Ключ от времени. Память и камень

Геометрия рассыпалась. Вместо ровных линий перед Александром зияли ямы. Десятки прямоугольных, аккуратных раскопов, уходящих вглубь земли ступенями, как гигантские могилы или странные бассейны. Поле превратилось в шахматную доску, где чёрными клетками была сама история.

В одном из таких раскопов, на глубине двух человеческих ростов, сидел на корточках человек. На нём была простая, пропыленная до серого цвета рубаха, на голове – поношенная кепка. В руках – не лопата, а хирургические инструменты: нож для грунта и тонкая кисточка. Он склонился над квадратным участком земли, осторожно, миллиметр за миллиметром, счищая что-то.

Александр спустился по деревянной лестнице. Воздух внизу был прохладным, пахнул сырой глиной и… чем-то едким, кислым. Пепел.

Археолог, не поднимая головы, пробормотал:

– Аккуратней там. Не осыпь.

– Что вы нашли? – тихо спросил Александр, боясь нарушить сосредоточенность.

– Слой, – так же тихо ответил учёный. Его звали Фуад. – Слой Пожара. Смотрите.

Он кисточкой указал на чёткую, чёрную, как смоль, полосу, врезавшуюся в желтоватую глину.

– Это – 1236 год. Тут не земля. Это спекшаяся солома, обугленные брёвна, кости, глина, оплавившаяся от жара. Слой до него – жизнь. Слой после – ничего. Просто наносной грунт. Стратиграфия. Это наша Библия.

Он осторожно поддел ножом что-то в стороне от чёрной полосы. На ладонь легла изящная, изумрудно-бирюзовая чешуйка.

– Поливной изразец. С минарета, может, или с дворца. Слово «красота»

– Он положил её в пластиковый пакетик, написал что-то на бирке.

Дальше его кисточка обнажила железный наконечник стрелы, скрюченный, ржавый

– Слово «война». Монгольский, судя по сечению.

А потом, в углу раскопа, под толстым слоем пепла, кисточка обнажила нечто, отчего у Александра похолодело внутри. Это были мелкие, хрупкие косточки, лежащие тесным комком. Детские позвонки.

Фуад замер. Его пальцы, всегда такие твёрдые, дрогнули

– Это… не слово. Это – точка. Конец предложения.

Он отложил кисточку, сел на землю, вытер пот со лба грязной рукой. Его лицо было не скорбным, а бесконечно усталым.

– Мы не ищем сокровища. Мы – следователи. Это место преступления. Вот, смотрите, – он протянул Александру небольшой предмет, завёрнутый в мягкую ткань. Бронзовый замок сложной работы. На нём арабская вязь.

– Прочёл знакомый эпиграфист. «Вечная слава, мир и счастье да будут владетелю сего замка». Год – 1146-й. Владелец, наверное, думал, что это навеки.

– Фуад горько усмехнулся. – Замок пережил его. Пережил город. Теперь он – вещественное доказательство. Улика. Но кто будет судить? Время? Оно и так всё уже рассудило.

Он аккуратно взял замок, положил в коробку с ватой.

– Моя задача – задокументировать. Зафиксировать каждую улику. Потому что земля – это единственный протокол этого дела. И она не лжёт. Она просто показывает слой за слоем: жили, строили, молились… горели.

Сверху позвал голос: «Фуад, обед!». Археолог вздохнул, поднялся, потянулся. Его фигура, его раскоп, его страшные находки начали медленно таять, затягиваться желтоватой дымкой, будто сама земля закрывала свои раны.

Дымка рассеялась, открывая другую картину. Рядом с местом, где только что был раскоп, теперь лежал на земле гигантский белый рисунок. Контуры из известняковых плит и побелки. Прямоугольник размером с небольшое поле, внутри него – правильная сетка из квадратов, в дальнем конце – полукруглая апсида.

Над этим рисунком, похожим на магический знак, выведенный на земле, склонился ещё один человек – худощавый, в очках, с руками, испачканными известью. Реставратор. В руках у него был не нож, а отвес и длинная мерная рейка.

Александр подошёл.

– Что это?

– План, – коротко ответил реставратор, не отрываясь. – В натуральную величину. Соборная мечеть. Двадцать четыре колонны. Видите квадраты? Каждая – основание колонны, на которую опирались арки. Здесь, – он ткнул носком ботинка в полукруг, – был михраб. Ниша в сторону Мекки.

Он выпрямился, снял очки, протёр их.

