Научи меня не исчезать

«Сейчас рванёт», — мелькнула сухая мысль. Я уже прикинул дистанцию до двери: если он снова понесётся на выход, ловить его за руку я не стану, но придётся останавливать урок и вызывать дежурного администратора. Громов с утра просил «не накалять обстановку вокруг сына Романа Максимовича».

Кирилл опустил голову, глядя на свои сжатые кулаки.

И вдруг сделал странное движение: шумно, с усилием выдохнул через нос, опустил плечи и с силой прижал обе подошвы к полу, будто проверял, выдержит ли его дощатый настил. Задержал воздух на три секунды.

Это не было похоже на подростковое хамство. Это выглядело как механическое, заученное действие — как перезагрузка зависшего процессора по аварийному алгоритму.

Он поднял глаза. Взгляд был мутным от напряжения, но направлен точно на меня, а не в пол или в окно.

— Андрей Викторович, — голос Кирилла прозвучал глухо, сдавленно, но без привычной петушиной истерики. — Я не решил вторую задачу.

В классе кто-то тихо присвистнул.

— Я вижу, что не решил, — спокойно ответил я. — Поэтому мы разберём её у доски. Мел в лотке.

— Нет, — Кирилл сглотнул, горло перехватило, но он удержал взгляд. — Я сейчас не смогу у доски. Я запутался в параметре и не соберу график при всех.

Пауза в кабинете стала абсолютной. Даже дежурный гул ламп, казалось, стал громче. Пятнадцатилетний пацан перед всем классом вслух сказал учителю, что он не в состоянии отвечать. Для школьной иерархии это было неслыханной дерзостью — или крайней степенью уязвимости, за которую сверстники обычно перемалывают в труху на первой же перемене.

Я ждал, что он добавит привычное «ставьте что хотите», но Кирилл не закончил.

Он сунул руки в карманы брюк, пряча дрожь в пальцах, и произнёс фразу, которую я меньше всего ожидал услышать:

— Дайте мне разобрать теорию по учебнику до конца урока. Я не пойду на факультатив к семиклассникам, сяду на последнюю парту. А завтра в восемь тридцать, до звонка, я сдам вам чистовик с решением обоих вариантов. Письменно.

Я стоял у доски, держа в руке влажную губку, и молчал.

Мозг привычно выстраивал причинно-следственную цепочку. Это не было побегом. Он не требовал поблажки, не просил жалости, не прикрывался папой-попечителем. Он предложил встречный регламент: зафиксировал текущую неспособность выполнить задачу, запросил временной ресурс и назначил конкретный дедлайн с измеримым результатом.

Взрослый, функциональный контракт вместо детского бунта.

Где он этому научился? У Романа Волкова, который привык отдавать приказы, а не договариваться? Или на том самом сорокаминутном занятии у Соловьёвой, куда Кирилл пришёл в прошлый четверг с перечёркнутым бланком?

Я посмотрел на часы над дверью. Девять сорок две. До конца урока оставалось двадцать три минуты.

— Садись, Волков, — произнёс я ровным, сухим голосом, не выражавшим ни одобрения, ни снисхождения. — Параграф двадцать два, пункты с третьего по пятый. Завтра, ровно в восемь тридцать, тетрадь лежит на моём столе. Если в восемь тридцать одна её там нет — текущая двойка уходит в электронный журнал без права пересдачи.

— Я понял, — выдохнул Кирилл.

Он опустился на стул. Спина всё ещё оставалась прямой, как деревянная рейка, но судорожное напряжение в плечах заметно спало. Он открыл учебник на нужной странице, взял карандаш и углубился в текст, больше не глядя по сторонам.

Я повернулся к замершему классу:

— Номер тридцать пять. Смирнов, к доске. Уравнение на три корня. Время пошло.

Урок покатился дальше по накатанным рельсам формул и графиков, но в углу моего блокнота появилась карандашная пометка: «Волков — фиксация границы, перенос срока по инициативе ученика».

В пятницу утром, в восемь двадцать четыре, дверь двадцать четвёртого кабинета приоткрылась.

Я пил остывающий кофе из термокружки и перепроверял бланки олимпиадников. Кирилл вошёл молча, в расстёгнутой куртке, с рюкзаком на одном плече. Молча подошёл к учительскому столу и положил на угол тонкую зелёную тетрадь в клетку.

