнить, что есть. Помнить, что будет. И говорить об этом. Чтобы не забыть. Чтобы другие не забыли.

Он не знал, о чём думают другие. Но чувствовал: они думают о том же. Или - почти о том же. И это тоже объединяло. Как костёр. Как котелок. Как хлеб. Как лес. Как небо.

Он молчал. Максим тоже молчал. Они сидели и смотрели в огонь. И это было нормально. Нормально - в самом простом, самом обычном смысле этого слова. Как будто иначе и быть не могло.

Потом партизан заговорил. Тихо, глядя в огонь. Не о доме - о другом. О том, что было раньше. О том, как они здесь оказались. О том, что было до леса. Максим слушал. Не перебивал. Не спрашивал. Просто слушал. И постепенно начинал понимать: этот человек знает что-то, чего не знает он. Что-то, что он не скажет словами. Но что можно понять, если смотреть и слушать.

Партизан замолчал. Смотрел в огонь. Молчал. Максим смотрел на него - на шрам, на то, как он ссутулился, как сжал колени руками, как смотрит в огонь, будто видит там что-то своё. И думал: он тоже не знает, кто враг. Но он знает что-то другое. Что-то, что важнее.

Максим подложил в костёр ветку. Огонь принялся, треснул. Он смотрел на пламя. И думал: что-то будет. Что-то, что он не мог назвать. Но чувствовал: это важно.

К вечеру - если это был вечер - стало холоднее. Максим подтянул к себе что-то, чем можно было укрыться. Не шинель - что-то другое. Куртку. Или пальто. Или то, что от них осталось. Он не знал, откуда это взялось. Может быть, дали. Может быть, нашёл. Может быть, было с ним всегда. Он не помнил.

Он смотрел на людей вокруг и думал: они тоже когда-то пришли в себя на лапнике. Тоже не помнили, как здесь оказались. Тоже чувствовали то же, что и он. И тоже остались. Потому что идти некуда. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя.

Ночью он спал на лапнике, укрывшись чем придётся. Ветки кололись, земля тянула холодом, но усталость брала своё. Он ворочался, искал удобное положение. Не находил. Но засыпал. И во сне слышал, как где-то далеко ухает - глухо, ритмично. Как будто кто-то бил в огромный барабан. Как будто земля сама по себе издавала этот звук. Как будто она говорила: я здесь. Я всегда здесь. Я буду.