Ключ от времени. Память и камень

– это устав. Ваша единственная любовь – шпага и винтовка. Ваша судьба – приказ. Есть вопросы? В строю стояла гробовая тишина. Потом из первого шеренга раздался звонкий, чуть надтреснутый голос Егорова:

– Господин полковник! А если приказ будет… ошибочным?

По строю прокатился сдержанный вздох. Полковник не рассердился. В его глазах мелькнул интерес. – Юнкер… Егоров? Хороший вопрос. Ошибочный приказ – это испытание. Испытание вашей верности не только букве, но и духу службы. Ваш долг – исполнить. Но ваш высший долг – победа. Иногда, чтобы исполнить второй, нужно найти в себе смелость… творчески переосмыслить первый. Но это высший пилотаж. До которого вам ещё расти и расти. Начинаем с азов. Первый взвод – на фехтование! Второй – на топографию!

Александр переместился во времени. Теперь он в том же фехтовальном зале. Горячие угли в жаровнях слабо освещали лица. Двое юнкеров, Егоров и Клюев, в защитных сетках и нагрудниках, скрестили шпаги. Их преподаватель, капитан Оболенский, вальяжно сидел на стуле, попыхивая сигарой.

– Егоров, ты мыслишь на три хода вперёд, это хорошо! – крикнул он.

– Но твоё тело отстаёт! Клюев! Ты силён, как бык, и прямолинеен, как таран! Используй это! Дави! Клюев пошёл в атаку, его удары были мощными, но грубыми. Егоров отступал, парировал, искал брешь. И вдруг, вместо отступления, сделал неожиданный резкий выпад вперёд, под лезвие Клюева. Тот инстинктивно отпрянул, и шпага Егорова легонько коснулась его нагрудника. – Касание! Егорову! – объявил капитан, поднимаясь. – Объясни, юноша. Это был чистый риск. Егоров, снимая маску, тяжело дышал: – Господин капитан, я просчитал. Товарищ Клюев сильнее. В длительной схватке он меня измотает. Значит, надо закончить быстро. Его прямолинейность – его слабость. Он ждал, что я буду отступать. Я пошёл навстречу. Это его дезориентировало.

Капитан обвёл взглядом собравшихся юнкеров. – Запомните этот урок. На войне шаблон – смерть. Умение мыслить нестандартно, оценить слабость противника, даже если это сила, и пойти на обдуманный риск – это и есть искусство командира. Егоров, сегодня ты выиграл не шпагой. Ты выиграл головой. Клюев, учись. Сила без мысли – пустой звук.

Выпускной акт. Юнкера, теперь уже прапорщики, стоят в парадной форме. Среди них – уже зрелый, уверенный в себе Александр Егоров. Начальник училища, теперь уже генерал, вручает награды. – Прапорщик Егоров! За выдающиеся успехи в тактике и фехтовании, а также за пытливый ум, граничащий с дерзостью! – Он вручает ему часы с гравировкой. – Помни, Александр. Твой ум – твоё главное оружие. Не дай ему заржаветь в рутине. – Служу России! – чётко отчеканил Егоров. Александр, наблюдая, чувствовал, как в этих стенах выковался не просто офицер, но мыслитель, будущий полководец. Заложенный здесь принцип – «думать, когда другие слепо повинуются» – определит судьбу Егорова и страны.

Перрон. Запах дыма, угля, человеческого тела. 1-е Казанские мусульманские пехотные командные курсы грузятся в теплушки. Молодые курсанты, среди которых много татар, башкир, чувашей, выглядят растерянно. С ними – «военспец», бывший штабс-капитан царской армии Михаил Зыков, человек с лицом, изборождённым шрамами от штыка и скулами, на которых не смеялись, кажется, никогда. Один из курсантов, Хабир, худой, большеглазый паренёк из глухой деревни, неловко держит трёхлинейку. – Товарищ Зыков,

– робко спрашивает он, – а как… как понять, где в бою свои, а где чужие? Зыков, прикуривая самокрутку, усмехается одним уголком рта:

– Свои – те, кто рядом. Кто делит с тобой паёк, кто прикроет, когда ты перебегаешь. Чужие – те, кто стреляет в тебя и в твоих. Всё просто, Хабирушка. Не мудри. Держись за меня и за старших. И смотри в оба.

