Приворот и Порча

— Здравствуйте. Проходите в дом, садитесь к печи, здесь тепло, — я посторонилась, пропуская женщин в жилую комнату.

Валентина Семеновна с глухим, надсадным стоном опустилась на широкую деревянную лавку, прислонив трость к косяку. Она тяжело, прерывисто дышала ртом, распространяя вокруг себя густой, удушливый запах аптечного корвалола.

Когда она дрожащими пальцами стянула пуховый платок, мне не понадобились никакие сверхспособности, чтобы мгновенно оценить клиническое состояние. Серовато-землистый, одутловатый цвет лица с синеватым отливом на крыльях носа и губах. Глубокие мешки под потухшими глазами. Выраженная одышка в покое — грудь ходила ходуном, словно женщина только что поднялась на пятый этаж без лифта. Пальцы рук были настолько плотными и отекшими от застоя жидкости, что тонкие золотые перстни буквально врезались в кожу, перетягивая суставы.

— Помоги, Таня… спаси, если можешь, — заговорила Валентина Семеновна сиплым, надтреснутым голосом, судорожно комкая в кулаке мятый носовой платок. — Порча на мне лежит. Тяжелая, смертная, на сухотку сделанная. Изводят меня со свету, каждую ночь душу из тела вытягивают!

— Почему вы так уверены, что это именно порча? — спросила я спокойно, присаживаясь напротив нее на деревянный стул и пододвигая гостье кружку с теплой кипяченой водой. — Расскажите по порядку, с чего всё началось и что именно с вами происходит.

Зинаида Петровна тихонько присела на краешек сундука у входа, боясь даже громко вздохнуть, чтобы не нарушить разговор.

— Да как же не порча-то, господи? — Валентина Семеновна всхлипнула, и в ее слезящихся глазах мелькнул неподдельный, почти животный страх. — С осени всё пошло прахом, аккурат как сын мой младший, Игорек, женился. Привел в дом девку городскую, змею подколодную! Втерлась в доверие, на шею села, а сама только и смотрит волком — ждет не дождется, когда я квартиру освобожу! Как глянет на меня на кухне из-под бровей — меня сразу в пот бросает, в груди огнем печет, словно раскаленный уголь проглотила, вздохнуть не могу! А по ночам что творится… Ложусь на постель — и будто чугунная плита на грудь падает. Сердце колотится где-то в самом горле, в ушах колокола звонят, воздуха не хватает, пот ледяной градом катится… Вскакиваю, форточки распахиваю, а дышать нечем!

Она сделала судорожный глоток воды, расплескав несколько капель на стол:

— Я к знахарке одной на Власиху ездила в январе. Та воск в воду лила, шептала долго, а потом и говорит: «Сделано тебе, женщина, на медленную погибель. Подклад у тебя под порогом зарыт — мертвое яйцо со швейными иглами. Сноха твоя на кладбище ходила, землю с безымянной могилы тебе в обувь сыпала, чтоб ты до первой весенней травы в гроб легла»! Я и соль четверговую по углам сыпала, и воду заговоренную пила литрами, и свечи жгла — ничего не помогает! С каждым днем только хуже. Ноги вон как бревна стали, в зимние сапоги не влезаю, три шага пройду — и задыхаюсь, темнеет в глазах. Сними эту гадость, Танечка! Матрёна покойная любые узлы развязывала, и ты сможешь! Заплачу сколько скажешь, последние сбережения отдам, только жить хочу, внука увидеть хочу!

Она поспешно полезла толстыми непослушными пальцами в глубокий карман дубленки, пытаясь достать пухлый кошелек, но я твердо накрыла ее руку своей ладонью:

— Уберите деньги, Валентина Семеновна. Спрячьте.

Я смотрела на нее, и во мне с абсолютной ясностью работал привычный врачебный фильтр.

Симптомы были слишком серьёзными, чтобы объяснять их одной «порчей»: одышка в покое, отёки, боли в груди, невозможность нормально лежать ночью. Здесь требовалось обычное обследование, и чем скорее, тем лучше.

Страх перед невесткой и слова знахарки могли усиливать приступы, но я не собиралась назначать мистику причиной того, что сначала должен проверить врач.

Но чтобы мой ответ был честным до конца, я должна была проверить ее тем способом, которому учила Матрёна.

— Положите руки на стол, — негромко сказала я.

