Читать книгу Внуки твои, квартира наша (Анастасия Вежина) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Внуки твои, квартира наша
Внуки твои, квартира наша
Оценить:

4

Полная версия:

Внуки твои, квартира наша

Взрослые затеяли войну за квадратные метры, а расплачиваться за нее должен второклассник, оставшийся один под осенним дождем?

— Нет, — сказала я вслух пустой кухне. — Так не пойдет.

Я убрала телефон в карман фартука.

Ребенок не виноват. Если я сейчас накажу мальчика за хамство его отца, я ничем не буду отличаться от Антона, который вчера пытался прикрыться детскими надеждами, как щитом. Я выполню то, что обещала на эту неделю. Дойду до школы, заберу внука, накормлю его горячим обедом. Но ни на миллиметр не сдвинусь с того, что сказала вчера.

К полудню я сварила куриный бульон с мелкой вермишелью, начистила морковки, напекла сырников со сметаной — Егор их обожал, особенно когда они еще теплые, с хрустящей корочкой. В квартире пахло ванилью и жареным маслом. Дом выглядел мирным, обжитым, уютным. Я сняла фартук, надела свое строгое серое пальто, повязала на шею шерстяной платок и вышла на улицу за полчаса до звонка.

Дождь сегодня перестал, но небо висело низко, тяжелое, серое, словно вымазанное мокрой золой. Воздух был холодным, пронизывающим. У школьных ворот уже собирались женщины — в основном бабушки в вязаных беретах и молодые мамы с колясками. Все переминались с ноги на ногу, прятали носы в воротники, тихо переговаривались о домашних заданиях и сборах на новые шторы для класса.

Я встала чуть в стороне, возле старого тополя.

Ровно в половине второго двери школы распахнулись, и на крыльцо хлынула пестрая, галдящая волна детей. Егора я увидела сразу: шапка набок, ухо торчит, куртка расстегнута настежь, а синий сменный мешок волочится по мокрым ступеням.

— Егор! — окликнула я.

Он поднял голову, лицо его осветилось широкой, щербатой улыбкой, и он помчался ко мне через двор, перепрыгивая через лужи.

— Бабушка! А мы сегодня на окружающем мире про бобров читали! Ты знала, что они деревья зубами пилят быстрее, чем пилой?

Он врезался в меня со всего маху, уткнувшись носом в пальто, пахнущий школьным мелом, влажной шерстью и яблоком. Я прижала его к себе, поправила съехавшую шапку и застегнула молнию на куртке до самого подбородка.

— Знала, Егорушка. А еще я знаю, что кое-кто опять волочит сменку по грязи. Давай сюда ранец, он тяжелый.

— Я сам могу, я сильный! — заупрямился он, но ранец послушно отдал, а сам ухватился за мою теплую ладонь в перчатке.

Мы пошли по тихому переулку в сторону моего дома. Егор безостановочно трещал: про соседа по парте, который капнул клеем на тетрадь, про строгую учительницу Тамару Васильевну, про то, что в столовой сегодня давали невкусную запеканку. Я слушала его голос, сжимала его худенькую теплую руку и чувствовала, как внутри понемногу оттаивает ледяной ком, сжавший грудь еще со вчерашнего вечера.

Вот ради этого стоило жить. Ради этих искренних, чистых глаз, ради его детской веры в то, что мир добр и надежен. Но именно поэтому я не имела права позволить сыну превратить эту детскую любовь в разменную монету для шантажа.

Дома Егор первым делом скинул ботинки прямо посреди прихожей — совсем как отец, но без той хозяйской наглости, а просто по-мальчишески торопливо.

— Мой руки, Егор. Мыло с полки достанешь, и сразу за стол. Суп стынет.

Пока он шумно плескался в ванной, напевая какую-то дурацкую считалочку, я налила в глубокую тарелку янтарный бульон, посыпала свежим укропом и положила на блюдце ломоть хлеба.