– Раскапывать дальше – значит разрушать. Фундамент хрупкий. Мы его укрепили, а сверху выложили… вот это. Чтобы люди видели не яму, а масштаб отсутствия.

– Это как обвести тело мелом на асфальте, – тихо сказал Александр.

Реставратор кивнул, впервые внимательно на него посмотрев.

– Именно. Мы показываем позу, размеры, но не лицо. Мы не можем вернуть кирпичи на стену. Но мы можем показать, какой высоты была эта стена. Вот здесь, – он прошёл к краю «рисунка», – был портал. Высота – примерно десять метров. Представляете? Гигантская арка. А там, вон за той канавой, был минарет. По расчётам, ещё выше.

Он поднял руку, как бы намечая в воздухе невидимый силуэт.

– Я вижу его. Не глазами, а… знанием. Я вижу, как солнце освещает резные плиты, как тень от минарета ползёт по площади, где толпился народ. Я вижу объём. А они, – он махнул рукой в сторону невидимых туристов, – видят только линии на земле. Моя работа – быть переводчиком. Переводить язык грунта, ям, камней – на язык человеческого воображения. Чтобы они поняли, что утрачено. Не «что-то было», а вот именно это, такое огромное.

Он вздохнул, снова надел очки.

– Это призрак архитектуры. Я всего лишь обвожу его по контуру. Чтобы он не ушёл совсем.

И его белые линии под лучами солнца казались призрачными костями гигантского скелета, навеки вросшего в землю.

От белых линий мечети потянуло прохладой и запахом влажного камня. Александр повернулся и увидел, как на краю поля, у подножия невысокого холма, стоит небольшая толпа людей. Оттуда же доносилось тихое, настойчивое журчание.

Он пошёл на звук, миновал невидимую черту внешнего вала. И вот оно – вода. Не озеро, а мощный родник, бивший из-под камней, собранный в аккуратный каменный колодец-чашу. Вода была ледяной, кристально чистой. Рядом на деревянной скамье сидели и стояли люди. Пожилые женщины в белых и серых платочках, завязанных особым, «провинциальным» образом. Мужчины с бородами, в тюбетейках или простых кепках. Дети, притихшие не по возрасту.

Это были паломники. Не было гамма, яркой одежды. Была тихая, сосредоточенная процедура. Подходили по очереди, зачерпывали воду жестяным ковшом, привязанным цепью. Одни пили, другие умывали лицо, третьи наполняли принесённые с собой пятилитровые бутыли.

К источнику подошла старая женщина, с трудом передвигая ноги. Ей помогли подняться на каменную ступеньку. Она зачерпнула воды, сделала глоток, и её лицо, изборождённое морщинами, просветлело.

– Спасибо, Аллах, за эту воду, – прошептала она. – За то, что ты сохранил её для нас, грешных.

Александр стоял в стороне, наблюдая. К нему подошёл седой мужчина с умным, усталым лицом, напоминавшим лицо учёного, но в его глазах горел иной огонь – вера.

– Вы впервые на Святом ключе? – спросил он по-татарски, но видя, что Александр не понимает, перешёл на русский.

– Да.

– Это не просто вода. Это слёзы города. Или его молитва. Кто знает.

Он махнул рукой в сторону бескрайнего поля.

– Там, где вы ходите, была улица. Там, где ветер гуляет, стояли дома. А здесь, у ключа, всегда была жизнь. Сюда приходили перед битвой. Здесь хоронили святых – «хужалар». Их могилы где-то там, в степи, никто точно не знает где. Но мы знаем, что они есть.

– Вы ищете сокровища? Золотые ворота? – спросил Александр, вспомнив легенды. Мужчина мягко улыбнулся.

– Какие сокровища могут быть важнее этой воды? Золотые ворота – это красивая сказка. А ключ – это правда. Правда в том, что город умер, но жажда – осталась. И источник – остался. Мы приезжаем сюда не за кладом. Мы приезжаем помнить. И пить ту же воду, что и они. Это и есть связь. Непрерывная. Через века.

Он зачерпнул ковш и протянул Александру.

– Попей. Это не гидрокарбонатно-кальциевая вода. Это – память земли. Она лечит не тело, а душу.

Александр сделал глоток. Вода была обжигающе холодной и невероятно вкусной. В этот миг он почувствовал незримую нить, протянувшуюся сквозь время. Он был частью этой цепи. Частью предания.

Люди стали расходиться, садиться в старые автомобили. Тишина снова опустилась на поле. Но теперь она не была пустой. Она была наполнена тихим звоном уходящих молитв и вечным журчанием ключа.