Вагон тронулся. В тесноте, под стук колёс, Зыков начал неформальный урок:

– Слушайте сюда, орлы. Война, на которую мы едем, – она особенная. Там брат на брата, сосед на соседа. Правил нет. Есть одна правда: выживает тот, кто хитрее, быстрее и… человечнее. Да-да, не смотрите круглыми глазами. Самый страшный враг – это озверение. Убьёшь безоружного, надругаешься над пленным – считай, сам себе пулю в лоб уже зарядил. Потому что перестал быть солдатом. Стал бандитом. Мы – Красная Армия. Мы за справедливость. А справедливость начинается с умения оставаться людьми в аду. Запомнили?

Курсанты в обороне. Идут бои с белополяками. Хабир, уже обстрелянный, лежит в цепи рядом с Зыковым. Наступление белых захлебнулось. Со стороны противника доносится стон раненого.

– Бросьте, гады! Помогите! – кричит чей-то молодой голос.

Хабир смотрит на Зыкова. Тот, не отрывая глаз от поля боя, кивает.

– Иди. Возьми двоих. Только осторожно. Может, ловушка.

Хабир с товарищами пополз. Нашли молоденького белого юнкера с раздробленной ногой. Вытащили. Перевязали. Когда несли назад, юнец, бледный от боли, прошептал:

– Зачем? Я же… вас убить хотел. Один из курсантов, татарин Мустафа, хмуро буркнул:

– Молчи. Теперь ты не убить хотел. Теперь ты – наш груз. И наш долг. Вечером у костра Зыков, глядя на пленного юнкера, которого уже покормили, сказал своим:

– Видите? Он такой же, как вы. Заблудился. Ваш сегодняшний поступок – это и есть та самая новая армия. Сила без милосердия – тупая сила. Вы сегодня были сильны. И – милосердны. Это и есть высший класс.

Курсанты (теперь уже 16-е Казанские мусульманские пехотные командные курсы) в составе сводного отряда гоняются за бандой по глухим сёлам Тюменского уезда. Это уже не линейный фронт, а изматывающая война в тылу. Здесь учились выносливости, умению читать следы, договариваться с местными, отличать бандита от запуганного мужика. Именно здесь будущий командир Шамиль Усманов (военком курсов) проявил свои качества дипломата и жёсткого руководителя. Александр видел, как Усманов, собрав старост окрестных деревень, говорил без пафоса:

– Мы не каратели. Мы ищем банду, которая и вам жизнь морочит. Кто поможет – тому и хлеб наш, и защита. Кто укрывает – тот с ними заодно. Выбирайте.

Это был урок уже не просто тактики, а военной политики – умения быть не только мечом, но и созидателем порядка.

Воздух густ от запахов масла, металлической стружки и пота. Гул – оглушительный. Казанское пехотное за сутки превращается в танковое. Вчерашние пехотинцы в растерянности стоят перед разобранным танковым двигателем М-17. Перед ними – майор Владимир Живлюк, будущий начальник училища, с лицом, на котором шрам от Халхин-Гола похож на молнию.

– Любуетесь, красавцы? – его голос рвётся сквозь грохот. – Это теперь ваша пехотная ячейка! Ваш окоп! Ваша винтовка! Забудьте, как ходить! Учитесь чувствовать! Этот агрегат – он живой! Он капризный, ворчливый, но если вы найдёте к нему подход – он понесёт вас сквозь огонь и сталь! Месяц. У вас есть месяц, чтобы понять его душу! Не сдать зачёт – и вы бесполезны для фронта! А фронт ждать не будет!