Егор ел быстро, с аппетитом, за обе щеки уплетая сырники.

— Бабуль, а у тебя суп всегда вкуснее, чем у мамы, — сказал он, вытирая рот рукавом кофты.

— Рукавом не вытирай, для этого салфетки есть. Мама устает на работе, ей некогда варить бульон по три часа, — машинально, по многолетней привычке заступилась я за невестку.

— Ага, — легко согласился он. — Она вчера весь вечер на папу ругалась. Кричала, что ей всё надоело и что мы в коробках живем.

Я замерла с чайником в руке.

— А папа что?

— А папа сказал: «Молчи, я всё решу, мать никуда не денется». А потом они дверь на кухню закрыли, и я больше не слышал, пошел роботов собирать.

Кипяток с глухим плеском полился в чашку. Рука оставалась твердой, но внутри словно протянули ледяную нить. «Мать никуда не денется». Вот, значит, как. Он был абсолютно, железобетонно уверен, что я сломаюсь при первом же нажиме.

— Понятно, — тихо сказала я, ставя чайник на место. — Допивай чай, Егорушка, и доставай русский язык. Тамара Васильевна сказала, что за почерк тебе вчера четверку с минусом поставила.

Мы устроились за круглым столом в большой комнате. Егор разложил тетради, долго ковырялся в пенале, вздыхал над строчками с упражнением. Я сидела рядом, проверяла примеры, мягко возвращала его внимание к строчкам, когда он начинал смотреть в окно на воробьев, скачущих по веткам ясеня.

Было без четверти четыре, когда мой телефон на журнальном столике зажужжал.

На экране высветилось: «Антон».

Я не стала отвечать при ребенке.

— Егор, пиши вот до этой точки, я сейчас вернусь, — сказала я, взяла аппарат и вышла в коридор, плотно притворив за собой дверь комнаты.

Нажала кнопку приема:

— Да, Антон.

В трубке послышался бодрый, деловитый шум: гудели моторы, хлопали двери, кто-то вдалеке кричал про разгрузку поддонов. Антон говорил на ходу, быстро пережевывая слова:

— Алло, мам! Привет. Ты Егора забрала?

— Забрала. Мы дома, он делает уроки.

— А, ну отлично, — в его голосе прозвучало не просто облегчение, а та самая снисходительная, победная нотка, от которой у меня сжались кулаки. — Я так и знал. Молодец. Полина утром переживала, дергалась, говорила, что ты после вчерашнего взбрыкнешь и назло не пойдешь в школу. А я ей сразу сказал: брось, мать у меня разумный человек. Подуется с вечера, поворчит, пар выпустит, а детей не бросит. Семья есть семья.

Я молчала, глядя на темные узоры обоев в коридоре. Тишина в трубке его не смутила — он принял ее за покорное согласие и тут же покатил дальше, развивая успех:

— Короче, мам, слушай сюда. Я сегодня созванивался с риелтором по поводу той студии на Западном. Он говорит, до конца недели надо внести аванс, иначе вариант уйдет, там еще двое покупателей на просмотр стоят. Мы с Полиной посоветовались: в субботу с утра я за тобой заеду, часам к десяти. Отвезу тебя на место, посмотришь своими глазами. Там правда всё шикарно: этаж средний, не угловая, окна во двор. Ты убедишься, что мы тебе не гадость какую-то подсовываем, а нормальное жилье. До субботы как раз успеешь вещи по коробкам прикинуть, что с собой возьмешь, что выбросить. Мебель здешнюю продавать не будем, мы ее под себя оставим, так что тебе только тряпки и посуду собрать...

Он говорил уверенно, напористо, с хозяйским размахом, не сомневаясь, что дело решено. Тот факт, что я сегодня по расписанию пошла за внуком в школу, в его голове означал только одно: крепость пала, мать капитулировала, можно начинать выселение.

— Антон, — сказала я. Не громко, но так, что он запнулся на полуслове.

