Информационный Вавилон

Повисшая пауза показалась Сергею неподъемно тяжелой.

— Этого ваши системы не читают. Это не значит, что они плохие. Просто это нельзя считать, только почувствовать.

Сергей сидел неподвижно. Он понял вдруг — с той ясностью, которая приходит не от размышления, а от чего-то другого, — что эти шесть процентов всегда были про будущее. Он не ответил, и в этом молчании не было растерянности. Было отсутствие потребности говорить. Сколько они так просидели, он не знал. Но вот в глубине сознания зашевелилась какая-то мысль, и Сергей, подловив, выдернул ее за хвост.

— Нострадамус, — выдохнул он наконец.

— Да, — кардинал одобрительно кивнул, будто ждал это имя.

— Он был врачом. Сидел у постели умирающих.

— Он слышал слова пациентов так же, как я слышу их на исповеди, — сказал Ринальди. — Не симптомы. Энергию. То, что человек нес в себе. И то, что могло исцелить.

— И он нашел способ усилить это.

— Он нашел способ не мешать этому, — поправил кардинал. — Убрать собственный шум. Страх, усталость, сомнение — все, что стоит между врачом и пациентом. Между священником и человеком, который пришел на исповедь, — он умолк, подбирая слова. — Между человеком и его собственным знанием о себе.

— Собственным знанием о себе, — медленно повторил Сергей.

— Мы знаем больше, чем думаем, — просто сказал Ринальди. После предыдущих его речей это показалось даже странным. — Всегда. Ответы, которые ищем годами, уже внутри. Просто мы создаем слишком много шума, чтобы их услышать.

В капелле снова воцарилась тишина.

— Был один человек, которого я исповедовал лет двадцать назад, — продолжил кардинал доверительным тоном. — Молодой ученый. Он пришел с одним вопросом — и говорил час, не меньше. Он говорил об исследованиях, данных, методологии. Очень точно и очень подробно, как делают люди, горящие своим делом.

Кардинал мечтательно улыбнулся.

— Когда он закончил, я спросил его: «Что вы чувствуете прямо сейчас? Не думаете, а чувствуете».

— Что он ответил?

— Он молчал четыре минуты и пятнадцать секунд, — сказал Ринальди. — Я считал. Потом произнес одно слово. И заплакал.

— Какое слово?

Кардинал посмотрел на Сергея как на ребенка и покачал головой.

— Неважно какое. Важно, что он уже знал его до того, как пришел. Он просто не давал себе достаточно тишины, чтобы услышать.

Ринальди медленно, с достоинством встал. Разговор заканчивался, и в нем было сказано ровно столько, сколько нужно, Сергей это чувствовал. Но рациональность и профессиональная привычка требовали уточнений.

— Почему вы рассказываете мне это? — спросил он.

Кардинал вновь посмотрел на него как на ребенка.

— Потому что вы вошли сюда, и я почувствовал вашу энергию раньше, чем вы произнесли первое слово, — тихо ответил он. Не пытался мистифицировать, не запугивал, просто сообщал. — Вы несете в себе вопрос, который ищете уже давно. И вы уже знаете ответ.

— Я вошел сюда, потому что вы меня позвали.

— И сделали это не зря.

— Тогда зачем мне искать этот ответ?

— Затем, — сказал кардинал, — что знать и услышать себя — разные вещи.

Он пошел к выходу, но остановился в дверях. Не оборачиваясь, уронил в пустоту:

— Нострадамус оставил не рецепт тишины. Он оставил разрешение. Разрешение замолчать достаточно надолго, чтобы услышать то, что уже знаешь.

Дверь закрылась, Сергей остался наедине с послевкусием этой встречи. Рука сама нашла нашейный крестик на простой цепочке и сжала в попытках найти ответы. Рим за стенами капеллы входил в ночь — медленно, с достоинством города, который знает, что переживет еще тысячи ночей.

Сергей сидел и не думал ни о чем конкретном — впервые за очень долгое время. И в этой тишине что-то начинало проясняться. Не мысль. Не вывод. Что-то глубже. То, что было там всегда.

Глава 1. Аббатство Фраттоккье

Рим

Лючия вела машину так, как другие женщины носят дорогое платье, — не задумываясь, всем телом зная, что оно сидит идеально.