Одним из курсантов был Иван Седов, деревенский парень, «технарь» от бога. Он не боялся железа. Он боялся не успеть. По ночам, когда другие падали от усталости, он пробирался к неисправному БТ-7 и, при свете коптилки, тыча пальцем в схемы, бормотал:

– Ну-ка, милая, покажись… Почему у тебя масло тут подтекает? Ага… сальник убитый… К нему подошёл Живлюк, застав за этим занятием.

– Не спишь, Седов?

– Так точно, товарищ майор. Не сходится.

– Что именно?

– Да вот… по схеме давление должно быть здесь. А манометр показывает ниже. Или манометр врет, или где-то утечка, которую не видно.

Живлюк, вместо того чтобы отчитать за самовольство, присел рядом.

– Дай посмотрю. – Он покопался, постучал по трубке. – Видишь, микротрещина. Её и не заметишь, пока не запустишь под нагрузкой. Молодец, что задумался. Танкист должен быть и механиком, и диагностом. Продолжай. И… спать всё-таки почаще. Завтра вождение.

Полигон. Ленд-лиз. На полигон прибыли «Валентайны» и «Шерманы». Курсанты облепили невиданные машины. Инструктор, техник-лейтенант Яков «дядя Яша» Корнеев, воевавший на Т-34 и подбитый под Воронежем, ходил вокруг «Шермана», похлопывая по броне.

– Красавец, а? Сварной корпус, хороший обзор, стабилизатор… А двигатель – авиационный, бензиновый. Горит, сволочь, как свечка. Запомните: в «Шермане» вы – не бронебойщики. Вы – пожарные. Первое попадание – бросай всё, хватай огнетушитель! И смотрите на траки. Узкие. В нашей грязи увязнет, как чушка. Значит, выбирать путь надо тщательнее.

Курсант Сергей Тарасов (тот самый, что писал письма из СВУ, а теперь, после ранения, переведён в танкисты) спросил:

– Товарищ лейтенант, а как с «Тигром» ему бороться? Лоб не возьмёт.

Дядя Яша усмехнулся.

– А кто сказал, что надо в лоб? «Тигр» – тяжёлый, неповоротливый. «Шерман» – юркий. Наша тактика – волчья стая. Зайти сбоку, сзади. Бить в борт, в корму. А лучше – в гусеницу. Обездвижить, а потом забросать гранатами или вызвать авиацию. Ваша задача – не геройствовать один на один. Ваша задача – победить. Любой ценой и любым способом.

Вручение Боевого Знамени. В актовом зале училища, несмотря на войну, чистота и парадность. Начальник училища, полковник Ажгибков, стоит перед строем.

– Товарищи курсанты, командиры! Сегодня нам вручают Боевое Знамя. Это – не просто кусок материи. Это – знак доверия страны. Знак того, что каждый из вас, кто выйдет из этих стен, унесёт с собой частицу этой чести. Вы теперь не просто ученики. Вы – хранители традиции. Традиции, которая началась с юнкеров, прошла через огонь Гражданской и теперь крепнет в стальных корпусах наших танков. Клянусь лично: мы сделаем всё, чтобы каждый ваш выстрел был метким, каждый манёвр – победоносным! За Родину!

– ЗА РОДИНУ! – грохнуло эхо в древних стенах. Александр, стоя в стороне, видел, как у многих на глазах блестели слёзы. Это была не просто строевая отмашка. Это была клятва.

Сентябрь 1965. Новый комплекс на Оренбургском тракте. Просторные аудитории, новые тренажёры. Училище стало высшим. Начальник – Герой Советского Союза, генерал-майор Иван Григорьевич Кобяков, человек-легенда, прошедший всю войну от механика-водителя до командира танковой бригады.

На первом же занятии по тактике он, не глядя в конспект, нарисовал на доске схему.