Сумерки сгущались быстро, натягивая на степь фиолетовое покрывало. Александр решил заночевать у родника, под открытым небом. Он разжёг маленький, почти ритуальный костёрчик из сухой полыни, грея руки.

И тогда он увидел свет. Не костра, а холодный, белый луч фонарика, метавшийся у подножия ближайшего вала. Потом услышал короткий, отрывистый писк, похожий на сигнал рации. Металлоискатель.

Тень с фонарём на лбу, с прибором в руках и небольшой лопаткой за поясом двигалась призраком, низко склонившись к земле. Кладоискатель. Его движения были отточенными, экономичными: несколько шагов, остановка, медленное ведение катушкой, писк, приседание, быстрые удары лопатой, выброс земли, снова писк, пальцы, копающиеся в выбросе. Находка или мусор – и снова вперёд.

Александр подошёл бесшумно. Человек, мужчина лет сорока, с обветренным, недобрым лицом, выковыривал из ямки что-то маленькое. При свете фонаря блеснул жёлтый кружок.

– Нашёл? – негромко спросил Александр.

Кладоискатель вздрогнул, судорожно сжал находку в кулаке, выхватил из-за пояса монтировку.

– Ты кто?! Чего надо?

– Просто смотрю. Удача? Человек немного успокоился, оценивающе оглядел Александра.

– Мелочь, – буркнул он, разжал ладонь. На ней лежала тонкая, потёртая монетка. – Дирхем. Серебро почти выкрошилось. На чёрном рынке – копейки.

– А если бы целый?

В глазах кладоискателя вспыхнул азартный, жадный огонёк.

– Если бы целый, да с красивой вязью… Тогда другое дело. Или, например, бляха от пояса. Или серьга. Здесь, брат, земля – золотая. Только не для дураков с кисточками, – он презрительно фыркнул в сторону невидимого лагеря археологов. – Они ковыряются, пакетики подписывают. А я – дело делаю. История – она в земле лежит мёртвым грузом. Я её… оживляю. В товарный вид привожу.

Он снова включил металлоискатель.

– Они там про «память», про «культуру»… А по-моему, всё просто. Были люди – копали ямы, хоронили добро. Умерли люди – добро осталось. Я пришёл – добро забрал. Всё по чести.

Его прибор снова заверещел. Кладоискатель с жадностью набросился на новое место, начал копать, смешивая в темноте слои пепла, глины, черепков. Он вырывал историю буквально, выдирал её с корнем, оставляя после себя лишь свежие, чёрные язвы на теле степи.

Александр смотрел на его сгорбленную спину. Этот человек был антиподом всем: учёному, реставратору, паломнику. Он был паразитом памяти, её циничным грабителем, живым доказательством того, что алчность переживает не только города, но и саму скорбь о них.

Ночная охота закончилась. Кладоискатель скрылся в темноте. На востоке заалела полоска зари. Александр, продрогший, брёл обратно к роднику, чтобы умыться. И в первых, холодных лучах солнца он увидел на краю поля ещё одну одинокую фигуру.

Молодой парень в очках и походной куртке возился с каким-то странным прибором, похожим на трубу с ручкой. Почвенный бур. Он ввинчивал его в землю, потом с усилием вытаскивал. На стальном шнеке, как на шампуре, висел длинный, плотный стержень грунта.

Александр подошёл.

– Геолог?

– Почвовед, – поправил парень, аккуратно снимая грунт со шнека на полиэтиленовую плёнку. – Студент. Пишу диплом по антропогенному воздействию.

Он показал на идеальный срез земли в разрезе.

– Смотрите. Вот – современный пахотный слой, двадцать сантиметров. Дальше – прослойка. А вот здесь – видите? Чёткая, тёмная полоса.

– Пожар, – сказал Александр.

– Верно! – лицо студента озарилось энтузиазмом. – Слой спекшегося угля и золы. Толщина до десяти сантиметров в эпицентре! Представляете силу пожара? Это не просто дома горели. Это горела вся органическая материя города: дерево, солома, кожа, ткани, запасы зерна… А вот под этим слоем – культурный. Тут уже видно: обломки кирпича, угольки от очагов, кости животных. Это – жизнь. А ниже – материк, чистая глина. Девственная почва, на которой они всё и построили.

Он тщательно упаковал образец, пометил его.

