
Полная версия:
Внуки твои, квартира наша

Внуки твои, квартира наша
Глава 1
В мастерской к семи вечера всегда пахло одинаково: горьковатым соком подрезанных хризантем, мокрой древесной корой и сырым цементом из угла, где стояли цинковые ведра для срезки. От холодной проточной воды пальцы у меня к концу смены обычно немели и становились непослушными, точно деревянными, а на правом указательном темнела несмываемая зеленая полоса от листьев эвкалипта.
Я заперла стеклянную витрину, стянула брезентовый фартук и пару минут просто стояла в тишине, прижавшись поясницей к прохладному рабочему столу. Ноги в удобных мягких туфлях гудели привычной тупой усталостью — той самой, от которой не хочется жаловаться, а хочется только поскорее сесть в автобус, прислониться лбом к пыльному стеклу и смотреть, как на мокром асфальте дрожат желтые отражения уличных фонарей.
Сентябрь в этом году начался рано и резко. Дождь шел третий день подряд, сбивая с кленов тяжелую ржавую листву. Ветер рвал зонты на перекрестках, кружил у ног фантики и клочья рекламы, а воздух пах прелой травой и скорой зимой.
До моего дома было три остановки. Я всегда любила эту недолгую вечернюю дорогу, разделявшую день на работу и покой. Любила зайти в булочную за углом, купить половинку подового хлеба в хрустящем бумажном пакете, неторопливо подняться по широким ступеням сталинского дома на свой третий этаж и повернуть в замочной скважине тяжелый ключ с двумя резными бородками. Два мягких, знакомых до последней шероховатости щелчка — и за дверью открывалась моя жизнь. Жизнь, которую я собирала по кусочкам двадцать пять лет после тяжелого, выматывающего развода: светлые обои в мелкую бледную полоску, большой абажур над круглым столом, книги на полках, ровное гудение старого, но надежного холодильника и тишина. Чистая, спокойная тишина, в которой не нужно было ни под кого подстраиваться, не нужно было оправдываться за остывший чай или за то, что мне захотелось лечь спать в девять вечера, не выключив ночник.
Я поднялась на площадку третьего этажа, переложила пакет с хлебом под мышку и полезла в карман плаща за связкой.
И замерла.
Верхний замок — простой защелкивающийся «английский» цилиндр — был открыт. Нижний, основной сувальдный, тоже не был заперт: замочная скважина стояла вертикально.
Сердце глухо толкнулось куда-то под ключицу и забилось неровно, часто. Первая мысль была нелепой и детской: воры. Но какие воры станут зажигать свет? Под дверью, прямо на вытертом пыльном бетоне площадки, лежала тонкая, ровная полоска желтого электрического света.
Из глубины коридора донесся звук, от которого у меня мороз прошел по коже: сухой, резкий металлический щелчок, затем короткий шелест разматываемой стальной ленты и звонкий хлопок — так пружина втягивает металлическое полотно рулетки обратно в круглый пластиковый корпус.
Я взялась за холодную латунную ручку, нажала вниз и толкнула тяжелую створку.
— Кто здесь? — голос сорвался, прозвучав хрипло и тихо.
— Мам, это я! Не пугайся, заходи, — донеслось из глубины квартиры. Голос был абсолютно спокойным, деловым, с той торопливой хозяйской ноткой, с какой прораб окликает заказчика на стройплощадке.
Я шагнула через порог, медленно прикрыла за собой дверь и опустила на тумбочку сумку.
У порога стояли чужие уличные ботинки — массивные, с толстыми черными подошвами, облепленными серой дорожной грязью. Ботинки Антона. Рядом с аккуратными рядами моих домашних тапочек на светлом линолеуме темнели влажные, подсыхающие следы: он даже не разулся сразу у порога, прошел вглубь прихожей, и только потом скинул обувь.
Снова раздался сухой металлический лязг рулетки. Звук шел из моей спальни — дальней, самой просторной и светлой комнаты с широким окном, выходившим в тихий зеленый сквер.
Я прошла по коридору, не снимая плаща. В горле першило от внезапной духоты.
Антон стоял посреди комнаты в одних темно-синих носках. Куртку он бросил прямо на мою заправленную кровать, на вязаное светлое покрывало, которое я только в прошлую субботу забрала из химчистки. В одной руке сын держал толстую желтую рулетку, в другой — мобильный телефон с включенным экраном, на котором светилось открытое приложение для быстрых заметок. На лбу у него залегла напряженная складка, темные волосы были влажными от дождя.