Сергей смотрел на ее руки на руле и ненавидел себя за этот взгляд. Двадцать лет он учил одно правило: не доверяй тому, что приятно. Приятное — это приманка. Криптограф знает — самый красивый ключ чаще всего поддельный. Самая стройная гипотеза — ловушка. Он построил на этом всю карьеру и, кажется, угробил две попытки на семейную жизнь. И вот теперь ехал в чужом автомобиле, на чужой дороге, а сердце стучало против всех его правил — глупо и часто, как у мальчишки.

«Прекрати, — приказал он себе. — Думай как профессионал».

А профессионал твердил неприятное.

«Считай факты. Она появилась через двенадцать часов после того, как Маттео подал заявку, ночью, когда канцелярия спит. Она читает по-провансальски — на мертвом языке, на котором писал твой объект. Она родом из города, где этот объект умер. Она угадывает твои мысли раньше тебя самого».

В его ремесле это называли не совпадением. Это называли легендой — биографией, сшитой точно под цель. Под него.

Сергей сглотнул.

— Вы молчите уже двадцать минут, — сказала Лючия, не отрывая глаз от дороги. — У русских это либо влюбленность, либо подозрение. У вас что?

Он вздрогнул. Снова слишком точно.

— Усталость, — солгал он.

Лючия едва заметно улыбнулась.

— Самый удобный ответ. Им можно прикрыть и первое, и второе.

И тут Сергей понял, что по-настоящему опасается не того, что она лжет, а того, что ловить на лжи ее не хочется. Что какая-то часть его, уставшая от напряжения ума и одиночества, готова закрыть глаза на тревожные звоночки. И эта готовность пугала сильнее любой слежки.

За окном плыли кипарисы, выстроенные вдоль холмов черными восклицательными знаками.

— Сбавьте здесь, — попросил он, сверяясь с картой. — Кажется, поворот.

Лючия притормозила — и вдруг резко вильнула, объезжая что-то на дороге. Сергея качнуло, но он успел схватиться за ручку над окном.

— Ежик, — виновато сказала она. И покраснела. По-настоящему — пятнами, до шеи, как краснеют дети, застигнутые за чем-то стыдным. — Простите. Глупо. Я с детства не могу… если на дороге кто-то живой. Отец смеялся — говорил, из меня выйдет плохой водитель и хорошая монахиня.

Она отвернулась, явно злясь на себя за эту слабость.

И Сергей вдруг поймал себя на том, что улыбается — впервые за несколько дней искренне. Потому что вот это — нелепую краску на щеках и стыд за собственную мягкость — подделать было нельзя. Легенду шьют из фактов, из языков и биографий. Но не из ежа на проселочной дороге. Не из детского, неудобного, выдающего с головой милосердия.

«Может, я все-таки ошибаюсь, — подумал он, и сердце глупо обрадовалось. — Может, я просто старый параноик, который разучился верить людям».

Он отвернулся к кипарисам и задышал ровнее.

***

Аббатство возникло внезапно, как возникает в Италии все древнее: едешь среди обычных виноградников, лениво щуришься на солнце, и вдруг за рядом черных пиний встает стена медового камня, простоявшая здесь дольше, чем существует твоя страна.

Они проехали Субиако час назад — настоящий, открыточный, с автобусами и японцами у знаменитого Сан-Бенедетто, что висит на скале над ущельем. Лючия даже не сбавила там ход.

— А нам не туда? — спросил Сергей, кивнув на указатели.

— Туда возят всех, — отмахнулась она. — А нас ждут там, куда не возят.

И свернула на проселок, которого не было на карте.

Сергей вышел из машины. Горячий воздух ударил в лицо запахом нагретого тимьяна, пыли и чего-то еще, еле уловимого, сладковато-горького, словно где-то рядом жгли смолу или старый ладан. Цикады надрывались оглушительно, как помехи в радиоэфире, и вдруг разом смолкли все до единой, будто кто-то повернул выключатель. В наступившей тишине стало слышно, как поскрипывает на ветру ржавая цепь колодца и как где-то под землей тихо журчит вода.

Сергей задрал голову и увидел аббатство целиком.

Аббатство Санта-Мария-делле-Фраттоккье не было похоже ни на одно, что он видел прежде, — а видел он их немало. Оно не парило, как готические соборы севера, и не давило роскошью, как римские базилики. Оно вросло в землю — приземистое, тяжелое, звериное, как изготовившийся к прыжку лев. Стены сложили из двух камней: золотистого травертина и черного вулканического туфа, и за восемь веков они перемешались полосами так, что издали казалось, что здание полосатое, как шкура какого-то библейского зверя. Зияли полукруглые романские арки. Недоверчиво щурились узкие окна-бойницы — монастырь строили в смутный век, и здесь молились, держа меч под рукой.

