Информационный Вавилон

Сергей говорил и не знал, что скажет в следующую секунду, но точно знал, что это будут нужные слова. Кажется, именно так должна ощущаться жилка. Не расчетом, но предчувствием, которое и есть самый точный расчет.

— Дар Лючии не сломался о вас, — продолжал он. — Он вас распознал. Она искала жилку и не нашла. Это и есть ответ. Отсутствие жилки — тоже сведение. Самое точное. Она поймала вас тем, что не поймала. — Сергей повернулся к ней. — Ты слышишь не ложь и не правду. Ты слышишь выбор. Живое — это то, что выбирает. Он не выбрал ничего. Значит, он не живой. Значит, верить ему нельзя ни в одном слове.

Лючия смотрела на него, и страх в ее глазах медленно гас, уступая место чему-то другому. Тому, для чего, как и у Сергея в римской галерее, еще не было имени.

— Минус на минус, — тихо сказала она. У нее было лицо человека, который только что сделал этот самый выбор. — Как с башней. Две ошибки держат ее. Ты только что сделал то же. Я не услышала лжи — это раз. Я не услышала правды — это два. Две пустоты. А ты сложил из них правду: что перед нами никого нет. — Она почти улыбнулась. — Двумя неправдами правду. Как ты боялся на площади.

— Как я боялся, — согласился Сергей. — Только теперь это не оружие против нас. Теперь это против него.

Голос заговорил снова, и в нем что-то сбилось. Не дрогнуло — машина не умела дрожать, — но запнулось, повторило слог, наложило фразу на фразу, как эхо в куполе, потерявшее счет.

— Сдайте… сдайте письма. Епископу нужен… нужен полный ряд… полный ряд…

— Ему нужен полный ряд, — сказал Сергей, — потому что у него нет последнего члена. А последний член ряда — это выбор. То, чего ни машина, ни ваш епископ уже не умеют. Вы дошли до края числа и встали. Дальше числа нет числа. Дальше — выбор. И вот его-то вы у нас и просите. Только мы его не отдадим. Потому что отдать его и значит перестать быть живыми.

Он взял Лючию за руку и повернулся к лестнице, где наверху, в проеме, мутно светился квадрат муранского зеркала.

— Идем, — сказал он. — Здесь нечего слушать. Он сам это сказал.

И они пошли вверх, оставляя за спиной полузатопленный зал, где одинокий голос, собранный из мертвых, все повторял и повторял, накладываясь на себя, оборванную просьбу.

Наверху их ждал молодой зеркальщик. Он был бледен.

— Я слышал, — пробормотал он извиняющимся тоном. — Все. Через воду, здесь все слышно через воду. — Он смотрел на Сергея уже прямо, не в сторону. — Я отпер ему дверь раньше, чем вам. Цепь велела. Я думал, он тоже хранитель. Голос был убедительный.

— Цепь не знает, кому отвечает. — Лючия повторила слова пизанца. — Она для того и создана, чтобы передавать дальше. В обе стороны. Вы не виноваты. Виновата сама природа цепи. Ее придется менять.

— Менять? — не понял зеркальщик.

Сергей посмотрел в старое муранское зеркало на стене, за которым пряталась лестница. Собственное лицо двоилось, троилось в неровном стекле, как голос в зале внизу.

— Цепь передает всем, кто спросит, — сказал он медленно, и мысль складывалась на ходу, член за членом. — Это ее слабость. Машина обогнала нас именно потому, что цепь честно отвечала и ей. Значит, нужна цепь, которая отвечает только живому. Шифр, который машина может прочесть, но не может выбрать. — Он отвернулся от зеркала. — Не знаю еще какой. Но теперь знаю, что искать. Не следующий член ряда. А то, что лежит за рядом. Выбор, который нельзя вычислить.

Они вышли из мастерской на свет. День над Мурано стоял яркий, печи гудели за спиной, и лагуна вокруг лежала плоско, отражая небо — два мира, верхний и нижний, и Сергей теперь смотрел на эту воду без прежней тревоги. Пусть отражает.

— Куда теперь? — спросила Лючия.

Сергей не ответил сразу. Он впервые за всю дорогу не знал маршрута. Цепь кончилась, Венеция была последним звеном. Впереди не было хранителя, который ждал бы их, отперев дверь. Впереди была только пустота, и в этой пустоте им предстояло проложить новую нить самим.

— Не знаю, — сказал он наконец. И, к собственному удивлению, сказал это без страха. — Цепь показала, чем плоха, она себя исчерпала. Дальше идти по ней нельзя. Нет, не так, — оборвал он себя. — Дальше надо идти не по цепи. — Он посмотрел на воду, на два неба. — Надо придумать, как передать то, что мы поняли, так, чтобы дошло только до живого. Иначе все это — Винчи, Рим, Пиза — он перехватит и обведет, как Каналетто обвел город.