— Антон? — я остановилась в дверном проеме, держась рукой за гладкий косяк. Пальцы на дереве свело от холода. — Ты что здесь делаешь?
Сын обернулся, мельком глянул на меня, будто мы расстались десять минут назад, и снова приложил наконечник рулетки к плинтусу возле моего платяного шкафа.
— О, мам, привет. Ты вовремя. Я тут как раз прикидываю, как все встанет. Три сорок по этой стене, да? Или три сорок пять? — Он нажал кнопку стопора, лента с жужжанием свернулась. — Слушай, а шкаф твой трехстворчатый сколько в глубину? Сантиметров шестьдесят? Его отсюда по-любому убирать надо. Если сюда двухъярусную кровать ставить, он весь проход к окну перекроет.
Я смотрела на его широкую спину, обтянутую серым офисным джемпером, на куртку, бесцеремонно вдавленную в мое покрывало, на светящийся экран телефона, и слова застревали в горле, как колючки сухого чертополоха.
— Антон. Положи рулетку.
Он удивленно повернул голову:
— Чего?
— Положи рулетку и ответь мне: как ты сюда вошел?
Сын вздохнул — тем самым привычным, снисходительным вздохом, каким взрослые сыновья вздыхают на непонятливость пожилых матерей, — и небрежно сунул инструмент в карман брюк.
— Мам, ну как вошел? Ключом. Ты же сама мне давала дубликат.
— Я давала тебе запасной ключ три года назад, когда уезжала в санаторий поливать цветы. И сказала: на экстренный случай. Если прорвет трубу или случится пожар. Трубу прорвало?
— Господи, мам, ну не начинай на пустом месте, — поморщился Антон, доставая пачку влажных салфеток и вытирая испачканные в пыли пальцы. — Какой пожар? Я с работы ехал по нашему району, освободился пораньше, на полчаса. Домой на другой конец тащиться по пробкам — полтора часа потерять. Знаю, что у тебя смена до семи. Решил заехать, снять размеры по-быстрому, пока светло. Зачем мне было тебя дергать звонками, отвлекать от работы? У меня был ключ, я открыл. Что в этом криминального? Я к матери в квартиру зашел, а не к чужим людям в сейф залез.
— Без предупреждения, Антон. В мою закрытую квартиру.
— Ладно, извини, если напугал, — бросил он легко, почти не слушая самого себя, и тут же махнул рукой в сторону окна. — Ты лучше послушай. Мы с Полиной все выходные считали. С калькулятором сидели до двух ночи. Ты же знаешь, какая у нас на съемной задница. Хозяин со следующего месяца опять аренду поднимает на пять тысяч. За что? За эту убогую хрущевку, где кухня пять метров и в прихожей вдвоем не разойтись? Егор во втором классе, ему уроки делать негде, он за кухонным столом сидит, пока Полина суп варит. Алиса под ногами крутится, карандаши отбирает, орет. У детей нормальной детской нет! Они спят нос к носу, продышаться негде.
Он заговорил быстро, напористо, с той особенной деловой убедительностью, с какой на своей работе заказывал вагоны строительных смесей и выбивал скидки у поставщиков. Он шагал по моей спальне — от окна к платяному шкафу, от шкафа к туалетному столику, — и каждый его шаг казался мне тяжелым, незваным, забирающим воздух.
— Смотри, мам, расклад идеальный, — Антон ткнул пальцем в сторону угла, где стояло мое старое вольтеровское кресло с торшером. — Сюда встает отличная двухъярусная кровать. Мы в каталоге уже присмотрели: из массива сосны, белая, с защитными бортиками и выдвижными ящиками внизу для белья и игрушек. Егор наверху, Алиска внизу. Вдоль окна, вот здесь, ставим длинную столешницу на два рабочих места. Егору под компьютер и тетрадки, Алиске — пластилин лепить. Комната огромная, восемнадцать метров, светлая, воздуха море! А нам с Полиной за глаза хватит твоей большой комнаты. Наш диван туда встанет идеально, еще и шкаф поместится. И всем удобно. Школа у Егора в двух кварталах, не надо через шоссе возить. Садик Алискин — через дорогу.
Я стояла неподвижно. Пальто тянуло плечи вниз мокрой тяжестью, но я не двигалась. В комнате пахло чужим резким одеколоном и пылью, которую он поднял, когда лазил с рулеткой за шкаф.
— Вы с Полиной решили, — тихо повторила я.