– Забудьте про линию фронта. Её не будет. Будет море огня. Ядерные и обычные удары такой плотности, что выживут только те, кто научится не быть там, куда бьют. Ваш танк – не крепость. Это игла, которая должна проскочить между каплями дождя. Ваша задача – манёвр, скрытность, внезапность. И самое главное – управление. Вы должны управлять не только своей машиной, но и подчинёнными машинами, артиллерией, авиацией. Вы – дирижёр смертельного оркестра. В первом ряду сидел Валерий Герасимов, худощавый, очень внимательный курсант. Он поднял руку.

– Товарищ генерал, а как обеспечить управление в условиях радиоэлектронной борьбы? Когда все каналы заглушены?

Кобяков внимательно посмотрел на него. – Отличный вопрос, курсант Герасимов. Значит, вы уже думаете на шаг вперёд. Ответ: дублирование. Голосовые команды через переговорное устройство внутри взвода, сигналы флажками, заранее согласованные манёвры. А главное – понимание замысла командира. Если каждый танкист понимает общую задачу, он сможет действовать самостоятельно, даже в отрыве. Мы будем учить вас не просто исполнять, а понимать. Потому что война будущего – война интеллектов.

Курсант Виталий Герасимов (младший брат Валерия, что станет начальником училища) сидит за сложным, по тем временам, тренажёром вождения Т-64. Картинка на экране – примитивная, векторная графика. Он отрабатывает движение в лесу. Вдруг «отказывает» прибор ночного видения. Наставник, майор, сидит рядом.

– Ну, Герасимов-младший? Ослеп. Что делать?

– Перейти на резервные приборы… но их нет в модели, – бормочет Виталий. – Значит… по счислению. Запомнить последний ориентир, считать обороты, держать курс…

– А если сбился?

– …Остановиться. Заглушить двигатель. Слушать. По звуку определить направление к своим или к условному противнику. Использовать компас. Двигаться короткими перебежками, маскируя шум.

– Неплохо. Но медленно. На войне времени на раздумья нет. Доводи навык до автоматизма. Чтобы руки сами делали.

Валерий Герасимов, уже старший лейтенант, стоит в строю выпускников. Кобяков, вручая диплом, задерживает его руку.

– Помни, лейтенант, всё, что мы здесь дали – лишь инструмент. Самый главный инструмент – вот здесь. – Он постучал себя по лбу. – И здесь. – Положил руку на сердце. – Не дай первому заржаветь, а второму – остынуть. Служи достойно.

– Служу Советскому Союзу!

Александр, наблюдая, понимал: здесь готовили уже не просто танкистов, а военных управленцев, стратегов тактического звена, способных мыслить категориями современного высокотехнологичного боя.

Кабинет тактики. Окна заклеены старыми газетами от сквозняков. Меловая доска вся в трещинах. Старый, уже гражданский преподаватель, «Дед» Михалыч (тот самый подполковник из Афгана), тычет указкой в висящую на кнопках самодельную карту Чечни.

– Видите этот район? Горы, ущелья, населённые пункты. Танк там – не царь. Он – большая, неповоротливая мишень. Значит, что? Значит, его нужно использовать не как таран, а как подвижную огневую точку. Выехал, ударил, сменил позицию. Взаимодействие с пехотой – жизненно важно. Одна пехота без танка – слепа. Один танк без пехоты – глух и уязвим. Запомните: современная война – война смешанных групп.

Курсант Кирилл Кулаков (будущий начальник училища) задаёт вопрос:

– А как бороться с ПТУРами? Их у боевиков, говорят, полно.

– О! – глаза «Деда» загораются. – Вопрос на миллион! Активная защита? Её у наших старых машин нет. Значит – маскировка, манёвр, постановка дымовых завес, работа экипажа на опережение. Видишь потенциальную позицию гранатомётчика – дай очередь из пулемёта туда. Заставишь его прижаться. Главное – не стоять. Движение – жизнь. Застой – смерть. И ещё… – он понизил голос. – Никогда не презирайте противника. Даже самого отморозка. Он учится. И мы должны учиться быстрее.