– Меня интересует не что они построили, а как земля на это отреагировала. И как она восстанавливалась после катастрофы. Какие растения первыми пошли по пепелищу? Как столетия распашки смешали кости с кирпичом, пепел с гумусом? Вот этот грунт – он как больной орган. В нём записана вся история болезни: расцвет, травма, долгое заживление. Я изучаю химию этой памяти: фосфор от костей, углерод от пожара, тяжёлые металлы от медного литья.

Для него Биляр был не империей и не трагедией. Это был кейс. Урок о том, как ландшафт принимает удар цивилизации и как он, медленно, неумолимо, словно живой организм, пытается залечить рану, зарастить её степным ковылём и полынью, растворить кирпичи в своей плоти.

– Цивилизации приходят и уходят, – философски заметил студент, собирая снаряжение. – А почва остаётся. Она всё запишет. Всё переварит. И когда-нибудь, через тысячу лет, здесь снова будет чистая степь. И только вот такой чудак с буром, если, конечно, человечество доживёт, сможет прочитать в грунте, что тут когда-то был «Великий Город».

Солнце поднялось выше, заливая поле беспощадным светом. Пора было идти. Александр брел по тропинке, которая вела от белых контуров мечети к роднику. Его нога наткнулась на что-то твёрдое, полускрытое в земле.

Он наклонился. Это был кирпич. Не целый, а ровная половинка, будто расколотая ударом гигантского молота. Стандартный булгарский кирпич, размером с ладонь. Он поднял его. Он был невероятно тяжёлым, пористым, шершавым. Одна его грань была не просто красной – она была оплавленной, превращённой в грубое, пузыристое стекло кровавого оттенка.

След пламени 1236 года.

Александр сжал его в ладони. Тепло тела не могло согреть эту холодную, обожжённую глину. Это был артефакт иного порядка.

Не природная данность, как кристалл из пещеры.

Не мифологическая субстанция, как глина одушевлённого Кара-куля.

Не символ рефлексии, как щепка с мостков Голубого озера.

Это был артефакт распада цивилизации. В нём было всё:

Воля к порядку (идеальные размеры 26x13x5, серийность).

Амбиция (материал для мечети, дворца, бани с подпольным отоплением).

Насилие (оплавленный, искажённый жаром край).

Время (обкатанные углы, стёртость восемью веками дождей и ветров).

Безразличие земли (к его пористой поверхности прилипли тонкие корешки степной травы, пытающейся его растворить).

Это был не символ. Это был фрагмент. Осколок системы, утратившей смысл. Кирпич, выпавший из стены, которая больше не защищала, не разделяла, не возносила к небу. Он просто лежал в земле, как любой другой булыжник, как минерал. Цивилизация кончилась. Остался лишь строительный материал для неё, теперь бесхозный.

Александр положил тяжёлую, обожжённую половинку в карман. Она оттягивала подол куртки, стучала о бедро при ходьбе. Цепочка артефактов в его кармане обретала жёсткую, трагическую логику:

Кристалл (первоматерия, время) → Глина Кара-куля (первомиф, одушевлённый мир) → Щепка Голубого озера (многослойность цивилизации) → Кирпич Биляра (цивилизация, прерванная насилием).

От вечного, немого камня – через живую, говорящую, уходящую воду – к хрупкому творению человеческих рук, которое оказалось куда менее прочным, чем и то, и другое. Биляр был страшным ответом на не заданный ещё вопрос: что происходит, когда диалог с миром (как у озера Кара-куль) и его научное постижение (как у Голубых озёр) сменяются волей к могуществу, застывшей в кирпиче, валах и геометрии власти? Ответ лежал у него в кармане – оплавленный, полуистлевший, безгласный.

Он обернулся в последний раз. Ветер снова гудел в степи. Белые линии мечети светились вдали. У родника блестела чья-то забытая жестяная кружка. А где-то в земле, под дерновым слоем, спал бронзовый замок, обещавший своему владельцу «вечную славу».

Дверь он нашёл там, где и ожидал – у одинокого, замшелого камня-менгира на краю городища, поставленного, наверное, ещё до булгар. Камень пережил и город, и пожар. Он просто стоял.

Следующее путешествие, чувствовал Александр, уведёт его от этих грандиозных трагедий империй к чему-то малому. Но теперь, с грузом обожжённой глины, стучащим о бедро, он знал, какой неподъёмный вес имеет история и как легко она превращается в пыль. В пыль, которую измеряют, по которой ходят, которую воруют по ночам с металлоискателем и которую, сквозь все века, всё-таки приходят благословить, испив холодной воды из древнего родника.

Глава 7. Всадники Великой Степи. Эпоха гуннов, IV век н.э.