— Ну конечно! А как иначе? Семья должна держаться вместе, помогать друг другу. Мы же не чужие люди. Мы уже три года чужому дяде деньги за съем отдаем, понимаешь ты это или нет? Двести сорок тысяч в год просто в трубу улетает! На эти деньги можно было бы ипотечный взнос закрыть или детям зубы вылечить.
— А я, Антон? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
Сын даже не сбился с шага. Казалось, он ждал этого вопроса и приготовил на него ответ заранее, аккуратно заучив нужные формулировки.
— А для тебя мы нашли отличный вариант. Просто конфетка. Полина вчера на сайте наткнулась, объявление только вывесили. Новенькая студия в Западном микрорайоне. В новостройке, дом всего два года как сдан. Там консьерж, два скоростных лифта, чистый подъезд, пандус. Студия небольшая, двадцать четыре квадрата, но ремонт свежий, евро: ламинат светлый, плитка в санузле новенькая, лоджия застекленная до пола. Кухня-ниша уже стоит, плита индукционная. Тебе одной — просто дворец! Убираться меньше, квартплата копеечная. Мы сами будем за нее платить, мам. Полностью! Из той разницы, что сэкономим на нашей двушке. Ты ни копейки своей пенсии или зарплаты не потратишь.
Он подошел ближе, улыбнулся своей прежней мальчишеской улыбкой — той, которой когда-то в школе выпрашивал прощение за разбитое стекло или тройку по геометрии, — и положил руку мне на плечо.
Ладонь у него была тяжелая, горячая.
— Ты подумай сама, мам. Ты здесь одна в двух огромных комнатах. Зачем тебе столько? Пыль гонять по углам? А нам четверым жить негде. И тебе там будет спокойно, тихо. Никто не шумит. А внуков ты все равно будешь видеть: мы же рядом, на машине двадцать минут. Будешь приезжать в гости по выходным, пироги печь, с Алиской гулять. Егора после уроков сможешь забирать, как сейчас, уроки с ним делать тут, пока мы на работе. Все в плюсе!
Я посмотрела на его пальцы, лежащие на ткани моего плаща. Пальцы взрослого тридцатипятилетнего мужчины с золотым обручальным кольцом.
— Студия в Западном, — сказала я ровным, сухим голосом. — В том районе, где до ближайшей поликлиники три пересадки, а до моей работы полтора часа на двух автобусах?
— Да брось ты эту свою лавку! — с досадой отмахнулся он, убирая руку. — Сколько ты там получаешь за свои букеты? Слезы одни. Больше ноги бьешь в холодной воде. Уйдешь на пенсию окончательно, отдохнешь наконец. Тебе шестьдесят в следующем году! Сколько можно на ногах стоять?
— Пятьдесят девять, Антон. Мне пятьдесят девять лет. И я не собираюсь уходить из мастерской. Мне нравится моя работа.
— Ну, будешь на пенсии дома сидеть, сериалы смотреть, книги читать. В парк ходить. Там возле новостроек отличный сквер заложили, деревья молодые посадили...
— Антон, — перебила я. — Ты детям об этом говорил?
Он замялся на полсекунды. Глаза у него дрогнули, скользнули в сторону окна, но напор не исчез — он лишь стал жестче, приобретая знакомый оттенок глухого раздражения.
— Ну... говорил. А что такого?
— Что именно ты сказал Егору?
— Сказал, что скоро переедем в большую квартиру. Что у него наконец-то будет своя нормальная комната, где он сможет расставить свой конструктор и где к нему смогут приходить друзья из класса. Что бабушка согласится, потому что бабушка его любит. Мам, он вчера весь вечер на полу сидел, план рисовал! Куда он глобус поставит, куда машинки сложит. Алиска вокруг него скакала, кричала: «У меня будет двухэтажная кровать!». Дети счастливы, понимаешь ты? Они уже мысленно чемоданы пакуют.
В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина.
За окном шелестел мелкий холодный дождь. Капли с тихим стуком разбивались о жестяной отлив. Где-то далеко, на проспекте, протяжно засигналила застрявшая в пробке машина.
Я смотрела на сына и физически, всем телом чувствовала, как захлопывается ловушка. Аккуратно, расчетливо выстроенная ловушка из детских надежд, сыновнего долга, материнской вины и пресловутого «детям нужнее». Он не спросил меня. Он даже не попытался начать с разговора со мной, не спросил, как я себя чувствую, какие у меня планы на эту осень, хочу ли я вообще что-то менять в своей жизни.
