Приворот и Порча

Пять лет назад ее не стало. Дом остался мне, но я появлялась здесь всего раз — оформить наследство у нотариуса.

Скрипнула калитка соседнего дома. На заснеженную дорожку вышла женщина в плотном пуховом платке поверх зимней куртки и в теплых валенках с галошами.

Зинаида Петровна. Соседка и давняя подруга бабушки, хранительница ключей от нашего дома.

Она замерла у штакетника, щурясь на меня из-под нависших седых бровей, а потом всплеснула руками в толстых шерстяных варежках:

— Танечка?.. Господи помилуй, неужто ты?

Она заторопилась ко мне, взбивая валенками рассыпчатый утренний снег. Лицо у Зинаиды Петровны было круглое, румяное от мороза, с сетью мелких добрых морщинок вокруг глаз.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — я шагнула ей навстречу, позволяя стиснуть себя в крепких, пахнущих сдобным тестом и печным жаром объятиях.

— Живая… Слава тебе господи, на ногах! — запричитала соседка, оглядывая меня с головы до ног и ощупывая рукава моего пальто. — Нам ведь в декабре звонили, сказали — наша Танюша после той аварии всё ещё в тяжёлом состоянии, надежды мало… Я свечки ставила, Матрёну поминала, просила, чтоб вымолила тебя оттуда. А ты вон она, приехала! Бледненькая только, прозрачная вся… Пойдем в дом, пойдем скорее, я вчера печь протапливала, как чуяла!

Она достала из кармана тяжелую связку ключей на медном кольце.

Мы поднялись по высокому деревянному крыльцу. Замок в массивной дубовой двери щелкнул легко, без сопротивления — петли были аккуратно смазаны.

Внутри пахло остывающим березовым деревом, сухими травами и старыми книгами. В сенях стоял морозный воздух, но в жилой половине дома держалось приятное, сухое тепло от протопленной голландки. Бревенчатые стены, беленые наличники, круглый деревянный стол под вышитой льняной скатертью, старый комод с зеркалом в углу — все осталось точно таким, каким было при жизни бабушки.

— Раздевайся, проходи, — суетилась Зинаида Петровна, стягивая платок. — Чайник сейчас поставлю. Я пирогов с брусникой напекла с утра, знала, что гости будут, только не думала, что ты… Дима сейчас подойти должен, племянник мой. Помнишь Димку Волкова? Он теперь врачом работает, в кризисной службе при областной больнице. Я его попросила дров наколоть да воду из колодца наносить, чтоб к твоему приезду все готово было.

— Помню смутно, — ответила я, снимая пальто и вешая его на кованый крючок у входа. — Он старше меня на пару лет?

— На три года старше, — кивнула соседка, гремя чайником у рукомойника. — Серьезный стал, молчаливый. Жена у него два года назад погибла, Мариночка… Дочка осталась, Алёнка, шесть лет девчонке. Вот он и тянет службу да ребенка. Помогает мне по хозяйству, золотой мужик.

Я прошла в комнату и подошла к широкому подоконнику, на котором стоял глиняный горшок с сухими стеблями герани.

Здесь не было московской спешки, не было чужих замков и предательства. Но внутри нарастало напряжение. Я приехала сюда не отдыхать и не прятаться от руин собственной жизни.

— Зинаида Петровна, — позвала я, поворачиваясь к женщине. — Бабушка перед смертью ничего для меня не оставляла?

Соседка замерла с полотенцем в руках. Её лицо вмиг стало серьезным, домашняя суетливость сошла, уступив место собранности человека, выполняющего давний наказ.

— Оставляла, Таня, — тихо сказала она. — За месяц до того, как слечь, позвала меня к себе. Положила на стол конверт, запечатанный сургучом, и сказала строго-настрого: «Зина, если со мной что случится — конверт спрячь. Тане сразу не отдавай. Ей он ни к чему, пока она в своей больнице спокойно живет. Но если придет день, когда у нее большая беда случится, на волосок от смерти побудет и сама в этот дом вернется — отдашь лично в руки. И никому больше».