Но не это заставило Сергея замереть.

Над входом, в полукруглом поле-люнете, темнела резьба, какой он не встречал ни в одном справочнике. Не Христос, не Богородица, не привычные святые. Пчелы. Десятки каменных пчел, вырезанных так искусно, что в полуденном мареве они словно шевелились, ползли по камню. А в центре роя — фигура монаха с воздетыми руками, и из его раскрытого рта вылетал, обращаясь в камень, целый рой.

— Святой Амброджо? — пробормотал Сергей себе под нос, воскрешая имя в памяти. Покровитель пчеловодов, на чьи уста, по преданию, в младенчестве сел рой и не ужалил, предвещая «медовую сладость» речей.

— Нет, — раздался голос за спиной. — Это наш блаженный Джероламо. Тот самый, чьи бумаги вы ищете.

Сергей обернулся.

В тени портала стоял настоятель — крошечный старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и неожиданно молодыми, ясными глазами. Отец Бенедетто.

— Туристы сюда не доезжают, — сказал старик. — В путеводителях нас нет, и слава Богу. Там, наверху, у Сан-Бенедетто, розы без шипов да открытки. А мы — старый скит. Грангия. Нас и епархия-то полузабыла. Так спокойнее. А вы смотрите на пчел. Все, кто приходит впервые, смотрят на пчел. — Он улыбнулся беззубым ртом. — Хотите услышать то, чего вам не расскажут нигде?

И, не дожидаясь ответа, повел их внутрь.

— Брат Джероламо пришел к нам пятьсот лет назад, — заговорил настоятель, и голос его в гулком нефе зазвучал глуше. — Уже стариком. Был он аптекарь, травник, знал языки, которых здесь никто не понимал, и привез с собой сундук бумаг да странные семена в холщовых мешочках. Монахи его сторонились: шептали, будто водил он дружбу с каким-то французским звездочетом, что предсказывал будущее. — Старик хитро глянул на Сергея. — Но я вижу, вам это имя знакомо.

Сергей промолчал, чувствуя, как холодеют ладони.

— Так вот. — Отец Бенедетто остановился перед боковым алтарем. — Когда Джероламо умер, случилось то, о чем не пишут даже в монастырской хронике, — только передают из уст в уста. Тело его не стали хоронить сразу: стояла жара, ждали епископа из Рима. Положили в нижней крипте, на камне. А наутро братья спустились и обомлели. Все тело старика покрывали пчелы. Они не жалили, не улетали, сидели плотно, как кольчуга, и тихо гудели. И запах… — старик прикрыл глаза, — запах стоял не тлена, а меда и роз. Девять дней пчелы стерегли тело. На десятый поднялись разом, вылетели в окно крипты, и больше их никто не видел. А тело осталось нетленным. Лежит и поныне.

— Поныне? — переспросила Лючия. В ее голосе Сергей расслышал что-то настоящее — не игру, а живое, детское изумление.

— Идемте, покажу. Если не боитесь.

Они спустились в нижнюю крипту по узкой витой лестнице, стертой подошвами тридцати поколений. Воздух здесь был холоден и влажен, и тот же сладковато-горький запах — меда, роз, ладана — сделался гуще, осязаемее. И все отчетливее слышалось то, что Сергей уловил еще наверху: журчание воды.

— Вы слышите? — спросил он.

— Слышу, — кивнул старик. — Это он, наш источник. Сейчас.

Крипта открылась перед ними — низкая, сводчатая, древний корень этого места. И в самом ее центре, в выдолбленной прямо в скале чаше, тихо бил родник. Вода поднималась из черной глубины беззвучными толчками, переливалась через край каменной чаши и уходила в узкую щель в полу, чтобы пропасть где-то в недрах холма. Над водой стелился еле заметный пар, и в свете лампы капли на сводах вспыхивали, как россыпь монет.

— Источник Джероламо, — тихо сказал настоятель. — Тайный родник. О нем нет ни в одной книге — только в нашей памяти. Когда старик пришел сюда умирать, воды здесь не было: сухая яма, и все. А в ночь его смерти забил сам собой. С тех пор не иссякал ни в одну засуху, даже когда пересыхали все колодцы в округе. — Старик медленно, с кряхтением наклонился, зачерпнул морщинистой ладонью и отпил. — Вода теплая. Понимаете? Теплая, как слеза. И соленая — чуть-чуть. Будто земля плачет.

