Школа сердец

– Он про кого угодно может сказать гадость, – продолжила Елена. – И у него такая манера… будто ему всё равно. Но это “всё равно” обычно громче любой истерики.

Я закрыла папку и убрала выбившуюся прядь волос за ухо.

– Спасибо, – сказала я. – Я запомнила.

Елена задержалась в дверях.

– И ещё, – добавила она, чуть понизив голос. – Орлов после педсовета ходит злой.

– Это его базовое состояние.

Елена криво улыбнулась.

– Сегодня он будет рядом. У девятого “А” математика сразу после твоего занятия. Он… может заглянуть.

В животе неприятно потянуло, как перед контрольной, которую ты не сдаёшь, но почему-то отвечаешь.

– Пусть заглянет, – сказала я и сама удивилась, что голос не дрогнул. – Я не собираюсь делать вид, что меня нет.

Елена ушла, а я осталась одна и на минуту позволила себе слабость: закрыла глаза и прижала ладонь к груди, ровно туда, где всё время сидела тревога.

“Дыши. Держи рамки. Не оправдывайся”, – сказала я себе.

Потом встала и пошла за классом.

Девятый “А” пришёл шумно, как стая. Они входили в кабинет, уже разговаривая друг с другом, уже смеясь, уже оценивая меня глазами так, будто я новенькая учительница, которую можно поставить на место одним словом.

Кто-то сразу плюхнулся на последний ряд. Кто-то демонстративно положил телефон на парту. Две девочки у окна смотрели на меня с интересом и лёгким ожиданием спектакля. Парни в центре переговаривались вполголоса, но так, чтобы я слышала.

А потом вошёл он.

Кирилл Волков не был самым высоким или самым громким. В этом и была его сила. Он вошёл спокойно, как человек, который знает: ему не нужно доказывать, что он главный. Он просто действует так, будто это уже факт.

Он сел не на последнюю парту – на вторую, ближе к центру. Скрестил руки, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня прямо, чуть прищурившись.

– Ну, – сказал он громко, не поднимая руки. – Начнём… сердца качать?

Кто-то засмеялся. Кто-то прыснул.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули уши – мгновенно, предательски. Но я не отвела взгляда.

– Начнём, – согласилась я. – Только качают мышцы. А мы будем учиться думать и выбирать.

– Ого, – протянул Кирилл. – Уже угрожает.

Смех снова пошёл волной.

Я подошла к доске, написала маркером: “ПРАВИЛА”.

– Сначала правила, – сказала я. – Без них разговоров не будет. Мне не нужны исповеди. Мне нужен безопасный класс.

– Безопасный класс? – повторила девочка с косичками. – Это как?

– Это когда никто не унижает другого, – ответила я. – Ни в лицо, ни в сторис, ни в чате.

На слове “сторис” кто-то оживился. Понятно. Их реальность там.

– А если он сам тупит? – спросил парень с третьего ряда. – Ну, реально… иногда же хочется сказать.

Я кивнула.

– Есть разница между “сказать по делу” и “сделать больно”, – сказала я. – По делу – это про действие: “ты опоздал”, “ты списал”, “ты мешаешь”. Сделать больно – это про человека: “ты никто”, “ты позор”, “тебя никто не любит”.

Тишина стала чуть плотнее. Не потому, что они согласились. Потому что услышали прямые формулировки – без сюсюканья.

Кирилл всё ещё смотрел на меня с тем самым прищуром.

– А вы кто такая, чтобы нам тут правила ставить? – спросил он.

Вот оно. Прямо в лоб.

И не из злости – из привычки проверять границы.

– Я – Марина Игоревна, педагог‑психолог, – сказала я. – И это мой кабинет. На этом занятии правила такие. Если кто-то не готов – можно молчать. Но мешать другим нельзя.

– То есть если я молчу, мне можно? – уточнил Кирилл, чуть улыбаясь.

– Если молчишь и не мешаешь – можно, – ответила я. – Но я всё равно буду задавать вопросы. Я не отстану только потому, что тебе скучно.

В классе кто-то тихо “о-о-о”.

Я увидела – они ловят не смысл, а то, выдержу ли я.

– Ладно, – сказала я и повесила на доску лист “КОНТРАКТ”. – Первый пункт: “Не унижать”. Согласны?

Кто-то буркнул “да”.

Кто-то пожал плечами.

Кирилл молчал.