— А? Что такое? Тебе десять утра неудобно? Можем к одиннадцати, если выспаться хочешь.

— Ни в десять, ни в одиннадцать. Ни в субботу, ни в какой другой день. Я никуда не поеду смотреть чужую студию.

На том конце провода наступила короткая пауза. Было слышно, как тяжело и шумно он дышит в трубку.

— Мам... Ты сейчас серьезно? Ты надо мной издеваешься, что ли?

— Я говорю абсолютно серьезно. Точно так же, как говорила тебе вчера вечером.

— Подожди! — голос его сорвался на злой, искренне возмущенный фальцет. — Ты же пошла за Егором! Ты забрала его из школы, ты сидишь с ним у себя дома! Какого черта ты мне сейчас голову морочишь?!

— Я пошла за Егором, потому что обещала помочь на этой неделе, — раздельно, чеканя каждое слово, произнесла я. — Я дала слово встретить внука во вторник и четверг. И я свое слово держу. Но это не значит, что я согласилась отдать тебе свою квартиру.

— Да как это не значит?! — заорал Антон так, что мембрана телефона затрещала, и мне пришлось отодвинуть трубку от уха. — Ты в своем уме вообще?! Ты сидишь с моим сыном, кормишь его, нянчишься, строишь из себя святую бабушку, а родной семье в элементарной помощи отказываешь?! Это лицемерие, мам! Чистой воды лицемерие! Ты просто издеваешься над нами!

— Антон, не кричи на меня.

— Буду кричать! Имею право! Ты нас за дураков держишь! Ты думаешь, можно вот так одной рукой супчик наливать, а другой — нас с детьми на помойку выкидывать?! Раз ты признаешь, что мы семья, раз ты сидишь с Егором — значит, ты должна понимать, в каком мы положении! Ты не можешь одной ногой быть с нами, а другой отгораживаться своим дурацким комфортом! Либо ты с нами, либо ты сама по себе!

Я почувствовала, как к горлу подступает горячая, удушливая волна. Хотелось бросить трубку, закричать в ответ, высказать всё, что копилось годами: и про то, кто кому на самом деле должен, и про то, сколько сил я отдала, чтобы он вырос сытым и одетым, и про то, что никто их «на помойку» не выкидывает.

Но я сделала медленный, глубокий вдох. Выдохнула.

Крик — это признак слабости. Стоит мне сорваться на крик, и он переведет спор в привычное русло базарной ссоры, где победитель определяется тем, кто громче хлопнет дверью.

— Я не держу вас за дураков, Антон. И я не «отгораживаюсь». Я люблю Егора и Алису. Но моя забота о внуках не продается за квадратные метры. Ты пытаешься купить мое жилье моими же чувствами к детям. Этого не будет. Запомни раз и навсегда: моя спальня не освободится. Моя квартира не сдается и не разменивается.

— Ах вот как... — в голосе сына зазвучала ледяная, глухая ярость взрослого мужика, которому наступили на больную мозоль. — Вот как ты заговорила. Ладно. Хорошо. Значит, торговаться решила? Думаешь, ты самая незаменимая? Раз ты такая принципиальная, раз тебе твои стены дороже людей — отлично. Только тогда имей в виду: нам твои одолжения подачками не нужны. Не надо делать вид, что ты нам помогаешь! Если мы для тебя чужие — живи одна!

— Я не делаю одолжений. Я просто забрала внука.

— Сегодня забрала, а завтра не надо! — перебил он жестко. — Мы как-нибудь сами обойдемся! Без твоих супчиков и нравоучений! Не надо нам пыль в глаза пускать!

— Хорошо, — спокойно ответила я, хотя пальцы, сжимавшие телефон, побелели. — Если вы справляетесь сами — я буду только рада. Но сегодня Егор у меня. За ним нужно приехать.

— Я занят! — отрезал Антон. — У меня разгрузка фуры до семи вечера!

— Полина написала, что она в салоне до восьми.