Валентина Семеновна торопливо вытянула обе отекшие ладони, затаив дыхание и ожидая магических жестов или старинных заговоров.

Я опустила пальцы правой руки на ее запястье, нащупывая частый, аритмичный пульс, а левую руку мягко положила на ее предплечье. Закрыла глаза и позволила внутреннему барьеру чуть приоткрыться, прислушиваясь к ощущениям под кожей.

Сенсорный отклик пришел почти мгновенно.

Никакого жесткого, металлического удара, как при случайном касании Ирины у московской квартиры, не произошло. Не было ощущения чужой, направленной извне злой воли. Не было холодной искусственной петли или липкого следа привязки.

Контакт отозвался тяжёлой, вязкой волной. Страх, раздражение, обида — всё это было её собственным, живым и беспорядочным. Но я не услышала слов, не увидела тайного обряда и не почувствовала чужой активной связи, которая держала бы Валентину Семёновну извне.

Я отпустила её руку и снова посмотрела уже как врач. Отёкшие щиколотки, одышка после трёх ступеней, привычка спать почти сидя, потому что лёжа «не хватает воздуха». Это требовало не мистического толкования, а нормального обследования — и желательно сегодня.

— Валентина Семёновна, на вас я не чувствую порчи, — сказала я. — Но мне очень не нравится ваше дыхание и отёки. Вы давно были у врача?

Она уставилась на меня так, будто я нарочно сменила тему.

— Какого ещё врача? Я тебе про сноху говорю. Ночью душит именно после того, как она ко мне приходит!

— Поэтому и спрашиваю. Когда человеку страшно или он злится, самочувствие может становиться хуже. Но это не объясняет причину. Причину нужно проверить в больнице.

— То есть знахарка соврала? — голос у неё сразу стал жёстче. — И яйцо под порогом выдумала?

— Я не знаю, что она вам показывала. Я знаю только то, что чувствую сейчас: чужой связи на вас нет. А симптомы опасные.

Валентина Семёновна резко поднялась с лавки. Трость упала на пол, и она едва не потеряла равновесие, хватаясь рукой за край стола. Я автоматически шагнула ближе, но она отмахнулась.

— Пустышка! — просипела она. — Я к тебе за спасением пришла, а ты меня по больницам гоняешь! Думаешь, я не знаю, как там лечат? Таблетку дадут и домой!

— Может быть, дадут таблетку. Может быть, оставят. Но сначала вас должны осмотреть и понять, почему вы задыхаетесь. Я не стану изображать снятие порчи только потому, что такой ответ вам приятнее.

Она смотрела на меня с настоящей обидой — не театральной. Ей нужен был враг с именем и понятная причина, а я оставляла её с куда менее удобной необходимостью заниматься собственным здоровьем.

— Зинка, пошли, — бросила она, натягивая платок. — Нечего тут сидеть.

Тяжёлая дверь хлопнула так, что на полке звякнули чашки.

Зинаида Петровна задержалась в сенях, виновато поправляя платок.

— Танечка, ты уж не сердись. Характер у неё такой. Но Матрёна-то всегда хоть травку какую давала, человека без надежды не отпускала.

— И бабушка не стала бы держать человека дома, если ему тяжело дышать, — ответила я. — Позвоните её сыну. Пусть сегодня отвезёт мать на осмотр. Не завтра и не после ещё одной знахарки. Сегодня.

Зинаида Петровна всмотрелась в меня, вздохнула и кивнула.

— Ладно. Игорька сейчас наберу. Он меня послушает, даже если мать ругаться будет.

Она торопливо вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна в тишине комнаты.

Отказ получился неприятным. Валентина Семёновна ушла, уверенная, что я ничего не умею, Зинаида Петровна ушла тревожная, а я не получила красивого подтверждения бабушкиного дара. И всё же именно это оказалось полезнее любой эффектной мистики.

Если я начну видеть чужую волю там, где её нет, дар станет не защитой, а удобным способом объяснять всё подряд. Сегодня он показал границу: сильные эмоции человека можно почувствовать, но они не равны порче. А мои медицинские догадки всё равно обязаны подтверждаться обычным обследованием.

К вечеру небо снова затянуло низкой свинцовой пеленой, и повалил густой, крупный снег, скрывая следы ушедших гостей и глуша все звуки за стенами дома.

Около восьми часов вечера я накинула пальто, взяла фонарик и вышла на крыльцо, чтобы принести с веранды охапку сухих березовых поленьев для ночной топки.