Сложное время слияния двух коллективов, двух традиций. Новый начальник, генерал-майор Владимир Майстренко, проводит общее собрание офицеров.

– Товарищи офицеры! Мы не просто два училища под одной крышей. Мы – синтез. Синтез «бога войны» – артиллерии, и «бога поля боя» – танков. Наша задача – готовить не узких специалистов, а комбинированных командиров, понимающих возможности и ограничения всех родов войск. Чтобы лейтенант, выйдя в часть, мог не только вести танковый взвод, но и грамотно вызвать и поставить задачу артиллерийскому наводчику. Это сложно. Но это – будущее.

В училище вручают новое Боевое знамя. Среди почётных гостей – генерал армии Валерий Герасимов. После церемонии он проходит по учебным классам. В классе робототехники видит, как курсанты собирают модель разведывательного робота.

– И зачем танкисту это? – с улыбкой спрашивает он у группы.

Курсант, Илья, не смущаясь, отвечает:

– Товарищ генерал армии, чтобы видеть за холмом. Современный танк – это часть сети. Робот – его глаза и уши. Кто владеет информацией – владеет полем боя. Герасимов согласно кивает.

– Верно. Но никогда не забывайте: самая совершенная сеть, самый умный робот – всего лишь инструмент. Решение, последнее слово – за человеком в башне. За его волей. За его готовностью взять на себя ответственность. Этому, кроме как здесь, в Казани, вас никто не научит.

22 февраля 2019. Парадный плац. Стоя на трибуне, генерал армии Герасимов вручает училищу орден Жукова. Его речь кратка и сильна:

– Сто лет. От юнкерской шашки до искусственного интеллекта в системе управления. Менялось название, менялась техника, менялись вызовы. Но не менялось одно – дух этого места. Дух людей, для которых слова «Победи или умри» – не пустая бравада, а суть профессии. Вы – наследники традиции, в которой честь офицера неотделима от личного мужества, а мастерство владения техникой – от силы ума. Сегодня, в день столетия, я хочу сказать спасибо всем, кто стоял у истоков, кто преподавал, кто учился и кто отдал жизнь, защищая Родину. И я хочу сказать нынешним курсантам: вам выпала честь нести эту эстафету дальше, в век цифровых технологий и новых вызовов. Несите её достойно. Как несли ваши предшественники. Гордитесь своим училищем. И помните: Россия всегда будет сильна, пока в её офицерах живёт казанская танковая закваска – смелость, ум и несгибаемая воля к победе.

После парада Герасимов, уже без кителя, зашёл в музей училища. Он долго стоял у витрины со старым юнкерским знаком. Рядом с ним невольно оказался Александр, всё ещё невидимый. Герасимов, казалось, почувствовал его присутствие. Он не обернулся, но тихо сказал, глядя на знак:

– «Победи или умри»… Жёстко. Но честно. В этом весь смысл. И пока есть такие места, где этому учат, – у нас есть будущее.

Александр почувствовал, как связь времён сомкнулась. От юнкера Егорова до генерала Герасимова – одна непрерывная цепь долга, ума и отваги.

Александр вернулся в свою квартиру, сжимая в руке тяжёлый знак. Теперь он ощущал не просто холод металла, а тепло тысяч рук, которые держали его до него. Рук юнкеров, курсантов, офицеров, генералов. Он положил реликвию на полку. Десять артефактов. Этот – был особым. Это был ключ к пониманию того, кто приводит в действие все созданные заводами машины.

Он подошёл к окну. Ночь. Вдали, в стороне Оренбургского тракта, над корпусами училища светились окна. Там, наверное, шли ночные дежурства, готовились к завтрашним занятиям, спорили о тактике. Там спали те, кому завтра снова надевать комбинезоны, садиться за рычаги и тренажёры, изучать карты и системы управления. Их ждала нелёгкая служба. Но они уже сделали выбор. Они приняли на себя груз девиза, отлитого в стали.