Они с Полиной сели, посчитали чужие квадратные метры, распределили чужие комнаты, решили за меня, где мне жить, сколько мне работать и когда уходить на пенсию. И, чтобы отрезать мне любые пути к отступлению, заранее положили между нами восьмилетнего мальчика с его тетрадками и четырехлетнюю девочку с фломастерами.
Если я соглашусь — я исчезну. Меня запакуют в коробки вместе с чашками и старыми фотографиями, отвезут на край города в бетонную коробку площадью двадцать четыре метра и будут милостиво разрешать приезжать по выходным, чтобы посидеть с их детьми, пока они отдыхают.
А если я откажусь — я стану чудовищем. Бабушкой, которая пожалела лишнюю комнату для родных внуков.
В горле саднило. Очень хотелось закрыть глаза, опереться на стену и сказать то, что я говорила Антону всю его жизнь: «Ну хорошо, сынок. Давай подумаем. Может быть, как-то иначе...». Сгладить угол. Уступить. Взять на себя чужую тяжесть, как я брала ее все эти годы, когда тянула его одна после ухода мужа, когда брала подработки по ночам, когда отдавала последнее, чтобы у него были нормальные кроссовки и институт без долгов.
Привычка уступать сидела глубоко под кожей, зудела в суставах, нашептывала: «Не ссорься. Он же твой сын. Он же в тупике. Ему трудно».
Но я посмотрела на брошенную на мое покрывало куртку. На комья серой дорожной грязи у плинтуса. На желтую рулетку, торчащую из кармана его брюк.
Эта квартира не упала мне с неба. Ни один метр здесь не достался мне даром. Я выплачивала за нее долги семь долгих, серых лет, экономя на колготках и масле. Я сама шпатлевала эти неровные старые стены, сама отмывала окна от вековой пыли, сама выбирала этот круглый стол, за которым мечтала пить утренний кофе в тишине. Это был мой дом. Единственное место на земле, где я никому ничего не была должна.
— Нет, Антон, — сказала я.
Слово прозвучало негромко. Без крика, без надрыва, без дрожи. Просто два коротких звука, упавших между нами, как сухие камни на дно колодца.
Сын замер. Рука его, полезшая было в карман за салфеткой, остановилась.
— Что — «нет»? — переспросил он, нахмурившись, будто не расслышал или услышал слово на незнакомом иностранном языке.
— Я никуда не перееду. И эту квартиру я вам не отдам.
Антон уставился на меня. Складка на его лбу стала глубже, на щеках проступили неровные красные пятна. Он нервно дернул уголком рта, попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, натянутой.
— Мам, ты чего? Ты не поняла ничего, да? Какое «отдам»? Мы не забираем у тебя квартиру, никто ее не переписывает! Ты остаешься собственником. Мы просто меняемся жильем, временно, пока дети маленькие! Мы за студию сами платить будем, я же тебе русским языком сказал.
— Я не поеду в студию, Антон. Ни временно, ни навсегда. Я останусь жить здесь. В своей спальне. В своем доме.
— В своей спальне? — голос его дрогнул, пополз вверх, срываясь на злую, обиженную хрипоту. — В спальне?! То есть тебе вот эти обои и этот шкаф дороже родного сына? Дороже внуков? Ты вообще слышишь себя? Я тебе говорю: нам жить негде! У нас денег нет снимать трешку в центре! А ты сидишь одна на шестидесяти метрах и за свою кровать держишься?!
— У вас есть двухкомнатная квартира, Антон. Вы ее снимаете, вы в ней живете. Никто вас на улицу не выгоняет.
— Мы платим за нее половину моей зарплаты! — рявкнул он, шагнув ко мне. — Половину! А могли бы эти деньги на детей тратить! Ты о них вообще подумала? Ты Егору в глаза как смотреть будешь? Я ему что завтра скажу? «Извини, сынок, бабушке одной спать просторнее, поэтому живи в прихожей на коврике»?! Так мне ему сказать?!
Я почувствовала, как внутри все сжалось в тугой, ледяной узел. Удар был точным, рассчитанным прямо в сердце. Он бил туда, где всегда болело, — в жалость к детям.
— Ты скажешь ему правду, Антон, — ответила я, глядя ему прямо в расширенные, злые зрачки. — Ты скажешь, что ты пообещал ему то, что тебе не принадлежит. Что ты не имел права обещать чужой дом, не спросив его хозяйку.