Сергей опустился на колено и тоже набрал воды. Она и вправду была теплой — неестественно теплой для подземелья. На языке остался слабый солоноватый привкус и тот же неуловимый аромат роз.

«Слеза севера», — мелькнуло у него в голове. И тут же эту мысль подсекла другая: «Рецепт». Если первый ингредиент — вода, то не любая, а именно эта.

— Люди верят, — продолжал старик, — что эта вода показывает правду. Кто посмотрит в чашу с чистым сердцем, увидит свое отражение. А кто пришел со злым умыслом или с ложью на душе — не увидит ничего. Черную воду, и все.

И тут Сергей не удержался. Он не стал смотреть в воду сам. Он посмотрел на Лючию.

Она стояла на коленях у чаши, склонившись над темной водой, и ее немного испуганное лицо отражалось настолько четко, насколько это было возможно в рябящей воде. Сергей и сам не знал, чего ждал, но выдохнул с облегчением, которого устыдился.

А Лючия вдруг тихо сказала, не поднимая глаз:

— Моя мать возила меня к такому источнику. В детстве. Я долго болела, и она верила… — женщина осеклась, словно ляпнула лишнее. — Глупости. Простите. Вода — просто вода.

Но Сергей уже видел: на ее ресницах блеснуло. И эта вторая непрошеная слабость — после ежа на дороге — окончательно его обезоружила.

«Нет, — подумал он почти с отчаянием. — Не может человек так играть. Слезы по матери не подделать».

И все же холодный голос внутри не умолкал: а вдруг именно на это и расчет?

В дальней нише за кованой решеткой в стеклянном саркофаге лежал монах.

Сергей подошел вплотную и почувствовал, как по спине пробежал озноб. Тело брата Джероламо не истлело. Кожа цвета старого пергамента туго обтягивала скулы, руки были сложены на груди, и в них лежала высохшая ветвь чего-то, отдаленно похожего на лавр. Но самым жутким было лицо. На губах мертвеца застыла улыбка. Не оскал высохших мумий — а тихая, всезнающая улыбка человека, которому открылось то, чего живым видеть не дано.

— Он улыбается уже пятьсот лет, — благоговейно сказал настоятель. — Реликвия не признана Ватиканом. Трижды приезжали комиссии. Один кардинал, говорят, после этой крипты отказался от сана и ушел в затворники. А простой народ ходит сюда тайком лечиться. Кладут под решетку записки с просьбами. Особенно те, кто… — старик помедлил, — кто хочет увидеть будущее. Или, наоборот, отчаянно хочет его не знать.

Сергей опустил взгляд. У подножия саркофага, в щелях решетки, серели свернутые бумажки — десятки, сотни записок. Среди пожелтевших, истлевших клочков взгляд выцепил одну записку — совсем свежую, белую. Недавнюю.

Он не успел ее разглядеть.

— А вот это, — резко сказал старик, и в голосе его лязгнул металл, — трогать нельзя. Чужие просьбы не читают, синьор. Это все равно что вскрыть чужое письмо. — Он посмотрел на гостя в упор. — Хотя вы, я слышал, как раз по этой части — читать чужие письма?

У Сергея пересохло во рту. Откуда старик знает его ремесло? В письме из Ватикана значилось лишь «исследователь».

Настоятель повел их к дальней стене, где из темного туфа выступал гладкий, отполированный до блеска валун.

— Здесь родной брат нашего источника. Pietra che piange. Камень, который плачет. Раз в год, в ночь смерти блаженного, с тринадцатого на четырнадцатое июля, по нему стекают капли — тоже теплые и соленые. Приезжали ученые, говорили, что это конденсат и влажность от родника. — Старик пожал плечами. — Может, и так. Только конденсат не выбирает себе одну ночь в году и не пахнет розами.

Сергей коснулся камня, сухого и холодного. До ночи, о которой говорил старик, оставалось еще четыре месяца, так что проверить его слова возможности не было. Под пальцами ощущалась странная, едва уловимая вибрация, будто глубоко внутри что-то жило. Будто там, в толще камня, пульсировала та же теплая вода.

Уже выходя, Сергей заметил странность: в нефе было тринадцать колонн, и тринадцатая, в самом темном углу, стояла словно лишняя — кривая, врезанная позже и грубее остальных.