У меня по спине пробежал отчетливый озноб.

«Пока на волосок от смерти не побудет…»

Фраза прозвучала пугающе точно, но я заставила себя не превращать её в пророчество. Бабушка не назвала ни дату, ни аварию, ни больницу. Она оставила условие на случай большой беды и моего возвращения — возможно, потому что знала о наследии больше, чем когда-либо рассказывала мне.

Скрипнула входная дверь в сенях, послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел мужчина.

В охапке он держал березовые поленья, от которых пахло свежим морозным спилом и корой. Высокий, широкоплечий, в расстегнутой зимней куртке и плотном темно-сером свитере с высоким горлом. Темные волосы чуть тронуты ранней сединой на висках, лицо с резкими, четкими чертами и внимательные, цепкие серо-голубые глаза.

Он аккуратно сгрузил дрова в плетеный короб у печи, отряхнул рукавицы и выпрямился, глядя прямо на меня.

Ни тени снисходительного сочувствия, с которым здоровые люди обычно смотрят на выживших в тяжелых катастрофах. Профессиональный, оценивающий взгляд врача, привыкшего работать с людьми в состоянии острого кризиса.

— Дмитрий, — коротко представился он, снимая кожаные перчатки и протягивая мне руку. Голос был негромким, глубоким и спокойным.

— Татьяна, — я ответила на рукопожатие.

Его ладонь была твердой, прохладной с улицы и сухой. Никакого мистического удара, никакой вспышки чужих воспоминаний не произошло. Обычный человеческий контакт, оставивший лишь ощущение внутренней собранности и усталости взрослого мужчины, несущего свой груз без лишних жалоб.

— Тетя Зина сказала, вы приехали утренним рейсом, — проговорил Дмитрий, оглядывая комнату. — Воду я занес, печь держит. Если нужно починить проводку или посмотреть задвижки на веранде — скажите, я сделаю до дежурства.

— Спасибо, пока ничего не нужно, — ответила я. — С хозяйством я разберусь.

Зинаида Петровна тем временем вышла в соседнюю комнату и через минуту вернулась, держа в руках плотный продолговатый конверт из желтоватой крафтовой бумаги. На клапане темнел круглый оттиск сургучной печати без рисунка. Поперек конверта твердым, размашистым почерком бабушки было выведено: «Татьяне».

Дмитрий заметил конверт, бросил быстрый взгляд на тетку, но ничего не сказал и не стал расспрашивать. Только отошел к окну, давая нам пространство.

— Вот, держи, — Зинаида Петровна протянула мне бумагу. Пальцы ее слегка подрагивали. — Мой долг перед Матрёной исполнен.

Я взяла конверт. Бумага была прохладной, плотной, пахнущей высушенным чабрецом.

Сломав сургуч, я достала сложенный вдвое лист плотной тетрадной бумаги. Чернила местами выцвели, но строки читались совершенно отчетливо:

«Таня, внучка.

Если ты держишь в руках это письмо, значит, беда уже пришла и ты перешагнула край. Наш семейный дар по женской линии никогда не просыпается в покое. Ему нужна трещина между жизнью и смертью, чтобы выйти наружу. Твоя мать не захотела его нести и ушла рано. Я надеялась, что тебя эта чаша минует, но кровь не обманешь.

Если после большой беды ты начала видеть и чувствовать то, чего не видят другие — чужую боль, скрытую тягу, следы чужих рук и намерений на вещах и людях — не пугайся и не думай, что сошла с ума. Это не болезнь головы. Это способность видеть связи, которыми люди привязывают или разрушают друг друга.

В моем сундуке под лавкой в дальней спальне лежит черная тетрадь в кожаном переплете. Открой ее. Там записано то, что я успела понять и сохранить. Береги ее и никому в руки не отдавай, кто бы ни просил и какими бы словами ни заманивал. Сила эта нейтральна: ею можно отвести беду и разорвать дурную связь, а можно подчинить чужую волю. Выбор всегда за тем, кто держит нить.