— Чужой дом?! — он отшатнулся, всплеснув руками, и лицо его перекосилось от неподдельного, искреннего бешенства. — Чужой?! Значит, для тебя сын и внуки — чужие люди? Вот так, да? Вырастила, выучила, а теперь — «чужой дом»? Спасибо, мама! Низкий тебе поклон! Полина говорила мне, предупреждала: «Даже не надейся, твоя мать ради внуков пальцем не пошевелит, она только о себе думает!». А я дурак, спорил с ней! Доказывал, что ты нас любишь, что ты поможешь!
Он схватил с кровати свою куртку, скомкал ее в руках, едва не вырвав молнию с корнем.
— Не позорь меня перед семьей, слышишь? — зашипел он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах его несвежего кофе и табака — он опять начал курить, хотя клялся Полине, что бросил. — Не позорь! Я мужчина, я глава семьи, я принял решение! Ты не имеешь права выставлять меня перед женой и детьми пустозвоном! Ты понимаешь, что ты делаешь?!
— Я защищаю свой дом, Антон. И свое право жить в нем так, как считаю нужным.
— Да подавись ты своим домом! — выкрикнул он, с размаху натягивая куртку на плечи. Рукав затрещал. — Сиди здесь одна! Пыль протирай со своего шкафа! Смотри телевизор, пока не сгниешь от скуки! Только потом не звони и не ной, что к тебе никто не приходит и внуков не привозит!
Он выскочил из спальни в коридор, тяжело топая носками по линолеуму.
Я вышла следом, медленно, держась за стену. Ноги подкашивались, в висках стучала тяжелая горячая кровь.
Антон с остервенением натягивал свои грязные ботинки, не расшнуровывая, сминая жесткие задники пальцами. Дышал он тяжело, с хрипом, лицо было багровым.
— Антон.
Он замер, не поднимая головы, с силой затягивая шнурок на правом ботинке.
— Ключ, — сказала я.
Сын медленно выпрямился. Взгляд его, тяжелый, налитый свинцовой обидой, уперся мне в переносицу.
— Что?
— Верни запасной ключ от моей квартиры.
Он издал короткий, лающий смешок.
— Ключ? Ты боишься, что я ночью приду твои серебряные ложки украсть? Или стулья вывезу?
— Ты вошел сюда без спроса. Ты распоряжаешься моими вещами. Ключ должен лежать здесь. Положи его на тумбочку.
Антон сунул руку в карман джинсов, нащупал связку. Металл звякнул. На секунду мне показалось, что он швырнет ее мне под ноги. Но он сжал зубы, вытащил руку обратно — пустую — и с силой дернул на себя входную дверь.
— Ключ у меня в машине на другой связке остался, — бросил он холодно, не глядя на меня. — Завтра завезу. Или на неделе. Не переживай, не облезет твоя крепость.
Дверь распахнулась, впуская в прихожую холодный, влажный сквозняк подъезда.
— Остынь, мам, — сказал он уже с лестничной площадки, оборачиваясь через плечо. Злость в его голосе сменилась привычной, тягучей уверенностью человека, который считает, что оппонент просто капризничает и скоро сдастся. — Переспи с этой мыслью. Ты устала после смены, наговорила глупостей. Завтра все взвесишь нормально, без истерик. Я Полине пока ничего говорить не буду, чтобы ее не расстраивать. Мы завтра к этому разговору вернемся.
— Мы не вернемся к этому разговору, Антон.
— Вернемся, — отрезал он с темной усмешкой. — Никуда ты не денешься. Ты бабушка. А они — твои внуки.
Он повернулся и стал быстро спускаться по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Тяжелые шаги гулко отдавались в пустом подъезде: топ-топ-топ, хлопнула внизу входная железная дверь, звякнул кодовый замок.
И наступила тишина.
Я закрыла дверь, повернула сувальдный замок на два оборота, опустила защелку. Прислонилась спиной к деревянному полотну и сползла бы на пол, если бы не удержалась за край тумбочки.
В прихожей пахло чужой сыростью и бензином. На светлом линолеуме чернели подсохшие комья грязи с его подошв. В спальне на моем чистом светлом покрывале осталась примятая, продавленная полоса там, где лежала его куртка. А в кармане его брюк остался мой запасной ключ.
Он не поверил мне. Он ни на секунду не поверил в мое «нет». Он решил, что у меня просто испортилось настроение от усталости, что я подуюсь день-два, поплачу в подушку от чувства вины, а потом сама позвоню и скажу: «Приезжайте, перевозите вещи».