— Значит, пусть сидит у тебя, пока я не освобожусь!

— Нет, Антон. Мы договаривались, что ты заберешь его в пять, самое позднее — в половине шестого. Я сижу с ребенком до шести вечера. Ровно до шести. После этого у меня свои дела.

В трубке повисло тяжелое молчание. Казалось, он опешил. Он привык, что время матери — это резиновый резервуар, из которого можно черпать сколько угодно. Опоздал на час? Ничего, мама посидит. Застрял в пробке на два? Мама покормит еще раз и уложит спать. Она же на пенсии, она же дома, куда ей спешить?

— Какие еще дела? — процедил он с неприкрытым презрением. — Какие у тебя могут быть дела во вторник вечером? Сериал свой дурацкий смотреть будешь?

— Это мои личные дела, Антон. И отчитываться перед тобой я не обязана. В шесть часов Егор должен быть одет и собран. Решай сам: ты приедешь, Полина отпросится на полчаса раньше или вы вызовете ему такси с сопровождением. Но в шесть я закрываю дверь.

— Ты родного внука на улицу выставишь?! — в его голосе снова взвизгнула наигранная, театральная паника.

— Я не выставлю его на улицу, и ты прекрасно это знаешь. Но если к шести никто из родителей не появится, я сама отвезу его на вашу съемную квартиру, останусь с ним до прихода Полины. А счет за дорогу и потраченное время запишу на твою совесть. Не опаздывай, Антон.

Я нажала красную кнопку отбоя, не слушая, что он еще попытается выкрикнуть.

В прихожей было тихо. Слышно было только, как в большой комнате мерно скрипит перо: Егор выводил в тетрадке сложные крючки и петельки.

Сердце колотилось где-то в горле, тяжелое, горячее. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу межкомнатной двери и закрыла глаза. Сказать такое собственному сыну было физически больно, словно я сама себе оторвала кусок живой плоти. Вся моя прежняя жизнь — двадцать пять лет терпения, сглаживания углов, материнской уступчивости — кричала во мне: «Что ты наделала? Зачем ты обостряешь? Ну посидела бы до восьми, тебе что, трудно? Он же разозлится, он же не привезет детей!».

Трудно.

Теперь мне было трудно. Потому что я впервые увидела изнанку этой своей мягкости. Мое терпение они воспринимали не как любовь, а как пустоту, как свободное пространство, в которое можно въехать на тяжелых колесах своих проблем, наплевав на то, что останется позади.

Я расправила плечи, пригладила волосы перед зеркалом и вернулась в комнату.

Егор сидел, склонившись над тетрадью так низко, что кончик носа почти касался бумаги.

— Бабуль, я закончил упражнение, — сказал он, поднимая на меня ясные глаза. — Посмотришь?

— Конечно, посмотрю.

Я села рядом, взяла тетрадь. Буквы плясали, строчки местами съезжали вниз, но мальчик старался — это было видно по аккуратно стертым ластиком помаркам.

— Молодец, Егорушка. Вот здесь только, в слове «воробей», букву «о» подправь, чтобы на «а» не была похожа. И собирай ранец.

Он удивленно вскинул брови:

— Уже? Мы же еще робота не дособирали! Ты же говорила, мы сегодня лего достроим, до семи еще куча времени!

— Сегодня папа приедет пораньше, — мягко сказала я, погладив его по вихрастому затылку. — У него дела, и у меня вечером дела. Давай сложим учебники, чтобы потом не метаться.

Мы собрали ранец, проверили пенал, аккуратно сложили в пакет влажную после школы сменку. Оставшийся час мы провели спокойно: пили чай с остатками сырников, Егор показывал мне на телефоне короткие видеоролики про смешных котят, громко и заразительно смеясь. Я смотрела на него и молилась про себя только об одном: чтобы этот взрослый, грязный конфликт не коснулся его детской души слишком рано.

Ровно без пяти шесть в дверь позвонили.