«Степь не знает границ. Она знает только путь. А путь этот ведет от одного горизонта к другому, и на нем нет места для стен». «Мой предок ел коренья. Его внук ест мясо. Его правнук будет пить кумыс из черепа римского императора. Таков закон степной прогрессии».

На этот раз дверь не открылась – она сорвалась с петель времени, вышвырнув его не в место, а в самую гущу движения. Это был переход нового качества: не прыжок, а падение с турбулентностью.

Его выбросило в вихрь. Вихрь пыли, едкой и мелкой, как пудра из перемолотых тысячами копыт костей; ржания коней, пронзительного и дикого; и гортанных, отрывистых криков, похожих на клекот хищных птиц. Он упал на вытоптанную, жесткую как камень землю, и над ним, едва не затоптав, с грохотом, подобным землетрясению, пронеслась лавина. Лавина из конских ног, мелькающих брюх, развевающихся грив и сидящих на низких седлах коренастых, приросших к своим скакунам всадников.

Это была степь. Та самая, что он видел в первый раз, тихая и пустынная. Теперь же она бурлила, как перегретый котел. Тысячи – нет, десятки тысяч – низкорослых, невероятно широкоплечих воинов на мохнатых, выносливых степных лошадях неслись строем, поднимая тучи пыли, застилавшие солнце и превращавшие день в багровый сумеречный ад. Их лица были плоскими, скуластыми, с узкими, раскосыми глазами, горевшими холодным, абсолютно безжалостным огнем. Волосы, черные как смоль, были туго заплетены в косы, у некоторых украшенные костяными бусинами. Это были гунны. Не просто племя – стихия. Цунами с востока, сметающее на своем пути не только города, но и целые народы, целые миры.

Александр прижался к сухой, колючей траве, стараясь стать невидимкой, камнем, неровностью почвы. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат сквозь топот. Он увидел не просто набег. Он увидел Великое Переселение в действии. За авангардом воинов, похожим на острый клин, вонзающийся в пространство, тянулась бесконечная, гудящая река жизни: тяжелые кибитки на неправдоподобно высоких колесах, скрипящие и постанывающие; бесчисленные стада овец, коров, быков, поднимавшие свою пыль; и люди, люди, люди… Женщины в длинных, темных одеждах, с младенцами за спиной, ведя за руку детей; старики, бредущие с посохами, но с тем же неумолимым, устремленным на запад взглядом. Это была не армия. Это был целый этнос в марше, грозный, дисциплинированный, движимый единой волей, голодный до земли и победы.

Он был схвачен не как дух или диковина, а как подозрительный мусор, затесавшийся на пути урагана. Два всадника, заметив шевеление в траве, виртуозно развернули коней и на полном скаку накинули на него аркан из конского волоса. Его протащило по земле несколько метров, пока не подбежала пешая стража. Его, отхаркивающегося от пыли, приволокли в быстро растущий, как грибница, временный лагерь – к человеку в прочном кожаном доспехе, отделанном золотыми бляхами с изображениями драконов. Десятник, судя по убранству. Тот окинул Александра взглядом, лишенным даже любопытства – взглядом хозяина, оценивающего неожиданно найденную вещь. Пальцами в кожаных перчатках он ощупал синтетическую ткань куртки, дернул за молнию, постучал по подошве кроссовок.

«Цзя-ли бу?» – хрипло спросил десятник, щупая ткань. Александр, вспомнив смутные аналогии из тюркских языков, рискнул перевести про себя: «Плащ? Рубаха?»

«Бу. Цзао цзо», – буркнул десятник, оценивающе глянув на его крепкие, хоть и не привыкшие к каторжному труду, руки. Приговор был прост: не убивать – даром пропадать рабочая сила. Его отдали в рабы к лагерному оружейнику, старому, хмурому гунну по имени Боро («Серый Волк»), у которого не хватало двух пальцев на левой руке, но зрение было, как у стервятника.

Так началась его «стажировка» в величайшей военной машине своего времени. Жизнь свелась к бесконечной, изнурительной работе у походных горнов. Он видел, как куются их знаменитые, слегка изогнутые мечи-палаши, как изготавливаются смертоносные, отточенные с обеих сторон наконечники стрел в виде трезубца, чтобы рана не закрывалась.