Лючия кивнула. Она не сказала больше ничего. Только когда они шли к причалу, он увидел, что она держит ладонь у горла — там, где билась жилка. Не его жилку проверяла. Свою. Есть ли. Живая ли еще.

* * *

Далеко на юге, в комнате без окон, где свет был ровным и не имел источника, епископ Сальваторе делла Воче отложил донесение и долго сидел неподвижно.

Голос молчал на столе. Венеция была проиграна. Они ушли с письмами. Они нашли в его совершенном инструменте трещину, которой он сам в нем не видел.

— «Человек может не сказать», — повторил епископ вслух, медленно, пробуя слова на вкус. — «У него есть жилка, потому что есть выбор».

Он взял четки черного янтаря. Перебрал одну бусину. Вторую.

И вдруг остановился.

Где-то очень глубоко, в месте, которое он давно считал пустым и гордился этим, как гордятся шрамом на месте удаленного нарыва, что-то шевельнулось.

Не мысль и не расчет. Что-то без имени.

Он сидел неподвижно и ждал, пока это пройдет. Оно не проходило.

Делла Воче был человеком, который отучил себя от многого. От сна больше четырех часов. От еды с запахом. От разговоров, в которых не было цели. От людей, в которых не было пользы. Он провел много лет, вычищая из себя все лишнее — все, что мешало видеть ряд. Боль. Привязанность. Колебание. То, что простые люди называли совестью, он называл шумом и научился не слышать его так хорошо, что перестал замечать тишину на его месте.

Но сейчас тишина что-то сказала.

Он опустил четки на стол. Посмотрел на свои руки — сухие, привыкшие перелистывать страницы. Хороший инструмент.

«У него есть жилка, потому что есть выбор».

Ладонь дрогнула.

Он закрыл глаза.

Он вспомнил — против воли, что было само по себе странно, потому что он давно не вспоминал ничего против воли, — себя мальчиком в семинарии. Тринадцать лет, хор, утренняя служба. Голос еще не сломался, и он пел, и в пении было что-то, чего он тогда не умел назвать. Не красота, красота была снаружи, ее слышали другие. Что-то изнутри. Что-то, что выбирало: вот эту ноту взять чуть тише, вот здесь задержать дыхание на полтакта дольше, чем написано. Не по правилу. По — он не знал тогда этого слова и не знал его сейчас — по жилке.

Он убил ее намеренно. Не сразу — постепенно, год за годом, как убирают сорняки с аккуратного поля. Она мешала. Она вносила в расчеты личное. Она заставляла иногда останавливаться там, где надо было идти вперед. Он решил, что без нее он будет точнее. Чище. Сильнее.

Он оказался прав. Он стал точнее. Чище. Сильнее.

И вот теперь русский математик в полузатопленном зале в Венеции сказал ему, что именно это делает его машиной. И эта машина старела.

Делла Воче встал. Подошел к стене, туда, где между двумя книжными полками висело небольшое зеркало, которое он не снимал только потому, что оно было здесь до него, и посмотрел на свое лицо.

Лицо было спокойным. Выглаженным, несмотря на возраст.

И тут же фокус взгляда сместился. Делла Воче смотрел в зеркало и видел печать немощи и приближающейся смерти. Не спокойное лицо — посмертную маску. Не острый взгляд — провисшие мешки под глазами. Он по-старчески пожевал губами и замер в секундном ужасе, оттого что сделал это бесконтрольно.

Скоро. Скоро он все исправит. Делла Воче заставил себя отмести лишнее. Он смотрел в зеркало еще долго. Потом сказал — вслух, в тишину комнаты без окон:

— Ты убрал лодку.

Это не было вопросом. Это было то, что он понял: что тридцать лет назад, убирая из себя жилку, он сделал именно то, что приписал Каналетто. Убрал лишнее. Выбрал строй. Стал точным.

Но Каналетто был художником. А он убрал не лодку из картины. Он убрал художника.

Четки лежали на столе. Черный янтарь. Делла Воче взял их снова и на этот раз заметил, что рука чуть медлит на третьей бусине. Совсем чуть. Так мало, что не назовешь заминкой. Так мало, что он сам не знал — это рука помнит что-то или ему кажется.

Он положил четки.

Взял лист бумаги и написал слово, которое жило у него в голове с тех пор, как он прочел донесение. Написал и смотрел на него долго, как смотрят на слово, которое знали всю жизнь, но впервые увидели написанным.

Слово было: жилка.

Он сложил лист пополам. Убрал во внутренний карман — к сердцу, где когда-то, в тринадцать лет, было что-то теплое, связанное с пением. Встал.

Голос на столе молчал — собранный из мертвых, точный, безупречный. Делла Воче посмотрел на него без обычного удовлетворения мастера, смотрящего на инструмент. Посмотрел и впервые за много лет увидел не инструмент, а зеркало.

— Завтра, — сказал он тихо, неизвестно кому. — Сначала — завтра.

И вышел из комнаты без окон — туда, где был вечер, и запах воды, и где-то очень далеко на севере, в лагуне, отражалось небо.