Звонок был резким, коротким, нервным — так нажимают на кнопку люди, которых распирает от внутренней злости.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Антон. Куртка расстегнута, лицо серое от усталости и дорожной пыли, губы сжаты в узкую полоску.

Я повернула защелку и открыла.

Сын стоял на пороге. В квартиру он не шагнул — остался на площадке, словно демонстрируя, что брезгует переступать порог этого дома.

— Папа! — Егор выскочил из комнаты, волоча за собой ранец. — А бабушка сказала, ты пораньше приедешь! Мы с ней робота не успели достроить!

Антон даже не улыбнулся сыну. Он тяжело, исподлобья посмотрел на меня через голову мальчика. Взгляд был колючим, чужим, налитым тяжелой обидой.

— Одевайся, Егор. Быстро. Машина внизу на аварийке стоит, там встать негде.

Мальчик сразу почувствовал тяжелое напряжение между взрослыми — дети улавливают такие вещи мгновенно. Он притих, торопливо влез в ботинки, неумело и криво завязал шнурки, натянул шапку.

Я подала ему куртку, помогла просунуть руки в рукава, застегнула замок.

— До свидания, Егорушка. В четверг увидимся.

Мальчик потянулся обнять меня, но Антон резко взял его за плечо и притянул к себе:

— Пошли, Егор. Не задерживай бабушку. У нее же дела. Очень важные дела.

Он повернулся и подтолкнул сына к лестнице.

— Антон, — негромко позвала я.

Он остановился на первой ступени, не оборачиваясь всем телом, лишь слегка повернув голову в профиль.

— Чего еще?

— Ключ ты так и не вернул.

Он издал короткий, ядовитый смешок, от которого у меня внутри всё похолодело.

— Не переживай, Лариса Андреевна. Твои хоромы мне даром не нужны. Завтра завезу. Или по почте пришлю, чтобы ненароком твой драгоценный покой не нарушить.

— Завези завтра. И еще одно. В четверг я встречу Егора из школы, как обещали. Но прежний график я больше не собираюсь продолжать бесконечно. Назовём точную дату заранее, чтобы вы с Полиной успели договориться на работе.

Антон медленно повернулся ко мне лицом. Глаза его расширились, на скулах заходили желваки.

— Что ты сказала?

— То, что ты слышал. На этой неделе я помогу. А дальше будем заранее договариваться о каждом дне, пока вы не наладите своё расписание.

— Ты шантажировать меня вздумала?! — зашипел он, шагнув обратно к порогу, но я не отступила ни на шаг, оставаясь стоять в проеме. — Ты думаешь, я испугаюсь? Ты думаешь, мы без тебя сдохнем?! Да подавись ты своим четвергом! Мы завтра же продленку оформим! Поняла?! Сами справимся! Без подачек!

— Вот и прекрасно, — спокойно сказала я. — Давно пора.

— Пошли, Егор! — рявкнул он на притихшего, испуганного мальчика, дернул его за руку и быстро зашагал вниз по лестнице.

Дверь подъезда внизу грохнула так, что задрожали стекла в рамах.

Я стояла на пороге своей прихожей. В нос ударил холодный, сырой сквозняк с лестничной клетки.

Медленно прикрыв тяжелую дверь, я заперла нижний сувальдный замок на два оборота. Потом опустила верхнюю щеколду.

В квартире стояла абсолютная, гулкая тишина.

На столе в комнате осталась раскрытая тетрадка по русскому языку с недописанным словом «воробей». На блюдечке лежал надкусанный Егором сырник.

Я подошла к столу, аккуратно закрыла тетрадь, сложила ручки в пенал и убрала всё на край.

Руки больше не дрожали. Внутри не было ни паники, ни слез. Было только четкое, тяжелое понимание: прежняя жизнь кончилась. Сын не простит мне этого отказа — не потому, что я поступила дурно, а потому, что посмела сказать «нет». И теперь он будет бить по самому больному: по часам, по встречам, по детям.