– Второй пункт: “Можно не отвечать, если не готов”. Согласны? – продолжила я.

Это понравилось больше: кто-то оживился, кивнул.

– Третий: “Если кто-то говорит – не перебиваем”.

– А если фигню говорит? – снова Кирилл.

Я повернулась к нему.

– Тогда ты можешь сказать: “Я не согласен”, – сказала я. – Но не можешь сказать: “Ты идиот”.

Он хмыкнул, как будто оценил формулировку.

Я закончила “контракт” и поставила подпись внизу.

– Теперь практика, – сказала я. – Две минуты. Только две. Никто не умрёт.

Я включила таймер.

– Закройте глаза, если готовы. Если не готовы – смотрите в парту. Суть простая: заметить, что вы чувствуете прямо сейчас.

Сразу послышались смешки.

Кто-то демонстративно не закрыл глаза.

Кирилл сидел, не двигаясь, и смотрел на меня.

– Это не медитация, – сказала я спокойно. – Это навык. Замечать. Потому что если ты не замечаешь, что с тобой происходит, ты управляешься не собой, а импульсом.

– Импульсом? – фыркнул парень у окна. – Типа как “хочу ударить”?

– Да, – ответила я. – И типа как “хочу унизить”. Тоже.

Таймер тихо тикал.

Две минуты – вечность, когда тебе пятнадцать.

Когда время закончилось, я сказала:

– Откройте глаза. Кто почувствовал злость?

Несколько рук поднялось – неожиданно много. Подростки, если не давить, честнее взрослых.

– Кто – скуку?

Ещё больше рук. Смех.

– Кто – интерес?

Две девочки подняли руки, переглянулись и засмеялись, будто им неловко признаться.

Я посмотрела на Кирилла.

– А ты что почувствовал?

Он улыбнулся шире.

– Ничего.

– “Ничего” – это тоже чувство, – сказала я. – Чаще всего это либо усталость, либо защита. Выбирай.

Кирилл замер на секунду. Слишком коротко, чтобы класс заметил. Но я заметила: он не ожидал, что я скажу так.

– Защита от чего? – спросил он.

– От того, что может быть неприятно, – ответила я. – От того, что ты не хочешь показывать другим.

Класс притих.

Слишком личное.

Слишком точно.

Кирилл откинулся назад и сделал вид, что ему всё равно.

– Ну да, – протянул он. – Понятно. Сейчас вы нас всех раскусите.

– Мне не нужно никого “раскусывать”, – сказала я. – Мне нужно, чтобы вы не разносили друг друга в клочья. Потому что потом вы приходите домой, закрываете дверь, и всё это остаётся с вами.

На последней парте кто-то резко вздохнул – девочка в сером худи, которую я сначала даже не заметила. Вздохнула и тут же спрятала лицо в рукав, будто случайно.

Я поняла: зацепило.

Урок закончился не победой.

Но и не провалом.

Они вышли шумно, как вошли, только теперь в шуме было больше обсуждения, чем насмешки.

Кирилл задержался на секунду у двери.

– Марина Игоревна, – сказал он неожиданно вежливо. – А если человек реально бесит?

– Тогда ты можешь злиться, – ответила я. – И можешь выбирать, что с этой злостью делать.

– А вы выбираете? – спросил он и снова стал прежним, колким.

Я посмотрела на него прямо.

– Я учусь, – сказала я. – Как и вы.

Он хмыкнул и вышел.

Я осталась в кабинете и только тогда почувствовала, как у меня дрожат пальцы. Я сжала их в кулак и разжала – один раз, второй. Это было не от страха даже. От напряжения, которое я держала всё занятие, чтобы не сорваться на оправдания.

В коридоре уже звенел звонок на математику.

И вместе со звонком где-то рядом появилась тяжёлая, знакомая “температура” – присутствие Орлова.

Я вышла из кабинета и увидела его у своего кабинета – в двух шагах, будто он просто шёл мимо. В руках журнал, взгляд спокойный, холодный. Но сегодня он смотрел не насквозь. Он смотрел оценивающе, как будто сравнивал ожидания с реальностью.

– Выжившие есть? – спросил он тихо.

– Все, – ответила я. – Даже я.

Его рот едва заметно дёрнулся – почти улыбка, но он тут же спрятал её в привычную серьёзность.

– Волков был? – спросил он.

Вопрос прозвучал буднично, но я почувствовала: ему важно.

– Был, – сказала я.

– И?