Мороз крепчал, термометр на наличнике показывал минус восемнадцать. Свежий белый слой уже ровно укрыл ступени.

Я сделала шаг к перилам и внезапно замерла на месте, опустив луч фонаря вниз.

Прямо у самого порога, на верхней дубовой доске, где снег только-только начинал припорашивать дерево, темнел небольшой посторонний предмет. Днем, когда я выметала крыльцо после Валентины Семеновны, здесь было абсолютно пусто и чисто.

Я медленно опустилась на корточки, не прикасаясь к находке руками.

Это был плотный, туго скрученный узелок из суровых черных ниток, густо переплетенных с сухими стеблями колючего могильника и клочком спутанной, грязной собачьей шерсти. А прямо из середины узла торчала старая, тронутая ржавчиной швейная игла с отломанным ушком.

Но главное было не во внешнем виде.

Даже не касаясь предмета голой кожей, на расстоянии полуметра, я физически ощутила, как от него исходит тяжелый, колючий, липкий холод. Воздух вокруг порога словно загустел, в висках мгновенно возникло тупое, сдавливающее давление, а во рту появился отчетливый, кислый металлический привкус, похожий на вкус батарейки.

Это не было человеческой соматической болезнью. Не было страхом, обидой или чужой старческой злостью.

Это была настоящая, активная чужая связь, положенная прямо под мою дверь.

Глава 6

Морозный ночной воздух мгновенно остудил разгоряченное лицо, но внутри все сжалось в тугой, ледяной комок.

Я стояла на верхней ступени крыльца, не шевелясь и не отводя взгляда от находки. Луч карманного фонаря выхватывал из темноты неровный круг: белое дерево, тонкий налет свежего мартовского снега и черную, неопрятную путаницу ниток прямо у порога.

Предмет лежал открыто. Никто не пытался засунуть его под доски, спрятать в щель между бревнами или закопать в сугроб у калитки. Его бросили именно сюда, рассчитывая на то, что хозяйка дома перешагнет через порог в темноте, зацепит край подолом пальто или наступит ногой.

Я медленно опустилась на корточки, удерживая дистанцию.

Днем это крыльцо было чистым. Когда уходила Валентина Семеновна, я лично сметала снег березовым веником до самых нижних ступеней. Значит, подклад принесли в сумерках, между шестью и восемью вечера, пока я возилась на кухне с растопкой печи и шумела чугунной заслонкой. Собаки на нашей тихой улице лаяли около семи — лениво, без злобы, как обычно лают на случайного прохожего. Я тогда даже не выглянула в окно, списав шум на запоздалого почтальона или соседа.

От узелка исходил холод, совершенно не похожий на сибирский мороз.

Зимний холод был чистым, сухим, обжигающим легкие и заставляющим кровь бежать быстрее. Этот же холод ощущался как застоявшаяся, тяжелая сырость из закрытого подвала. Он не морозил кожу — он давил изнутри, вызывая глухую, ноющую боль в висках и странное, противоестественное желание немедленно развернуться, запереть дверь на все засовы и забиться в дальний угол комнаты, укрывшись с головой.

Я перевела дыхание и заставила себя успокоиться.

Никакой паники. Врач, испугавшийся первого тяжелого симптома, теряет способность мыслить.

Я внимательно осмотрела структуру подклада в резком свете диода: черные суровые нитки, грубые, шершавые, завязанные сложными узлами-петлями. В них вплетены ломкие серые стебли могильника — горькой, ядовитой травы с кладбищенских пустырей. Клок грязной, свалявшейся собачьей шерсти со следами засохшей глины. И старая толстая игла, глубоко загнанная в сердцевину узла, с отломанным ушком, торчащая острием наружу, прямо в сторону дома.

В памяти всплыли строки из черной тетради Матрёны, которые я читала прошлой ночью: «Порча на дом всегда ищет точку входа. Сама по себе вещь — просто мусор, тряпка да ржавое железо. Но пока в ней держится воля того, кто ее связал, она тянет за собой морок. Не пускай в дом. Не трогай голой рукой, пока нить не перебита. Разрубишь связь — вещь станет пустой. Направишь обратно — сама станешь такой же, как тот, кто зло завязал».

Правило было предельно ясным: нейтрализовать, разорвать связь, но не бить в ответ.