— Доброе утро, Андрей Викторович.

— Доброе утро, Волков.

Он постоял секунду, переминаясь с ноги на ногу, кивнул и вышел в коридор, навстречу накатывающему шуму первой перемены.

Я открыл тетрадь.

Четыре страницы плотного, убористого почерка. Чернила местами размазаны, в паре мест бумага протёрта ластиком почти до дыр — видно было, что задачу он мучил вчера до глубокой ночи. Я взял красную ручку и начал двигаться по строчкам.

Первый вариант — верно. ОДЗ определено чисто, раскрытие модуля без ошибок.

Второй вариант — сложнее. Построение пучка прямых верное, а вот во второй ветви графика поплыла арифметика: перепутал знаки при переносе через равенство, из-за чего граничная точка сдвинулась на две единицы влево. Ошибка чистая, вычислительная, не концептуальная.

Я поставил красную засечку на месте сбоя, вывел внизу страницы твёрдую «четвёрку» с минусом и расписался.

Не идеальный результат. Не победа на олимпиаде. Но это была реальная, честно заработанная оценка, за которой стояли три часа самостоятельной работы, а не очередной семейный скандал и звонок директора.

В пятнадцать сорок пять я закончил заполнение отчёта кафедры и спустился на второй этаж.

Школа быстро вымирала: в пятницу после уроков коридоры пустели за считанные минуты. Только на лестнице слышался топот пятиклассников, спешивших на продлёнку, да в учительской звенели чашки.

Кабинет психолога в конце коридора был приоткрыт. Из проёма тянуло запахом ромашкового чая и всё той же архивной бумажной пылью.

Я постучал костяшками пальцев по косяку:

— Марина Игоревна. Можно?

Соловьёва сидела за своим монументальным столом, освещённая настольной лампой с зелёным абажуром. Перед ней лежала раскрытая серая папка и стопка аккуратно заполненных бланков. Тёмно-синий джемпер с мягким воротником, волосы заколоты деревянной шпилькой, на переносице — тонкие очки для чтения, которых я раньше у неё не замечал. Услышав мой голос, она сняла очки и положила их на бумаги.

— Проходите, Андрей Викторович. Вы пунктуальны: ровно без десяти четыре.

— Договор дороже денег, — я вошёл, прикрыл за собой дверь и сел на стул для посетителей. В кабинете было прохладно: старые деревянные рамы явно пропускали сквозняк со двора.

Марина пододвинула ко мне распечатанный лист:

— Первая сводная ведомость педагогических наблюдений по девятому «Б». Как договаривались: посещаемость группового модуля, общая динамика включённости, базовые рекомендации без личных подробностей.

Я взял лист, пробежал глазами по графам. Всё было оформлено безупречно сухо. Никаких цветистых описаний «личностного роста». Чёткие маркеры: «снижение моторной суетливости», «удержание инструкции до пяти минут», «готовность к визуальной фиксации алгоритма». Напротив фамилии Волкова стояла отметка о присутствии на вводном занятии и краткая запись: «Высокий уровень мышечного зажима плечевого пояса при предъявлении задач открытого типа. Эффективна предварительная фиксация времени на ответ».

Я медленно опустил лист на колени и посмотрел на Марину.

Она сидела прямо, сложив руки на столе, и ждала моей обычной порции методических придирок. Взгляд был собранным, чуть настороженным, готовым к обороне. За этой выправкой читалась привычка: от неё всегда ждали оправданий.

— Вчера на алгебре Волков отказался выходить к доске, — негромко сказал я.

Марина не дрогнула, но в глазах застыло внимание. Она не стала перебивать или бросаться на защиту подопечного. Просто слушала.

— Он встал, признал, что не решил домашнюю задачу, и предложил перенести ответ на сегодня, — продолжил я. — Назначил конкретный срок: восемь тридцать утра, письменный разбор обоих вариантов. Без крика, без швыряния тетрадей, без хлопанья дверьми.

Марина молчала ещё секунды три. Потом чуть наклонила голову:

— И что вы сделали?

— Принял условия, — ответил я. — Поставил дедлайн и предупредил о последствиях нарушения. Сегодня в восемь двадцать четыре он положил тетрадь на стол. Там твердая «четвёрка» с минусом. Вторую ветвь графика он запорол на арифметике, но логику удержал.

Я ждал, как она отреагирует.