Но главное чудо – это были их луки. Не просто деревянные дуги. Композитные монстры, склеенные из березы, бычьего рога и бычьих же сухожилий, обмотанные сухожильными же нитями. Лук в разобранном виде носили в кожаном чехле, а собирали перед боем. Александру довелось видеть испытания: стрела, выпущенная из такого лука, на дистанции в двести метров пробивала насквозь деревянный щит, обтянутый сырой воловьей кожей. «Это степной дракон, который плюется железом», – с гордостью хрипел Боро, поплевывая на раскаленный металл для закалки.

Именно здесь и началось его «расследование».

Дело было в пропаже. Пропал маленький, но важный инструмент – костяной «натяжитель» тетивы, любимая безделушка Боро. Старый оружейник был в ярости. Он подозревал всех рабов по очереди. Наказанием за воровство было отрубание кисти. Александр, памятуя о своих целых и невредимых руках, которые очень хотел сохранить для будущих путешествий, решил проявить смекалку. Он был аналитиком, черт побери, а не дроваколом!

Наблюдая, он заметил странность: старый гунн спал как убитый, но просыпался от малейшего шороха коней. «Ключ – кони», – подумал Александр. Вместо того чтобы искать среди людей, он стал наблюдать за лошадьми. И обнаружил, что молодой пегий конь десятника, тот самый, что протащил его по земле, постоянно что-то жует и с аппетитом причмокивает. Рискуя получить удар копытом, Александр в отсутствие хозяина осторожно разжал зубы животному. Там, среди жвачки, блеснула кость. Тот самый натяжитель. Конь стащил его, приняв за лакомство.

«Боро!» – позвал Александр, подзывая оружейника и указывая на коня. История с разжатой конской пастью выглядела настолько абсурдно, что хмурый гунн сначала нахмурился еще сильнее, а потом… издал хриплый звук, похожий на треск сухого сучка. Это был смех. Он вытащил инструмент, отшлепал коня по крупу, а Александру кивнул с первым проблеском чего-то, отдаленно напоминающего уважение. «Ты не воин. Ты… шакал. Видит то, что другие не видят». С этого дня его стали меньше пинать и иногда даже бросали кусок конины поплотнее.

Он видел и их тактику, подслушивая разговоры усталых воинов у костров. Притворное бегство, рассыпание по степи, чтобы заманить тяжелую пехоту или конницу противника в ловушку. Молниеносные охваты флангов. Беспощадное преследование разбитого врага до полного уничтожения. Это был не хаос дикарей. Это была высочайшая, отточенная военная организация, построенная на железной дисциплине, абсолютной мобильности и языческом преклонении перед грубой силой и волей Неба – Тенгри.

«Их сила не в мечах, а в скорости и сигналах», – анализировал про себя Александр, наблюдая, как всадники передают команды с помощью разноцветных вымпелов и свиста стрел. «Мобильный командный центр на коне. Прототип сотовой связи, только с луком вместо телефона».

Однажды глубокой ночью, когда лагерь спал, уставший до изнеможения, но довольный своим маленьким детективным триумфом, Александр сидел, прислонившись к колесу кибитки. К его ногам бесшумно подкатилась маленькая, искусно вырезанная из желтоватой кости фигурка всадника. Он поднял голову. Из-за повозки на него смотрела девушка. Не гуннка. Ее скуластое, но более мягкое лицо было испачкано сажей и грязью, а в огромных, полных немого страдания глазах светилась искра, которой не было у завоевателей. Угорянка, пленница из разоренного лесного племени. Она не сказала ни слова, только быстро, отчаянно показала глазами на запад, за туманную полосу великой реки Волги, туда, где лежали темные, спасительные леса ее родины. Потом растворилась в ночи, как тень. Это был не просто жест. Это был знак. И вызов. Знак того, что даже в самом сердце великого, всесокрушающего нашествия теплится память о доме, тоска по свободе и тихая, неистребимая надежда. И еще – немой вопрос: «А ты кто? Ты с ними или…?»

Когда на четвертый день он почувствовал знакомое «натяжение» в висках, зов портала, он, рискуя быть пойманным, ночью пополз прочь от лагеря. Побег осложнился. Его путь к тому месту на окраине, где воздух мерцал, преградил… тот самый пегий конь, беспечно щипавший траву. Животное узнало его, фыркнуло и мирно пошло навстречу, тычась мордой в плечо, явно надеясь найти еще какую-нибудь «костяную игрушку». «Да ну тебя! – мысленно закричал Александр. – Я же тебя спас от гнева Боро! Иди пасись!» Конь не уходил. Пришлось, отчаянно косясь на дозорных, делать крюк, отвлекать животное пучком полыни и только тогда, наконец, нырнуть в дрожащее марево портала.