Я поднялась, вернулась в сени и надела плотные рабочие брезентовые рукавицы, которые нашла в ящике для инструментов. Взяла из кладовой широкий металлический совок для золы и старый кованый кухонный нож с тяжелым лезвием, которым бабушка когда-то рубила хрящи.

Снова вышла на крыльцо. Ветер на мгновение стих, словно пространство вокруг дома замерло в напряженном ожидании.

Я опустилась на одно колено прямо в снег.

Чтобы разорвать наведенную связь, нужно было сначала увидеть ее внутреннюю направленность — понять, куда именно она тянется и за что цепляется. Не глазами — тем внутренним чутьем, которое проснулось во мне после больничной койки.

Я сняла рукавицу с правой руки, занесла раскрытую ладонь над подкладом на высоте пяти сантиметров, не касаясь ниток, и сосредоточилась.

Сенсорный удар был резким.

Воздух между моими пальцами и черным узлом мгновенно налился свинцовой тяжестью. Меня качнуло вперед, словно под ногами провалилась ступень. Перед глазами не возникло лиц или конкретных комнат — это был не эмоциональный след живого человека, как у Валентины Семеновны, а жесткая, искусственная конструкция.

Я отчетливо различила два потока: Первый шел от самой иглы — короткий, острый, навязчивый импульс глухого раздражения, бессонницы, мелких домашних ссор и постоянного, беспричинного страха. Он был направлен не на конкретного человека, а на все жилое пространство за порогом. Этот подклад должен был методично выживать меня из бабушкиного дома, превращая каждую ночь в кошмар, лишая сил и заставляя бросить все и бежать обратно в город.

Второй поток был едва заметным, тонким, как волосок, уходящим во тьму за пределы участка — поводок, связывающий носитель с тем, кто его изготовил и вложил намерение.

Во рту мгновенно пересохло, в виски ударила острая, пульсирующая боль, отдающая в глазные яблоки. Сердце заколотилось с перебоями. Мое тело сопротивлялось чужеродному давлению, но я удерживала контакт, нащупывая ту самую точку, где узел держал структуру.

Точка схождения находилась прямо у основания обломанной иглы. Там, где нити стягивали сухую траву.

«Разрубить, не возвращая».

Я перехватила тяжелый нож левой рукой, приставила лезвие точно к месту перекрестья нитей у острия иглы и с силой надавила вниз, упираясь клинком в мерзлую доску ступени.

Металл с сухим хрустом перерезал суровые нити.

В ту же секунду меня словно ударило электрическим разрядом сквозь рукоять ножа.

В ушах тонко, пронзительно зазвенело. Воздух над порогом на долю секунды дрогнул, как марево над раскаленной плитой, и тяжелый, липкий холод с глухим шелестом распался. Словно лопнула туго натянутая струна.

Давление в висках отпустило так резко, что к горлу подкатила волна тяжелой, горькой тошноты. Пальцы правой руки свело судорогой, по спине пробежал ледяной пот. Я уперлась ладонью в деревянный косяк, судорожно глотая морозный воздух ртом.

Но под порогом больше ничего не фонило.

Перед моими глазами лежал обычный, жалкий мусор: разрезанные пополам нитки, осыпавшиеся серые былинки травы, ком шерсти и тусклая ржавая иголка. Мистическая связь была разорвана. Предмет перестал быть проводником чужой воли и стал мертвой материей.

Я глубоко вздохнула, справляясь с головокружением. Цена нейтрализации оказалась ощутимой: в теле разлилась чудовищная слабость, мышцы отяжелели, а перед глазами плавали мелкие темные мушки. Тетрадь Матрёны не врала — вмешательство в активную связь всегда требовало платы собственной энергией. Никаких новых попыток считывания сегодня предпринимать было нельзя: нервная система была истощена до предела.

Натянув брезентовую рукавицу, я аккуратно подцепила совком остатки подклада вместе со снегом и ссыпала их в пустую стеклянную банку из-под консервации, плотно закрутив металлическую крышку.

Уничтожать или сжигать предмет я не стала. Вещественное доказательство должно было остаться целым. Врачебная привычка сохранять образцы для повторной проверки никуда не делась: если это воздействие имело материальную основу и конкретного автора, образец еще мог пригодиться.

Скрипнула калитка.

На тропинке показался высокий силуэт в расстегнутой зимней куртке. В свете уличного фонаря я узнала Дмитрия Волкова. Он нес в руке небольшой чемоданчик с инструментами, шагая уверенно и широко.