Обычный школьный специалист на её месте уже расплылся бы в торжествующей улыбке, выдал что-нибудь вроде «Вот видите, я же говорила, мой метод работает!» или начал читать лекцию о том, как важно давать детям второй шанс. Люди обожают побеждать в спорах, особенно когда противник сам приносит доказательства их правоты.

Но Марина не улыбнулась. На её лице вообще не появилось и тени самодовольства.

Она взяла ручку, открыла чистый рабочий блокнот и посмотрела мне прямо в глаза:

— Что именно вы увидели, Андрей Викторович?

Вопрос был настолько точным и профессиональным, что я на секунду сбился.

— В каком смысле?

— В прямом, — её голос звучал ровно, деловито, без капли пафоса. — Как выглядел момент перед тем, как он заговорил? Была пауза? Куда он смотрел? Что делал руками?

Я невольно восстановил в памяти вчерашний эпизод до мельчайших деталей:

— Он упёрся кулаками в парту. Побелели пальцы. Потом шумно выдохнул, опустил плечи и вдавил подошвы в пол. Держал паузу секунд пять. Потом поднял голову и заговорил — тихо, но смотрел мне в переносицу.

Марина быстро черкнула пару строк в блокноте:

— Заземление через стопы и удлинённый выдох. Значит, вспомнил телесный якорь из вводного блока. Хорошо. А по формулировке? Он сам предложил письменный формат?

— Сам, — подтвердил я. — Сказал дословно: «Я запутался в параметре и не соберу график при всех».

— Признание ограниченности ресурса вместо отрицания проблемы, — Марина захлопнула блокнот с сухим стуком. — Это пока не стабильный навык, Андрей Викторович. Не думайте, что кризис пройден. Это просто первый успешный поведенческий прецедент. В следующий раз на контрольной, когда времени на выдох не будет, он снова может провалиться в аффект.

Она сидела передо мной — уставшая женщина с темными кругами под глазами, в холодном полупустом кабинете, — и разбирала поведение сложного подростка так, как я разбирал сложные уравнения: без эмоций, без иллюзий, проверяя каждое звено на прочность. Она не продавала мне чудеса. Она собирала статистику.

И в этот момент стена моего глухого скепсиса дала первую, едва заметную трещину.

— Вы не празднуете победу? — спросил я, разглядывая шпильку в её волосах.

Марина слабо усмехнулась — впервые за всё время нашего знакомства открыто, с усталой, горьковатой иронией:

— Праздновать пока нечего. Если я сейчас решу, что мы победили, Роман Максимович в понедельник быстро вернёт меня на землю. Он звонил вам?

— Звонил вчера вечером, — я скривился, вспоминая тяжелый, давящий разговор. — Спрашивал, почему я позволил его сыну «торговаться за оценки». Сказал, что я распускаю дисциплину в классе.

— И что вы ответили?

— Ответил, что в моём кабинете торги не ведутся. И что оценка за работу выставлена в соответствии с критериями проверки ОГЭ.

Марина посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом. Сквозь профессиональную дистанцию на мгновение пробилось что-то человеческое — тихое, удивлённое признание того, что я не слил ситуацию директору и не переложил вину на неё.

— Спасибо, Андрей Викторович.

— Не за что, — я поднялся со стула, забирая подписанную сводку. — Это моя работа как классного руководителя. В следующий четверг у них контрольный срез по параметрам. Там переносить сроки никто не позволит: бланки единые по всему городу. Вот там и посмотрим, на сколько секунд хватает вашего заземления.

— Посмотрим, — согласилась она, поднимаясь следом.

Я уже взялся за дверную ручку, когда она негромко окликнула меня:

— Андрей Викторович.

Я обернулся. Марина стояла у края стола, освещённая зелёным светом лампы. Тонкий силуэт, спокойные руки.

— Вы хороший учитель, — просто сказала она. Без лести, как сухой факт из отчёта. — Другой на вашем месте вчера просто влепил бы ему пару за дерзость и выставил за дверь.

Я помедлил секунду, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то непривычное и неудобное, не укладывающееся в логику рабочего дня.

— Другой учитель не ведёт девятый «Б», Марина Игоревна, — ответил я, нажал на ручку и вышел в пустой коридор.

До следующей пятницы оставалось ровно семь дней. И впервые за всё это время я поймал себя на мысли, что жду этой встречи не только ради проверки чужих ошибок.