— Не считайте их, — спокойно сказал настоятель не оборачиваясь. — Дурная примета. Их всегда выходит то двенадцать, то тринадцать, то четырнадцать — никто дважды не насчитал одинаково. Говорят, тринадцатую поставил сам Джероламо. И говорят, — старик понизил голос, — что за ней он что-то замуровал. Не бумаги — предмет. Наш брат Паоло называл его «оком». Плоский, вроде диска с прорезями, а лицом — как зеркало, гладкий до черноты. Без него, мол, писанное блаженным не прочесть: сколько ни бейся над буквами, они молчат. Наложишь на страницу, глянешь в отраженное — и слова сами станут в ряд. Ключ, а не клад. Так Паоло сказывал. Мы не трогаем. Боимся.

Сергей и Лючия переглянулись. И в этом взгляде не было ни флирта, ни игры. Было одно, общее на двоих: они оба услышали слово «ключ».

— Святой отец, — осторожно начал Сергей, — а эту колонну кто-нибудь пытался…

— Десять лет назад, — перебил старик, и лицо его потемнело. — Тот господин. Француз. Или швейцарец. Он тоже спросил про колонну. В ту же ночь у нас пропала тетрадь блаженного. А наутро… — отец Бенедетто перекрестился, — наутро заплакал камень. Не в июле. В первый и единственный раз не в свою ночь. А родник в ту ночь стал черным. Старый брат Паоло сказал: «Джероламо плачет, у него украли». Через неделю брат Паоло умер во сне. С улыбкой, точно такой же, как у Джероламо. — Старик помолчал. — А только бумаги те вору не впрок. Без ока — что вода в решете. Читал он их, читал — да так, видать, и не вычитал.

Старик медленно повернулся к ним.

— И запомните, синьор: то, что он спрятал, — не про вашу жизнь и не про мою. Это про всех. Потому и берегли столько лет. Так что вы ищете на самом деле, синьор криптограф?

***

Библиотеку настоятель отпер неохотно — будто отдавал ключи от собственной совести. Она пряталась этажом выше крипты, в сухом сводчатом подвале. Вдоль стен чернели дубовые шкафы; в дальнем углу темнел окованный железом ларь.

— Бумаги Джероламо там. Все, что осталось после того визита. Заприте, когда закончите. Ключ под Распятием.

Шаги его стихли наверху. Они остались вдвоем в круге желтого света масляной лампы. Сергей опустился на колени, поднял тяжелую крышку. Пальцы сами вспомнили выучку: касайся бережно, как касаются спящего. Почти сразу пальцы наткнулись на сложенный вчетверо лист.

Он развернул его и не поверил своим глазам. Бисерный почерк. Наклон влево. Слова, словно убегающие от пишущего.

Рука Нострадамуса.

— Лючия, — голос сел. — Подойдите. Это его письмо.

Она опустилась рядом — так близко, что он ощутил тепло ее плеча и слабый, горьковато-сладкий запах волос, похожий на какао. Он начал переводить — медленно, вслух, чувствуя, как пересыхают губы:

«Брат мой во Господе. Если ты читаешь сие, значит, я отошел и тайна осталась на тебе одном. Ключ к составу я разделил надвое, дабы никто, нашедший лишь половину, не отверз ока духа себе на погибель. Первую половину ты схоронишь, где знаешь, и да напоит ее живая вода. Вторую же я сокрыл там, где мы вкушали горький напиток и где я впервые увидел грядущее, — в городе воды и стекла, в доме под знаком черного арапа…»

Сергей умолк.

«Да напоит ее живая вода». Родник. Первая половина — здесь и связана с источником. А вторая…

— Венеция, — выдохнул он.

— Венеция, — эхом откликнулась Лючия на полсекунды раньше него.

«Ключ к составу я разделил надвое…» Сергей знал этот прием. Так прячут шифр те, кто боится собственного текста: одна часть — что читать, другая — чем читать. Половина рецепта здесь, у воды. А «око» — за кривой колонной, гладкое как зеркало, с прорезями. И без него, вдруг понял он, вторая половина в Венеции будет так же нема, как эти страницы были немы для вора десять лет назад.

Он медленно повернул голову. Лючия смотрела на письмо, и золотые искры лампы плясали в ее зрачках. Сергей вспомнил ее слезы у источника, ежа на дороге, краску на щеках — и не смог собрать прежнего холода внутри.

А в той части его существа все же прозвучала целая фраза. И он не отмахнулся.

«Дом под знаком черного арапа. Казанова. Берегись второго рецепта. И той, что слишком вовремя нашла дорогу к твоему столу».