Увидев меня на крыльце — бледную, опирающуюся на перила, с ножом и совком в руках — он ускорил шаг и через несколько секунд уже поднялся по ступеням.

— Татьяна Александровна? — его голос прозвучал сдержанно, но взгляд серо-голубых глаз мгновенно зафиксировал мое состояние: дрожащие пальцы, мелкую испарину на лбу, неестественную бледность губ. — Что случилось? Вам плохо?

Он не стал бросаться с неуместными расспросами, не начал суетиться. Дмитрий поставил чемоданчик на лавку у входа и мягко, но уверенно придержал меня за локоть, не давая опуститься на ступени.

— Все в порядке, доктор Волков, — я попыталась выпрямиться, но ноги слушались плохо. — Просто переутомилась. Головокружение.

Дмитрий перевел взгляд с моего лица на банку с темным содержимым, которую я сжимала в левой руке, затем на кованый нож и свежие следы на снегу у порога. На его лице не отразилось ни насмешки, ни удивления. Как врач кризисной службы, он умел видеть факты, не делая поспешных выводов и не читая моралей.

— Тетя Зина сказала, у вас заклинило щеколду на веранде и дует из щелей, — спокойно произнес он, не отпуская моей руки и помогая шагнуть в сени. — Я освободился после смены и зашел поправить. Но, судя по вашему виду, вам сейчас нужен горячий чай, горизонтальное положение и нормальный сон, а не сквозняки на морозе.

— Щеколда подождет, — тихо сказала я, переступая порог теплой комнаты.

— Не подождет, — возразил Дмитрий, закрывая за нами входную дверь и решительно задвигая нижний стальной засов. — Я сделаю за пять минут. Банку поставьте на полку в сенях, если она вам так дорога. И ложитесь.

Он помог мне дойти до лавки у печи, дождался, пока я сяду, и сам прошел на веранду. Через пару минут оттуда донеслись четкие, сухие звуки: щелканье отвертки, мерный стук молотка, скрип подогнанной планки.

Никаких вопросов о том, что лежало в банке. Никаких попыток выяснить, почему дипломированный терапевт среди ночи режет кухонным ножом черные нитки на собственном пороге. Дмитрий действовал предельно практично — закрывал уязвимые места дома, оставляя мне право разбираться со своими тайнами самой.

Когда он вернулся в комнату, вытирая руки ветошью, я уже сидела с чашкой горячего чая, чувствуя, как тепло медленно возвращает чувствительность занемевшим пальцам.

— Замок на веранде держит, щели перекрыл, — сказал он, подхватывая свой чемоданчик. — Тётя Зина звонила сыну Валентины Семёновны. Женщину всё-таки увезли в больницу и оставили под наблюдением. Врачи сказали, что тянуть с осмотром точно не стоило. Так что ваш отказ играть в знахарку оказался полезнее красивого обряда.

Я подняла на него глаза. В его взгляде читалось прямое, скупое профессиональное уважение.

— Я просто сделала то, что должен был сделать любой нормальный врач, — ответила я.

— В нашей профессии далеко не каждый готов пойти на конфликт с чужой глупостью ради чужой безопасности, — негромко заметил Дмитрий. — Доброй ночи, Татьяна Александровна. Отдыхайте. Если завтра потребуется помощь по участку — звоните.

Он кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Дом погрузился в тишину. Голландка мерно гудела, отдавая накопленный жар в бревенчатые стены. Слабость в теле постепенно сменялась тяжелой сонной истомой, но разум оставался кристально ясным.

Я подошла к столу, сняла кардиган и достала из кармана телефон, чтобы поставить его на зарядку.

Экран мигнул синим светом.

На панели уведомлений висело одно новое входящее сообщение с московского номера. Не от Ирины — номер принадлежал Александру, моему бывшему мужу, который молчал все эти долгие месяцы.

Я провела пальцем по экрану, открывая диалог.

Сообщение было отправлено пятнадцать минут назад:

«Таня, мне нужна помощь. Со мной что-то не так. Я больше не могу это контролировать».

Глава 7

Сон после ночного разрыва связи был тяжелым, вязким и не принес отдыха. Мне снилась бесконечная заснеженная трасса, слепящий свет фар встречного грузовика и сухое щелканье ножниц, режущих толстый шнур прямо перед моим лицом.