Глава 6

Марина

К третьей неделе сентября школа окончательно вошла в свой беспощадный рабочий ритм.

Утренняя прохлада сменилась затяжными моросящими дождями, которые превращали школьный двор в серое зеркало, исчерченное следами шин. В коридорах пахло влажной шерстью пальто, супом из столовой и яблочной шарлоткой, которую по четвергам пекли для учительской. На досках объявлений поверх праздничных плакатов ко Дню знаний легли строгие графики всероссийских проверочных работ, списки дежурств и расписание консультаций.

В четверг седьмым уроком в моём кабинете во второй раз собралась группа девятого «Б».

Пришли двенадцать человек из пятнадцати подписавших согласие. Трое девочек с первой парты — отличницы, чьё напряжение перед ОГЭ уже сейчас звенело, как перетянутая струна; двое тихих троечников, которых классная руководительница соседнего класса явно пристроила сюда «для исправления поведения», и Кирилл Волков.

Кирилл пришёл последним, когда звонок уже отзвенел. Сел на самый дальний стул у книжного шкафа, не снимая плотной толстовки, вытянул длинные ноги и уставился в пол. Он не участвовал в общих обсуждениях, не поднимал руки и не заполнял анонимные карточки самооценки. Но когда мы разбирали простой алгоритм — как разделить сложную задачу на три понятных шага и что делать с телом, если на контрольной начинает темнеть в глазах, — я видела, как он слушает. Слушает всем корпусом: неподвижно, не шевелясь, улавливая каждое слово через барьер натянутого капюшона.

Он не сорвался. Ни на алгебре у Орлова, ни на физике. Маленькое хрупкое перемирие между мальчиком и школьной программой держалось уже седьмой день.

В пятницу после шестого урока на моём столе лежали две папки.

Первая — тонкая синяя, подготовленная для Громова. Сухая, агрегированная ведомость: количество проведенных часов, процент посещаемости, отсутствие повторных дисциплинарных инцидентов. Ни одной фамилии, только безликие проценты, которые так любил директор для демонстрации попечительскому совету.

Вторая папка была рабочей. В ней лежали бланки еженедельного обмена наблюдениями с классным руководителем девятого «Б».

В пятнадцать сорок пять послышались шаги. Неторопливые, четкие, с ровным интервалом.

Андрей Орлов постучал дважды и вошёл, не дожидаясь ответа. На нём был серый шерстяной джемпер поверх белой рубашки, ворот расстёгнут, под мышкой — массивный пластиковый планшет с распечатками контрольных срезов. Лицо после шести уроков выглядело уставшим, резче обозначилась складка у переносицы, но взгляд оставался цепким.

— Добрый день, Марина Игоревна.

— Добрый день, Андрей Викторович. Проходите.

Он сел на стул для посетителей, положил свой планшет на край стола и выжидательно посмотрел на меня. После нашего разговора в прошлую пятницу — когда он рассказал о четверке Волкова, а я поблагодарила его за выдержку — между нами образовалась странная пауза. Не дружба, не союзничество, но уже и не открытая конфронтация. Мы оба нащупывали новую дистанцию.

Я пододвинула к нему заполненный лист сводки:

— Сводные педагогические наблюдения по девятому «Б» за вторую неделю.

Орлов взял документ, быстро пробежал глазами по таблице. Пальцы у него были сухими, на среднем пальце правой руки темнела привычная мозоль от шариковой ручки.

— Посещаемость стабильная, — констатировал он. — Но меня интересует графа Волкова.

Я взглянула на свою копию:

— Там указано: «Присутствовал на занятии. В групповую дискуссию не включался. Уровень мышечного напряжения средний, двигательное беспокойство снижено по сравнению с прошлой неделей».

Андрей опустил лист на стол и посмотрел мне прямо в глаза. В его серо-голубых глазах не было привычной язвительности, но читалась глухая, тяжелая настойчивость.

— Это общие слова, Марина.

Он впервые назвал меня по имени, без отчества, и это прозвучало так естественно и весомо, что воздух в кабинете словно стал гуще.

— Это педагогические наблюдения, Андрей Викторович, — я намеренно сохранила официальное обращение, возвращая профессиональную рамку. — Именно те, которые мы утвердили на рабочей группе.