Но отступать было некуда. За моей спиной оставался мой дом, и я только что сделала первый шаг к тому, чтобы этот дом снова стал по-настоящему моим.

Глава 3

Среда началась с обманчивой, сырой тишины.

Обычно в этот день я просыпалась без будильника, ровно в семь. Лежала несколько минут, глядя, как серый утренний свет медленно проявляет лепную розетку на потолке, потом шла босиком на кухню, ставила ковшик с водой для овсянки и слушала радиоприемник на холодильнике. Но сегодня тишина в комнатах казалась не мирной, а натянутой, точно тонкая леска перед обрывом.

Каждый шорох в подъезде отзывался во мне глухим толчком под ребрами. Скрипнет ли чужая входная дверь этажом выше, звякнет ли связка ключей у соседки, поднимающейся с собакой после первой прогулки, — я замирала с чашкой в руке и невольно прислушивалась к лестничной клетке.

Это было унизительное, липкое чувство: чувствовать себя настороженной птицей в собственном доме.

На тумбочке в прихожей лежала маленькая плетеная корзинка для мелочей. В ней всегда хранились копеечные монеты для хлебного ларька, старый наперсток, пара запасных пуговиц от демисезонного пальто и сложенный вчетверо чек из аптеки. Раньше там лежал еще один предмет — тяжелый латунный ключ на коротком кожаном ремешке. Дубликат от верхнего замка моей входной двери.

Три года назад, собираясь на две недели в санаторий под Кострому подлечить вечно ноющие суставы, я сама сняла этот ключ с кольца и отдала Антону. Помню тот день до последней пылинки в воздухе: сын стоял у меня в коридоре, торопился, нетерпеливо покачивал на пальце брелок от своей машины. Я протянула ему ключ и сказала: «Антон, пусть полежит у тебя. Мало ли что: батарею прорвет, соседей снизу начнем заливать или цветок на лоджии засохнет. На экстренный случай». Он тогда небрежно сунул его в карман джинсов, чмокнул меня в щеку и бросил: «Да брось, мам, какой пожар, вернешься — заберешь».

Я вернулась. А ключ остался у него.

Потом как-то забылось. Сначала казалось глупым напоминать: свой же сын, родная кровь, не чужой человек с вокзала. Затем успокаивала себя привычной материнской мыслью: «Пусть будет. Вдруг мне ночью станет плохо со спиной, а дверь заперта? Доедет, откроет». Это казалось естественным признаком семьи — иметь запасной ключ у взрослых детей.

Но в понедельник этот ключ перестал быть символом сыновней заботы. Он превратился в отмычку.

Антон не постучал. Он не предупредил звонком с дороги: «Мам, я мимо еду, ты дома?». Он просто подошел к двери, вставил металл в скважину, повернул дважды и вошел в мою спальню с рулеткой, словно ступил на ничейную, бесхозную территорию, готовую к разделу.

Я подошла к входной двери, проверила нижний сувальдный замок. Тяжелые ригели глубоко уходили в стальной косяк. Верхний цилиндрический замок был закрыт, цепочка накинута на паз. Но одного взгляда на замочные скважины было довольно, чтобы внутри снова поднялась волна глухой, горькой тревоги. Пока у Антона в кармане болтался дубликат, моя квартира больше не принадлежала мне до конца.

После завтрака я заставила себя заняться делами. Взяла тряпку, протерла пыль с корешков книг на открытых полках в гостиной, перебрала старые негативы в обувной коробке, сложила в стопку альбомы со снимками городских улиц, которые делала еще в молодости пленочным «Зенитом». Физическая работа всегда помогала мне собирать мысли в кулак, прогонять тупую головную боль и не скатываться в жалость к себе.

Около двух часов дня я собралась выйти за молоком и свежей газетой. Накинула ветровку, потянулась к ручке двери — и замерла.