Я подняла подбородок.

– И я не дала ему превратить занятие в цирк.

– Это вы так думаете, – холодно заметил Орлов.

Я сделала шаг ближе, так, чтобы ему пришлось чуть отступить или остаться на месте. Он остался.

– Я думаю, что вы привыкли видеть только провалы, – сказала я. – Потому что тогда мир проще.

Орлов посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно для обычной колкости.

– Мир не проще, – сказал он. – Он честнее.

И ушёл в класс, даже не оглянувшись.

“Честнее”.

Я повторила слово про себя и вдруг поняла: он сказал это не мне. Он сказал это себе. Как оправдание.

После третьего урока ко мне в кабинет заглянула классная руководительница девятого “А” и устало выдохнула:

– Марина Игоревна, можно вас на минуту? Только… без протокола.

“Без протокола” в школе означает “сейчас будет настоящая правда”.

Мы сели, и она сказала:

– Волков опять сцепился с Захаровым. Ничего страшного, но… я хочу, чтобы вы с ним поговорили.

– Почему опять? – спросила я.

– Потому что Захаров слабее, – коротко ответила она. – А Кирилл это чувствует. И проверяет.

Я кивнула.

Внутри поднялась та самая холодная злость – не на Кирилла даже. На систему, где слабого можно “проверять” как предмет.

– Позовите его после уроков, – сказала я.

Кирилл пришёл с видом человека, которого ведут на допрос, но он делает одолжение.

– Ну? – спросил он, даже не присев.

– Сядь, – сказала я спокойно.

Он сел, но так, будто готов вскочить.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

– Потому что Захаров нажаловался.

– Нет, – ответила я. – Потому что ты выбираешь цель.

Кирилл прищурился.

– Он сам… странный.

– “Странный” – это не повод давить, – сказала я. – Скажи честно: тебе приятно, когда ты видишь, что ты сильнее?

Он усмехнулся.

– А вам приятно быть умной?

– Мне приятно быть честной, – ответила я. – С собой и с тобой. Давай так: ты можешь не любить Захарова. Но если ты ещё раз тронешь его – я пойду к директору.

Кирилл резко выпрямился.

– О, вот оно! – сказал он громче. – Пошли угрозы!

Я не повысила голос.

– Это не угроза. Это граница, – сказала я. – Разницу мы как раз и изучаем.

Он замолчал на секунду, потом бросил:

– А если я просто… шучу?

– Если после твоей “шутки” человеку хочется провалиться сквозь пол – это не шутка, – сказала я. – Это агрессия.

Кирилл отвёл взгляд. Впервые за всё время.

– Я не агрессивный, – буркнул он.

– Ты – быстрый, – сказала я. – Умный. И очень злой. И ты пока не знаешь, что с этой злостью делать, кроме как бросать её в других.

Он снова посмотрел на меня – уже без улыбки.

– А вы знаете?

Вопрос был почти тихим. Почти настоящим.

Я не стала делать вид, что я “всё знаю”.

– Я учусь, – сказала я. – И да, иногда я тоже выбираю плохие способы. Но я взрослый человек, и моя задача – не развалиться и не развалить других.

Кирилл сидел молча, и эта тишина была важнее любых правильных слов.

– У тебя дома кто-то орёт? – спросила я просто.

Он дёрнулся. Резко. Как от удара.

– С чего вы взяли?

– Потому что ты звучишь так, будто к крику привык, – ответила я. – И будто иначе тебя не слышат.

Кирилл сжал челюсть.

– Не ваше дело.

– Согласна, – сказала я. – Тогда моё дело – школа. И твоё поведение в ней. Договоримся?

Он молчал.

– Договоримся так, – продолжила я. – В следующий раз, когда тебя “накроет”, ты сделаешь одну вещь: остановишься на три секунды. Просто три. И задашь себе вопрос: “Я сейчас хочу решить проблему или унизить?”

Кирилл хмыкнул.

– Три секунды? Серьёзно?

– Серьёзно, – сказала я. – Иногда три секунды меняют жизнь. А иногда – просто не дают тебе сделать глупость.

Он посмотрел на дверь, потом снова на меня.

– А если я… не успею?

– Тогда придёшь и скажешь мне честно, что не успел, – ответила я. – И мы будем думать дальше.

Кирилл встал.

– Ладно, – сказал он. – Посмотрим.