— Вчера на геометрии он снова завис на пятнадцать минут, — перебил Орлов, подавшись вперёд. — Простая теорема о вписанном угле. Он знал доказательство, я видел по глазам. Но когда я подошёл к его ряду, парень побелел так, будто я занёс над ним топор. Он сидел и тупо смотрел в чертёж, пока не кончился урок. А утром ко мне подошёл его отец.

Я внутренне подобралась:

— Роман Максимович?

— Он самый. Ждал меня у учительской в восемь утра. Сказал, что нанял Кириллу университетского преподавателя для ежедневных двухчасовых занятий после школы, потому что «гимназия не даёт нужного темпа». Пацан спит по четыре часа в сутки, Марина. У него серый цвет лица и руки трясутся, когда он держит циркуль.

Орлов постучал пальцем по лежащему перед ним бланку:

— Вы сидите с ними в закрытом кабинете по сорок пять минут. Вы единственный взрослый в этой школе, с кем он вообще разговаривает без волчьего оскала. Мне нужно знать, что он говорит. Какая у него реальная нагрузка дома? Отец на него давит физически? Он боится экзаменов или боится возвращаться домой?

Вопрос повис в тишине.

За окном шелестел мелкий дождь. Где-то на третьем этаже звенел запоздалый звонок, уборщица катила тележку с ведрами, а в моем кабинете разворачивалась та самая битва, исход которой решал всё.

Андрей не был праздным сплетником. Он не искал компромат, чтобы посмеяться в курилке или сдать подростка директору. Он искренне, по-настоящему беспокоился за мальчишку. Он видел, как система и родительские амбиции перемалывают живого человека, и хотел вмешаться — своим привычным способом, через контроль, давление и прямой расчет. Для него информация была инструментом починки.

Но если я открою ему эту дверь — всё рухнет.

Кирилл доверил мне своё молчаливое присутствие только потому, что знал: здесь его не препарируют. Стоит Орлову хоть словом, хоть взглядом показать на уроке, что он в курсе его домашних разговоров — и мальчик захлопнется навсегда. А я превращусь в очередного школьного функционера, торгующего чужим доверием ради удобства педагогического процесса.

— Я не отвечу на эти вопросы, Андрей Викторович, — сказала я тихо, но так раздельно, что каждое слово легло между нами каменным бруском.

Лицо Орлова окаменело. Шрам на скуле побелел.

— Вы издеваетесь? — голос его упал на октаву, стал глухим и жестким. — Речь идёт о здоровье моего ученика. Я классный руководитель. Я отвечаю за его безопасность на уроках и обязан реагировать, если вижу риск!

— И вы несёте её в пределах своих педагогических обязанностей, — парировала я, не повышая тона. — То, что вы просите — это не ваш отчёт.

— Что значит «не мой»?

— То и значит. Это закрытая психологическая информация. Содержание групповых встреч и индивидуальных реакций не подлежит передаче третьим лицам. Даже если это третье лицо — заведующий кафедрой точных наук и самый лучший учитель в городе.

Андрей резко выпрямился, упершись ладонями в край стола. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Я видела темные крапинки на радужке его глаз, видела, как тяжело вздымается его грудь под свитером. От него исходила волна холодного, концентрированного бешенства человека, которому отказали в доступе к рубильнику.

— Вы прячетесь за инструкциями, Соловьёва, — процедил он. — Вам так удобно. Сесть в углу, закрыть сейф на ключ и делать вид, что вы спасаете мир. А если парень через неделю сляжет с нервным истощением прямо у меня на уроке — вы тоже покажете проверяющим свой красивый протокол и скажете, что всё сделали по стандарту?

Удар был рассчитан точно в мою старую рану. «Прячетесь за инструкциями». Два года назад мне говорили то же самое: «Марина Игоревна, проявите гибкость, войдите в положение, не цепляйтесь за правила». И я вошла в положение. А потом осталась одна на пустой улице с трудовой книжкой в руках.

Я поднялась со стула. Медленно, не отводя взгляда. Мы стояли друг напротив друга через стол, разделенные стопкой бумаг и двухлетним опытом моих профессиональных катастроф.

— Инструкции придуманы не для моего удобства, Андрей Викторович. Они защищают Кирилла. В том числе — от вашей слепой уверенности в том, что вы имеете право всё контролировать.

— Я не контролирую, я пытаюсь помочь!