С той стороны, из полутемного подъезда, донесся короткий, торопливый шаг по цементным ступеням. Кто-то поднялся на площадку третьего этажа, остановился прямо перед моей квартирой. Пауза. Шорох ткани, звяканье металла в кармане.

А затем в замочную скважину верхнего замка с сухим, отчетливым скрежетом вошел чужой ключ.

Сердце пропустило удар и забилось где-то у самого горла. Я стояла в метре от полотна, глядя, как медленно, с усилием пытается провернуться латунный барашек замка. Металл уперся, щелкнул один раз — и встал. Нижний сувальдный замок, запертый мною изнутри на два полных оборота, намертво держал дверь.

С той стороны послышался приглушенный мат. Замочную ручку резко дернули вниз, раз, другой, с силой нажимая на пружину.

Он даже не попытался нажать на кнопку звонка. Он просто пришел, чтобы открыть дверь своим ключом и перешагнуть порог.

После третьей безуспешной попытки дернуть ручку в дверь тяжело, требовательно постучали кулаком. Раздался громкий, трескучий звонок.

Я глубоко вздохнула, прижала ладонь к груди, пережидая спазм в легких, и подошла вплотную. Посмотрела в глазок.

На площадке стоял Антон. В серой рабочей куртке с логотипом базы снабжения, расстегнутой на груди, с толстой пластиковой папкой под мышкой. Лицо у него было сердитое, нетерпеливое, брови сдвинуты к переносице. В руке он сжимал связку ключей.

Я откинула цепочку, повернула ручки нижнего замка. Металл щелкнул сухо и громко.

Распахнула дверь.

Антон стоял на пороге, уже занеся ногу, чтобы шагнуть внутрь, но наткнулся на мой взгляд и замер на площадке.

— Ты что, забаррикадировалась? — с порога, без «здравствуй», с раздражением выпалил он. — Я ключ вставил, а он не идет! Думал, замок заклинило к чертовой матери. Ты зачем на нижний изнутри запираешься днем?

Я не отступила вглубь прихожей, оставаясь стоять в проеме, положив руку на дверной косяк.

— Я запираюсь в своей квартире так, как считаю нужным, Антон. Здравствуй.

Он на секунду сбился с тона, дернул плечом, но привычная спешка и деловитая самоуверенность тут же вернули ему напор.

— Да ладно тебе, здравствуй. Пусти, я на пять минут. Ветер в подъезде собачий, по ногам тянет.

Я сделала полшага назад, пропуская его в прихожую, но дверь за ним закрывать на защелку не стала — просто притворила. Антон быстро шагнул на линолеум, сбросил с плеча куртку и бросил ее прямо на спинку банкетки. Ботинки он на этот раз снял, но с таким небрежным раздражением, что один из них отлетел к плинтусу, оставив на светлой стене черную резиновую полосу.

— Что случилось, Антон? — спросила я, глядя на эту полосу.

— Ничего не случилось, мам. Мы просто по делу, — он достал из кармана брюк сложенный вчетверо лист бумаги и развернул его. Это был чертеж от руки, набросанный шариковой ручкой на листе в клетку. — Короче, слушай. Полина сегодня смену в салоне закрывает пораньше, в четыре часа. Мы договорились, что я за ней заезжаю, и мы сразу к тебе. Надо большую комнату еще раз замерить, но уже вместе с ней. Она сомневается, встанет ли наш угловой диван между окном и сервантом. Сервант твой полированный, скорее всего, придется выставить к мусорке или продать за копейки через сайт, он полкомнаты сжирает. И на кухне надо глянуть: Полина хочет посмотреть, куда наш холодильник двухкамерный пристроить, твой-то маленький совсем, на четырех человек продуктов в него не набьешь.

Он говорил так просто, с такой будничной деловитостью, будто перечислял список покупок в супермаркете. В его голосе не было даже тени сомнения в том, что он имеет полное право распоряжаться моим сервантом, моей кухней и моим временем.

bannerbanner