Александр понял, что коллекция теперь почти полна. Он собрал свидетельства о том, как создавалась промышленная и оборонная мощь страны. Но последний, самый важный элемент – это человек, который всем этим управляет, защищает, ведёт в бой. И его, этого человека, вот уже полтора века с беспощадной требовательностью и отеческой заботой готовили здесь, в Казани. Готовили побеждать. Потому что другого выбора у настоящего танкиста – нет.

Глава 26. Просвещение и ассимиляция. Казанская губерния, XIX век.

«О, Казань, город контрастов! Здесь мулла спорит со студентом на ступенях храма науки, а купец в тюбетейке жертвует на водопровод, без которого не может жить ни православный, ни мусульманин. Ибо удобства цивилизации, подобно паровозу, не разбирают вероисповеданий. Вопрос лишь в том, куда этот паровоз везёт: к единству или к распаду? К свету или к новому, утончённому мраку?»

Мир за дверью изменился кардинально, обретя твёрдые очертания, упорядоченный ритм и мощный гул прогресса. Александр очнулся, пошатываясь, прислонившись к чугунному фонарному столбу на Кремлёвской улице. Он вышел не на пыльную дорогу, а на гладкую брусчатку, отполированную бесчисленными колёсами экипажей. Воздух был густым и пёстрым: терпкий дым сигар, духи дамы, проехавшей в коляске, запах свежей выпечки из кондитерской Фукса и непременный фон – конский навоз, угольная гарь и… сладковатый, волнующий запах типографской краски и старых книг, смешанный с известкой новостроек. Перед ним, разрезая небо строгими, самоуверенными классическими линиями, возвышалось величественное здание Императорского Казанского университета. У его подножия кипела жизнь: студенты в мундирах, дамы с зонтиками, разносчики газет. Это был уже не город-крепость, а город-аудитория, город-биржа, «третий город империи», живший по расписанию лекций и биржевых сводок.

Первый же день едва не закончился для Александра курьёзным провалом. Его скромный костюм мещанина, сшитый по меркам XX века, привлек внимание бдительного городового у входа в Гостиный двор.

– А ты, гражданин, что за птица? – бархатный бас прозвучал прямо над ухом. – Костюмчик у тебя… подозрительный. Не то купеческий, не то чиновничий, да и покрой диковинный. Паспорт предъяви!

Внутри у Александра всё похолодело. Паспорта образца 1870-х у него, разумеется, не было.

– Я… из Санкт-Петербурга, к родственникам, – затараторил он, вспоминая манеры чиновников, которых видел когда-то. – Командирован от «Общества пароходства и торговли». Документы… в гостинице «Казань» остались. Совсем забыл!

– В «Казани»? – городовой прищурился. – Ну, там народ строгий, паспорта на стойке спрашивают. Ладно, ступай. Да смотри, не шляйся без дела. Нынче, знаешь, всякие идеи по ветру носятся… Отдышавшись за углом, Александр понял, что его первое приключение в этом веке – избежать полицейского участка. Он от души посмеялся над собой: путешественник во времени, переживший монгольское нашествие и пугачёвщину, едва не сел в кутузку из-за неправильного покроя пиджака.

На Суконном базаре царила пестрая, шумная жизнь. Александр, прислушиваясь к говору, наблюдал, как в двух шагах друг от друга торгуют русский купец в синем кафтане и татарин в тюбетейке и полосатом халате.

– Ибрагим-бай! – окликнул русского его сосед. – Опять твой приказчик с моим за ценой сыромятной кожи торгуется, будто на ярмарке в Семипалатинске!

– А ты, Семён Кузьмич, не жадничай! – отозвался татарин, и в его глазах мелькнула хитрая искорка. – Качество знаешь – апанаевское! Такое разве что в столицу, к самому императору на сапоги!