— Что-то не так? — Лючия подняла на него взгляд. — Вы белы как мел, Сергей.

Она назвала его по имени. И от этого предательски потеплело в груди.

— Все хорошо, — солгал Сергей, складывая письмо. И натянул улыбку, какой улыбаются, чтобы спрятать все. — Просто, кажется… мы едем в Венецию.

Он смотрел ей в глаза и думал: «Я повезу тебя с собой. И буду смотреть, кому ты звонишь по ночам. Потому что обязан. И потому что — да поможет мне Бог — мне все еще хочется ошибиться. И, кажется, я уже почти хочу этого больше, чем оказаться правым».

Наверху что-то упало. Глухой тяжелый стук, будто на каменный пол обрушился увесистый том или тело. Сергей замер, все еще держа письмо в руке. Лючия рядом перестала дышать. Цикады за узким окном подвала оборвали свой стрекот — все разом, как тогда, во дворе. В наступившем безмолвии безучастно продолжал журчать источник, которого не касались проблемы живых.

— Отец Бенедетто? — позвал Сергей. Голос ушел в своды и вернулся чужим.

Никто не ответил.

Он поднялся, машинально сунув письмо во внутренний карман, не отдавая себе отчета, что делает это как вор, и шагнул к лестнице. Лючия перехватила его за рукав. Пальцы у нее были холодные.

— Не ходите, — прошептала она. — Пожалуйста.

И в это мгновение Сергей снова поймал то, от чего отмахивался весь день: желание ей верить. Он смотрел в испуганные глаза Лючии и не мог понять — это страх за него или страх перед тем, что вот-вот раскроется.

— Я быстро, — сказал он и осторожно снял ее руку со своего рукава.

Он поднялся по стертым ступеням. Дверь в неф была приоткрыта. В косом вечернем свете, лившемся сквозь окна-бойницы, плавала золотая пыль.

Настоятеля нигде не было.

А посреди нефа, у подножия тринадцатой колонны лежал на плитах тяжелый фолиант. Упавший корешком вниз, как подстреленная птица, и раскрывшийся посередине.

Сергей подошел. Наклонился, чтобы поднять книгу.

И понял, что она упала не сама.

На раскрытой странице, поверх латинского текста, лежала белая записка. Та самая — из-под решетки саркофага, которую нельзя было трогать. Кто-то ее все-таки достал и оставил здесь. Для него.

Сергей развернул листок. Надпись незнакомым убористым почерком на латыни гласила: «Quaerite et invenietis».

«Ищите, и обрящете». Матфей, глава седьмая. Сергей ощутил, как внутри медленно вскипает раздражение. Некто был здесь. Некто опережал его. И некто наблюдал, даже не особо скрываясь.

Цикады за стеной снова запели — все разом, как ни в чем не бывало.

А снизу, из библиотеки, донесся голос Лючии — ровный, спокойный, без тени прежнего испуга. Она с кем-то говорила — тихо, быстро, на языке, которого Сергей не знал. Ответов он не услышал.

Глава 2. Зеркало пишет наоборот

Винчи

Машину Лючия вела уверенно, как человек, который ездил этой дорогой не раз, хотя сказала, что в этой части Италии впервые. Сергей отметил это и тут же одернул себя: после Фраттоккье он замечал слишком много. Так бывает, когда раскроешь один шифр: какое-то время весь мир кажется зашифрованным и система мерещится даже в трещинах асфальта.

Окрестности Рима остались позади мокрым серым пятном. Дворники сметали мелкий дождь, и в их ровном ходе Сергею слышался ритм — два долгих, один короткий, два долгих. Он поймал себя на том, что считает. Профессиональная болезнь. Криптограф не отдыхает никогда; его мозг ищет закономерность даже там, где ее нет.

Копия рецепта лежала во внутреннем кармане, в пластиковом файле. Оригинал — письмо из крипты — он оставил в надежном месте еще в Риме. С собой вез только эту половину, ту, что сумел прочесть за ночь в аббатстве. Зеркальная пластина осталась там, за кривой колонной. Сергей вез половину, которую мог прочесть, и ехал за половиной, прочесть которую было нечем.

— Ты опять ушел, — сказала Лючия, переходя на «ты» легко и непринужденно. — Куда на этот раз?

— В дворники.

Она рассмеялась — коротко, тепло, без вопроса. И вот это ее свойство — не переспрашивать, принимать его странности как погоду, — было приятнее всего. Слишком приятно. Голос внутри шевельнулся: «Не доверяй тому, что нравится».