Когда он вышел, я поймала себя на том, что мне хочется сесть на пол и выдохнуть в тишину. Но времени не было: в школе время принадлежит расписанию.

В этот же день, ближе к концу, я шла по коридору и увидела маленькую сцену, из-за которой весь мой день вдруг собрался в одно “зачем”.

Захаров стоял у шкафчиков, прижимая к груди рюкзак. Вокруг него крутились двое мальчишек, громко обсуждая “какие у него кроссовки” и “что он вообще делает в этой школе”. Обычная школьная жестокость – без кулаков, но с точной дозировкой боли.

И тут рядом остановился Кирилл.

Он посмотрел на них – спокойно, без демонстрации силы. Просто посмотрел так, как смотрят люди, которые не сомневаются в своём праве.

– Отстаньте, – сказал он.

– Чё? – один из мальчишек даже засмеялся. – Ты чё, защитник?

Кирилл пожал плечами.

– Мне просто шумно, – сказал он. – И тупо.

Слово “тупо” прозвучало не как оскорбление, а как приговор ситуации. Как будто он оценил задачу и списал её в мусор.

Мальчишки переглянулись и отошли, буркнув что-то себе под нос.

Захаров поднял глаза на Кирилла – испуганные, круглые.

Кирилл сделал вид, что ничего не происходит, открыл шкафчик и бросил:

– Не стой так. Иди.

Захаров кивнул и быстро ушёл.

Я стояла в двух шагах и чувствовала, как внутри меня поднимается горячая волна – не восторг даже. Облегчение. Микроскопическое доказательство того, что не всё зря.

Кирилл заметил меня, и на его лице тут же включилась привычная маска.

– Чё? – сказал он, словно заранее защищаясь. – Я просто… шумно было.

– Я видела, – сказала я. – Спасибо.

Он скривился, будто слово “спасибо” жгло.

– Не надо.

– Надо, – ответила я. – Потому что ты мог пройти мимо.

Кирилл развернулся и пошёл по коридору, ускоряя шаг.

Как будто убегал не от меня – от того, что сделал правильно.

И в этот момент я увидела Орлова.

Он стоял в конце коридора, у окна, и смотрел прямо на меня. Не на Кирилла. На меня. Как на причину. Как на факт, который не укладывается в его систему.

В его взгляде не было насмешки.

Только чистое, неподдельное удивление.

Я выдержала этот взгляд и не отвела глаза первой – не из гордости, а потому что вдруг поняла: вот оно. Невидимая точка, после которой всё начинает работать иначе.

Игра началась по‑настоящему.

Глава 4

Андрей

Удивление – чувство лишнее.

Оно мешает системе.

Оно не вписывается ни в расписание, ни в план, ни в привычную картину мира.

После того, как Волков отогнал пацанов от Захарова, я поймал себя на желании сделать вид, что ничего не видел.

Логично же: не видел – не обязан объяснять.

Не обязан думать.

Но мысль застряла, как заноза: не потому, что Волков вдруг стал хорошим. Он не стал. Такие не становятся “хорошими” за неделю.

А потому, что он сделал поступок без выгоды.

Скупо, грубо, как умеет.

И всё равно – поступок.

Я зашёл в класс, поставил журнал на стол и посмотрел на девятый “А”.

– Открыли тетради, – сказал я. – Тема – квадратные уравнения. Кто не помнит формулу – это ваши проблемы, не мои.

Класс отреагировал предсказуемо: пара лиц вздохнула, кто-то уронил голову на руки, кто-то вытащил телефон и спрятал его под партой.

Обычная жизнь. Нормальная.

Такая, в которой всё подчиняется правилам: спросил – ответили; не ответили – получили оценку; получили оценку – сделали выводы.

Математика хороша тем, что не требует веры.

Волков сидел на своём месте – ближе к центру, как и раньше. И делал вид, что ему плевать.

Но “плевать” у него сегодня было другим: без показной агрессии. Без театра.

– Волков, к доске, – сказал я.

Он поднял глаза медленно, как человек, которого невозможно удивить.

– Серьёзно? – протянул он.

– Серьёзно, – ответил я. – Ты же любишь быть в центре внимания. Давай честно отработаем.

Класс хихикнул.

Волков встал и пошёл к доске ленивой походкой, но без привычного “сейчас я устрою шоу”.

Он взял мел, написал уравнение криво, как нарочно, и оглянулся:

– Я не понял, а где тут… сердечки?

Кто-то прыснул.