Я проснулась в девятом часу утра с ноющей головной болью и легкой дрожью в кончиках пальцев. В теле оставалась глухая, тянущая усталость — плата за вмешательство в активную чужую порчу. Но голова была ясной.

Стеклянная банка с обезвреженным подкладом стояла на верхней полке в холодных сенях. Черные нитки, сухие стебли и тупая игла за прозрачным стеклом больше не казались угрозой — обычный мусор, из которого ушла удерживающая его воля. Но факт оставался фактом: против дома начали действовать открыто.

Я растопила печь, умылась ледяной водой из рукомойника и поставила на плитку чайник.

В кармане домашнего шерстяного кардигана лежал телефон. Ночное сообщение от Александра — первое за восемь месяцев молчания — все еще висело на экране короткой, оборванной строкой: «Таня, мне нужна помощь. Со мной что-то не так. Я больше не могу это контролировать».

Я не стала отвечать ночью. Врачебное правило требовало не принимать экстренных решений на фоне физического истощения и эмоционального шторма. Но в десять утра телефон в руке глухо зажужжал входящим вызовом.

На экране высветилось его имя.

Я провела пальцем по зеленой кнопке и поднесла трубку к уху: — Слушаю.

— Таня?.. — голос Александра звучал глухо, сдавленно, с тяжелым прерывистым дыханием, словно он говорил на бегу или после тяжелого подъема по лестнице. — Слава богу. Я думал, ты заблокировала номер.

— Я слушаю тебя, Саша, — повторила я ровно, глядя в окно на заснеженные сосны. — Говори спокойно.

— Мне нужно тебя увидеть. Прямо сейчас. Я в Барнауле.

Внутри у меня ничего не дрогнуло. Ни злости, ни боли предательства — включился тот самый холодный клинический контроль, который помогал мне в приемном покое во время тяжелых ночных дежурств.

— Ты прилетел сюда? Зачем?

— Я не могу в Москве, Таня… — в его голосе прорвалась паническая, лихорадочная нота. — В квартире нечем дышать. Я схожу с ума. Меня ломает, понимаешь? Голова раскалывается, сердце выпрыгивает, мысли путаются… Я взял билет на первый рейс, как только узнал, что ты уехала. Мне нужно поговорить. Только с тобой.

— Ирина знает, что ты здесь?

На том конце повисла короткая, тяжелая пауза. Было слышно, как он судорожно сглатывает слюну.

— Нет. Она думает, я на симпозиуме в Питере. Таня, пожалуйста. Назови адрес. Я на вокзале, возьму такси.

Я назвала улицу и номер дома, отключила вызов и положила телефон на круглый стол.

Значит, он сорвался сюда тайно. Мужчина, который два месяца назад добился развода, выставил мои вещи на склад и женился на моей лучшей подруге, теперь мчался через три тысячи километров за «помощью».

Самым простым и понятным движением было бы захлопнуть дверь, запереть ворота и отправить его обратно в Москву — разбираться со своей новой женой и своей новой жизнью. Но мне нужны были факты. Состояние Александра было прямым ключом к тому, что именно делала Ирина, как работало ее воздействие и где проходила граница между его собственной подлостью и наведенной чужой привязкой.

Такси затормозило у нашей калитки через сорок минут.

Я накинула шаль и вышла на крыльцо. Морозный воздух обжигал лицо, снег под ногами сухо поскрипывал.

Из машины вышел мужчина в дорогом темном пальто и замшевых ботинках, совершенно не приспособленных для сибирских сугробов. Он захлопнул дверцу и замер у штакетника, не решаясь толкнуть деревянную калитку.

Я смотрела на него сверху вниз.

Александр изменился так сильно, что на улице я могла бы пройти мимо и не узнать его в первый момент. Всегда подтянутый, педантичный, с безупречной осанкой университетского преподавателя, сейчас он казался ссутулившимся и постаревшим лет на десять. Лицо было серым, осунувшимся, под глазами залегли темные, почти черные тени. Воротник рубашки расстегнут, галстук сбит набок, а пальцы правой руки непрерывно, мелко подрагивали, теребя пуговицу пальто.

— Проходи, — сказала я, не делая шага навстречу. — Закрывай калитку.

Он вздрогнул от звука моего голоса, поспешно шагнул во двор, проваливаясь по щиколотку в расчищенную дорожку, и поднялся по ступеням.