– Император, сказывают, сапоги из английской кожи носит, – парировал Семён Кузьмич, но уже беззлобно. – Ладно, идёт твоя цена. Да только в рассрочку!

– Для тебя – всегда в рассрочку. Но процентовку-то исправно плати! – рассмеялся Ибрагим. Это была новая реальность: деловой компромисс, где вероисповедание отступало перед выгодой. Тут же, юркая тень, промелькнул худой подросток с пачкой газет: ««Вакыт»! Свежий номер! Скандал в городской управе! «Казан мухбире»! Новости с Нижегородской ярмарки!» Габдулла Тукай. Александр купил у мальчика газету, и их взгляды встретились на секунду – умные, жадные до жизни глаза будущего поэта. «Он ещё не знает, кто он. Но уже впитывает весь этот шум, всю эту боль и надежду», – подумал Александр.

Настоящее интеллектуальное приключение ждало его на окраине Старо-Татарской слободы. Прячась в арке, он стал свидетелем не просто спора, а настоящей баталии между кадимистами и джадидистами прямо у ворот старого медресе. Диспут собрал человек тридцать.

– Ваши новые методы, Гаяз-эфенди, – это дорога в ад! – гремел седобородый ахун с лицом, вырезанным из мореного дуба. – Вы химию и физику вводите! А где же тафсир? Где фикх? Ребёнок забудет, как правильно омовение совершить, зато будет знать, из чего пар из чайника идёт! Да на кой ляд ему это?! Молодой человек в щегольском сюртуке и с аккуратной бородкой, Гаяз-эфенди, отвечал спокойно, но с железом в голосе:

– Мир, Хасан-хазрат, из чайника не состоит. Мир теперь – из паровозов, телеграфов и заводов. Если наши дети будут знать только омовение и не будут знать математики, ими будут управлять те, кто математику знает. Им будут диктовать условия те, кто построил этот паровоз. Хотим ли мы навсегда остаться извозчиками при чужом прогрессе?

– Прогресс без веры – тупик! – парировал старик.

– А вера без понимания мира – слепота! Спор грозил затянуться до вечера. Вдруг из толпы раздался голос молодого татарина в простой одежде:

– А я, простите, вчера в русской бане был. Так там, понимаете, печь новая, голландка. Жарче, дров меньше. И мылись все вместе – и татары, и русские. И никто никому веру не ломал. Может, и правда, не в вере дело, а в том, чтобы всем тепло и удобно было? Наступила мгновенная, оглушительная тишина, а затем раздался смех – сперва сдержанный, потом всеобщий. Даже суровый ахун не выдержал и фыркнул. Бытовая, простая логика банной печи на мгновение обезоружила богословов. Александр, пряча улыбку, понял, что иногда юмор и простой здравый смысл могут быть сильнее любых идеологических баталий.

В университете его ждало другое открытие. Проникнув на лекцию Бутлерова, он сел в конце аудитории. Профессор, увлечённый, с горящими глазами, рисовал на доске формулы, говоря о «химическом строении» как о ключе к пониманию мира. Рядом с русским студентом, старательно выводящим буквы в конспекте, сидел молодой татарин в тюбетейке (он снял её, лишь войдя в аудиторию). Он что-то быстро чертил в своей тетради – не только записывал, но и делал схемы, похожие на чертежи.

После лекции Александр, следуя за студентами, попал в лабораторию. Там пахло реактивами и пылью. Двое студентов – русский и татарин – что-то горячо обсуждали у колбы с мутной жидкостью.

– Вот видишь, Саид, по твоей формуле должен выпасть осадок, а он не выпадает!

– Потому что, Николай, ты температуру не выдержал! Тут же всё написано! – татарин ткнул пальцем в потрёпанный конспект.

– Да твой Бутлеров сам говорит, что теория – это ещё не практика!

– А без теории практика – это тыканье пальцем в небо! Давай по новой!