Я не улыбнулся.

– Сердечки у психолога, – сказал я ровно. – У меня – ответ. Решай.

Волков посмотрел на доску. Секунда, другая.

И – сделал то, чего я не ожидал: начал решать. Без издёвки. Без демонстративных пауз.

Ошибся на втором шаге, остановился, поправил.

Класс притих – не потому, что они вдруг полюбили математику, а потому, что их лидер не играет.

Я поймал себя на желании найти объяснение. Немедленно.

Скорее.

Пока не стало неприятно.

“Он просто выспался”.

“Ему дома накрутили”.

“Его кто-то напугал”.

“Он хочет выглядеть взрослым”.

Любое объяснение, кроме одного.

Кроме того, что кто-то мог на него повлиять без угроз и давления.

– Дальше, – сказал я, когда он остановился.

– Да знаю я, – буркнул он и дописал.

Решение было не идеально, но рабочее.

Я кивнул.

– Садись. Оценку потом.

Он вернулся на место.

И я заметил, что Захаров – тот самый тихий, которого обычно давят взглядом, – сидит чуть ровнее.

Не счастливый. Не спокойный.

Но не сжатый в комок.

Мел в руке вдруг стал раздражать.

Я положил его на полку слишком резко.

– Продолжаем, – сказал я классу. – Кто следующий?

Урок пошёл.

Я делал свою работу: спрашивал, объяснял, резал по ошибкам.

Они отвечали, ошибались, злились, делали вид, что им всё равно.

И всё же в воздухе стояло что-то новое, едва ощутимое – как в комнате после того, как кто-то открыл окно.

Свежесть не делает тебя счастливее. Она просто не даёт задохнуться.

На перемене Волков прошёл мимо меня к двери и бросил, не глядя:

– Нормальная тема. Эти… квадратные.

Он сказал это так, будто признаться в интересе – почти стыдно.

Я мог бы ответить колкостью.

Мог бы поставить на место.

Мог бы сделать вид, что мне всё равно.

Вместо этого я коротко кивнул:

– Учись, Волков. Жизнь квадратных не любит.

Он хмыкнул и ушёл.

И тут мне стало по-настоящему некомфортно.

Потому что я почувствовал – не радость даже, нет.

Удовлетворение.

Какое-то извращённое, профессиональное: “работает”.

Не только моя система. Чья-то ещё.

Я вышел из класса и пошёл в учительскую, надеясь, что рутина вылечит лишние мысли.

В учительской, как всегда, пахло кофе, бумагой и чужим раздражением.

Кто-то жаловался на расписание, кто-то обсуждал родителей, кто-то искал, где распечатать контрольные.

Школа – это не храм знаний. Это коммунальная квартира взрослых людей, у которых нет права уставать.

Я взял кружку, налил себе чёрный кофе из автомата. Вкус был как у школьных реформ: горько и без обещаний.

И увидел Соловьёву.

Она сидела за столом у окна, согнувшись над какими-то листами. Волосы собраны небрежно, на рукаве – след от маркера.

Не идеалистка с плакатом.

Не “психологиня”, которая сейчас всех спасёт.

Просто человек, который работает.

Рядом с ней стояла Светлова – Елена Дмитриевна – и что-то говорила тихо, но с выражением.

Соловьёва слушала и иногда кивала, делая пометки.

Не спорила. Не театральничала.

Делала работу, которую никто не видит, пока она не провалится.

В моей голове сама собой всплыла старая привычка: обесценить.

“Бумажки”.

“Методички”.

“Психологические игры”.

Но обесценивать было сложнее, когда видишь усталость на лице человека, который не притворяется.

Когда видишь, как он держит себя в руках не на педсовете, а в обычный день, на четвёртом уроке, когда кофе уже не спасает.

Соловьёва подняла глаза и заметила меня.

Не улыбнулась.

Не вызвала на дуэль.

Просто посмотрела – спокойно, ровно, как будто её внутренний “контракт” работает и с взрослыми.

Я отвёл взгляд первым, и это разозлило.

Чтобы вернуть контроль, я сделал то, что умею: подошёл и включил голос, который превращает разговор в задачу.

– Волков, – сказал я, как бы между делом. – У вас с ним что?

Соловьёва не сразу поняла, что я к ней. Потом кивнула:

– Разговоры.

– Разговоры, – повторил я. – Это вы так называете вмешательство?