— Помочь — это уважать право человека на границы. Если Кирилл решит, что дома есть угроза его безопасности, и скажет мне об этом — я запущу протокол экстренного реагирования, и вы узнаете об этом первым. Но пока он справляется сам, пересказывать вам его слова я не буду. Ни одной фразы. Ни за закрытыми дверями, ни шепотом, никак.

Орлов молчал. Челюсти были сжаты так, что на висках пульсировали жилки. Он привык к логике, где каждое следствие вытекает из причины, а неизвестные переменные подлежат немедленному раскрытию. Мой отказ был для него иррациональным тупиком, сбоем в уравнении, которое он уже почти решил.

— Хорошо, — наконец выговорил он ледяным тоном. — Значит, вы отказываетесь сотрудничать.

— Я отказываюсь нарушать закон и профессиональную этику, — поправила я. — Но сотрудничать я не отказываюсь. Садитесь.

Он не шелохнулся:

— Зачем? Чтобы ещё раз послушать, как вы соблюдаете регламент?

— Чтобы разобрать класс, — я пододвинула второй стул ближе к столу и открыла общую ведомость девятого «Б». — Вы хотите помочь Кириллу и остальным дойти до конца полугодия без потерь? Тогда давайте работать с тем, что нам доступно законно. С поведением на уроках и учебной средой.

Андрей помедлил секунду, переводя дыхание. Злость в его взгляде медленно уступала место тяжелому, вынужденному расчету. Он понимал: если сейчас хлопнуть дверью, он не узнает вообще ничего. А контроль, даже частичный, для него был важнее уязвленной гордости.

Он медленно опустился обратно на стул, расстегнул манжеты джемпера и закатал рукава до локтей.

— Слушаю вас.

Я села напротив, положив перед собой журнал. В воздухе между нами всё ещё стоял морозный привкус недавней вспышки, но рабочий контракт сработал: оба вернулись в рамки задачи.

— Первое: Волков на геометрии. Вы сказали, что он «завис», когда вы подошли к ряду.

— Да. Подошёл проверить построение.

— Вы подошли молча?

Андрей нахмурился, вспоминая:

— Обычный обход класса во время самостоятельной работы. Шёл по центральному ряду, остановился у его парты, посмотрел в тетрадь.

— Для тревожного подростка фигура учителя, нависшая над столом в тишине — это сигнал прямой опасности, — спокойно пояснила я. — Срабатывает рефлекс замирания. Он не думает о теореме, он ждёт удара или замечания. Если вам нужно проверить его работу, не стойте над ним. Обозначьте присутствие голосом заранее: «Волков, через две минуты гляну чертёж». Дайте ему время подготовиться к контакту.

Орлов слушал внимательно, не перебивая. Я видела, как в его голове прокручивается геометрия пространства кабинета: расстояние между рядами, угол обзора, высота учительского стола.

— Допустим, — сухо уронил он. — А что делать с университетским репетитором? Если отец грузит его до полуночи, парень просто сгорит к ноябрю.

— Это зона вашей работы с родителями, а не моей, — напомнила я. — Вы — классный руководитель. Вы имеете полное право пригласить Романа Максимовича на академическую беседу и показать ему график падения когнитивных функций. Объясните на цифрах: при дефиците сна производительность мозга падает на сорок процентов. Четверка с минусом, которую Кирилл получил на прошлой неделе после трех часов сна, хуже тройки, полученной на свежую голову, потому что не формирует долговременную память. Волков-старший понимает язык эффективности. Говорите с ним на его языке.

Орлов чуть заметно приподнял бровь. В глазах промелькнула искра профессионального признания, которую он тут же погасил:

— Он скажет, что сын просто ленится.

— Покажите ему журнал проверочных работ. Динамику ошибок в начале урока и в конце. Это факты, против них спорить трудно.

Мы перешли к остальным ученикам. Следующие сорок минут малая учительская превратилась в штаб.

Мы разбирали класс по косточкам, но без единого нарушения границ. Смирнов — падение концентрации после двадцатой минуты урока, рекомендация: смена деятельности, перевод с теории на вычисления у доски. Петрова — отличница, панический страх пересдач, рекомендация: давать бланки заданий лицевой стороной вниз, чтобы не провоцировать предварительную панику от объема текста. Васильев — моторная расторможенность, рекомендация: задействовать в раздаче тетрадей для сброса кинетического напряжения.