Я сняла мокрый плащ, аккуратно повесила его на плечики. Разулась, убрала туфли. Прошла на кухню, набрала в ведро теплой воды, капнула немного мыла и взяла тряпку.
Сначала я тщательно, сантиметр за сантиметром, смыла с линолеума в прихожей чужие грязные следы. Протерла плинтус. Потом пошла в спальню, сняла покрывало и убрала его в бельевую корзину — завтра постираю.
На кухонном столе лежал пакет с подовым хлебом. Чайник остыл, так и не закипев.
Я налила в стакан холодной воды из фильтра, сделала несколько жадных глотков. Руки мелко, противно дрожали.
Впереди была долгая ночь, и я знала, что не усну. Но когда я посмотрела в темное окно, за которым в сквере качались под ветром мокрые ветви кленов, страха не было. Была только тяжелая, холодная ясность.
Моя квартира оставалась моей. И за это мне теперь придется заплатить сполна.
Глава 2
Спать в ту ночь я так и не легла.
Разобрала постель, взбила подушку, легла поверх простыни, натянув шерстяной плед до самого подбородка, но стоило закрыть глаза, как в ушах снова начинал звенеть тонкий, металлический щелчок втягивающейся рулетки. В темноте спальни воздух казался спертым, чужим. Я видела темный силуэт трехстворчатого шкафа у стены, белеющую полосу подоконника и мысленно примеряла: вот сюда он собирался втиснуть сосновые стойки, сюда — бросить матрасы для детей, а меня выставить за порог, как ненужную тумбочку, для которой не нашлось места в новом гарнитуре.
Около пяти утра я поднялась, накинула халат и пошла на кухню.
Дом еще спал. За окном в сером предрассветном тумане изредка шуршали шинами первые поливальные машины. Я зажгла конфорку, поставила маленькую медную турку на рассекатель и долго смотрела, как по темному кофейному кругу бегут первые коричневые пузыри. Пальцы на ручке турки не дрожали — ночная растерянность ушла, оставив вместо себя сухую, звенящую пустоту и тяжесть в висках.
Сегодня был вторник.
По вторникам и четвергам я обычно не выходила в цветочную мастерскую. Эти дни у меня уже два года были отданы внуку. В половине второго дня звенел звонок с последнего урока во второй школе, и я должна была стоять у чугунной ограды школьного двора, встречать Егора, забирать его ранец, вести к себе, кормить супом и сидеть с ним за прописями и математикой, пока в семь вечера со смены не приедет Полина или пока Антон не заберет его по дороге с базы.
Это было привычное, заведенное раз и навсегда расписание. Никто никогда не спрашивал, удобно ли мне во вторник, есть ли у меня свои планы, не болит ли голова. Это просто существовало как данность: вторник и четверг принадлежали семье сына.
Телефон на холодильнике негромко пискнул, оповещая о сообщении.
Я подошла, взяла трубку. Сообщение от Полины, отправленное еще в половине седьмого утра: «Лариса Андреевна, доброе утро. Егор в школе, заберите его сегодня, как обычно, в 13:30. У меня сегодня длинная запись в салоне, буду поздно, часам к восьми. Антон после пяти заскочит за ним. Сменку проверьте, он вчера опять мешок в раздевалке забыл».
Ни слова о вчерашнем. Ни ползвука. Ни «как вы себя чувствуете», ни «что вчера произошло». Обычная деловая записка работодателя, скинутая дежурной няне.
Полина, конечно, всё знала. Антон не мог не рассказать ей вчера вечером о моем отказе. Они наверняка сидели на своей съемной кухне, злились, перемывали мне кости, называли эгоисткой. И эта утренняя эсэмэска была проверкой на прочность: проглочу ли я вчерашний наглый наскок, побегу ли исполнять привычные обязанности или встану в позу?
Первым порывом — горьким, злым — было набрать номер невестки и сказать коротко: «Забирайте сами. Я больше не нанималась».
Палец завис над экраном.
И тут же перед глазами встал Егор. Худой восьмилетний мальчишка с вечно сбитыми коленками, в курточке с оторванной верхней пуговицей, которую я трижды обещала пришить и всё забывала. Он выйдет на школьное крыльцо, сядет на холодную гранитную ступеньку со своим тяжелым ранцем и будет ждать. Мимо будут проходить чужие мамы, бабушки с зонтиками, охранник в камуфляже станет ворчать, что школа закрывается, а Егор будет сидеть и вглядываться в калитку, не понимая, за что его бросили.