Она сложила бумаги в стопку. Аккуратно. Слишком аккуратно для человека, которого можно легко вывести из себя.

– Я так называю работу, – сказала она. – Пока без чудес.

– Чудеса у нас не оплачиваются, – сухо заметил я.

Она приподняла бровь.

– Значит, я делаю всё правильно.

Елена Дмитриевна кашлянула, будто ей стало неловко находиться рядом с нами.

– Андрей Викторович, – сказала она осторожно. – Вы же видели в коридоре…

Я посмотрел на неё.

Взглядом можно выключить разговор не хуже приказа.

– Я видел, – ответил я.

Соловьёва не стала пользоваться паузой. Не стала давить.

Это тоже раздражало: она не пыталась победить. Она просто стояла на своём.

– Волков сегодня на уроке решал, – сказал я, и слова прозвучали почти как обвинение.

Соловьёва на секунду растерялась – совсем чуть-чуть, как человек, который не ждёт похвалы.

Потом её лицо стало серьёзным.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, он смог остановиться.

– Остановиться от чего? – спросил я.

Она посмотрела на меня внимательно.

– От желания быть главным любой ценой, – ответила она. – От желания унижать, чтобы не унизили его.

Фраза попала куда-то глубже, чем я хотел.

Потому что я сам много лет жил по похожей логике: держать дистанцию, держать контроль, нападать первым – не потому, что ты злой, а потому что так безопаснее.

Я сделал глоток кофе. Горло обожгло.

– Вы романтизируете, – сказал я.

– Нет, – спокойно ответила она. – Я фиксирую механизм.

Она говорила как профессионал.

Без угроз. Без “вы ничего не понимаете”.

И это было хуже любой атаки. Потому что я не мог отбиться сарказмом – он выглядел бы детским.

Елена Дмитриевна, кажется, почувствовала, что воздух сгущается, и поспешила уйти под благовидным предлогом:

– Я… проверю тетради, – сказала она и исчезла.

Мы остались вдвоём в учительской, где вокруг шумели чужие разговоры, но между нами вдруг образовалась тишина – плотная, личная.

– Вам нравится меня бесить? – спросил я.

Соловьёва посмотрела на меня так, будто оценивала, шучу ли я.

– Мне не нравится, – сказала она честно. – Но мне нравится не молчать.

Я усмехнулся.

– Это опасное качество для “Престижа”.

– Я уже заметила, – ответила она и снова взяла ручку.

На этом разговор мог закончиться.

И должен был.

Потому что всё лишнее – риск.

Потому что я не беру на себя лишние риски.

Но я почему-то задержался.

– Почему вы сюда пришли? – спросил я. – В такую школу.

Соловьёва замерла.

Потом медленно положила ручку.

– Потому что здесь есть шанс сделать системно, – сказала она. – Если получится здесь – получится везде.

– Наивно, – сказал я машинально.

Она не вспыхнула, как на первой встрече.

Только чуть устало улыбнулась.

– Возможно, – ответила она. – Но это моя работа. Я умею её делать. И я не собираюсь превращаться в удобного человека, чтобы всем было спокойнее.

Эта фраза почему-то ударила сильнее всего.

“Удобного человека”.

Я вспомнил, как удобно было той женщине из прошлого говорить правильные слова, пока ей было нужно.

Как удобно было мне верить, что “искренность” – это гарантия.

Как неудобно стало потом жить.

Я поставил кружку на стол чуть громче, чем требовалось.

– У вас уроки, – сказал я сухо. – Не опаздывайте.

И ушёл, разозлившись на себя за то, что вообще спросил.

День тащился тяжело, как конец четверти, хотя учебный год только начался.

После уроков я проверял тетради, писал замечания, делал вид, что живу в системе, где всё объясняется логикой.

Вечером в коридорах стало тихо.

Школа пустела медленно: охранник закрывал двери, уборщица шуршала пакетом, где-то хлопнула форточка.

Я вышел на улицу, вдохнул воздух – влажный, московский, с запахом асфальта и первых холодов.

И увидел её у остановки.

Соловьёва стояла с сумкой на плече, в лёгком пальто, которое уже не спасало от ветра.

Она смотрела в телефон, но я видел по осанке: она не отдыхает, она держится.

Как будто весь день носила на себе чужие эмоции и теперь пытается не уронить свои.

Я мог пройти мимо.

Должен был.

Но шаги сами повернули в её сторону.

Импульс – мерзкая штука. Как у подростков.