Матрёна».

Строки застыли перед глазами.

«Способность видеть связи… Это не болезнь головы».

Мой рациональный медицинский скептицизм, с которым я прожила тридцать пять лет, окончательно дал трещину. Бабушка не предсказала ни аварию, ни кому. Она оставила письмо на случай большой беды и описала то самое новое восприятие, которое я уже дважды испытала наяву. Совпадение было слишком точным,чтобы просто отмахнуться от него.

— Таня? Что там? — не выдержала Зинаида Петровна.

— Наказ бабушки, — ответила я, сворачивая письмо и пряча его в карман кардигана.

Дмитрий повернулся от окна, внимательно наблюдая за моим лицом. Как специалист кризисного профиля, он наверняка привык видеть людей, цепляющихся за мистику и семейные поверья в моменты тяжелых жизненных катастроф.

— Татьяна Александровна, — негромко произнес он, делая шаг к столу. — Вы перенесли тяжелейшую травму и личное потрясение. Психика после запредельного стресса и комы часто выстраивает защитные механизмы — обостряет интуицию, ищет скрытые смыслы, выдает яркие сенсорные проекции. Это физиология адаптации. Не перегружайте себя старыми тайнами прямо сейчас.

Я посмотрела на него прямо. В его словах не было насмешки — только спокойная врачебная забота и твердый материализм человека, привыкшего иметь дело с биохимией мозга.

— Спасибо за совет, доктор Волков, — ответила я ровно. — Но я сама врач и прекрасно знаю клиническую картину посттравматического синдрома. То, что написано в этом письме, лежит за пределами физиологии.

Дмитрий чуть приподнял бровь, но спорить не стал.

— Как знаете. Мое дело — предупредить. Если понадобится практическая помощь по дому или связь с местными службами — мой номер у тети Зины.

Он кивнул мне, попрощался с соседкой и вышел, плотно прикрыв за собой входную дверь.

Как только шаги Дмитрия затихли на крыльце, я повернулась к Зинаиде Петровне:

— Где сундук, о котором говорила бабушка?

— В дальней спальне, у окна, — соседка торопливо указала рукой на деревянную перегородку. — Я там пыль протирала, но замка не касалась. Матрёна велела не трогать.

Я прошла в дальнюю комнату. Здесь стояла узкая кровать с железными шариками на спинках, накрытая лоскутным одеялом, а в углу, под окном, выходящим в заснеженный сад, темнел массивный дубовый сундук с коваными железными уголками.

Навесной замок был открыт — ключ торчал в замочной скважине.

Я опустилась на колени на домотканый половик, повернула ключ и с глухим скрипом подняла тяжелую крышку. В нос ударил концентрированный запах сушеной мяты, лаванды и старой кожи.

Внутри лежали аккуратно сложенные отрезы льняного полотна, несколько деревянных шкатулок, пучки высушенных корней, перевязанные бечевкой, а на самом верху — толстая тетрадь в переплете из темно-коричневой потертой кожи без каких-либо надписей на обложке.

Я взяла ее в руки.

Кожа была плотной, шероховатой, со скругленными уголками. Между страницами ближе к середине виднелась закладка — простая суконная тесьма бордового цвета.

Я поднялась, села на край кровати и раскрыла тетрадь на заложенном месте.

Страница была исписана ровным, мелким почерком бабушки Матрёны. Вверху стояла дата семилетней давности — за два месяца до того, как я впервые познакомилась в Москве со своей новой коллегой в терапевтическом отделении.

А прямо под датой первой строкой было выведено имя, от которого у меня перехватило дыхание:

«Ирина Черных. Приходила из города…»

Глава 4

Солнечный луч пробивался сквозь морозный узор на стекле, расчерчивая бревенчатую стену спальни ровными золотистыми полосами. В комнате стояла гулкая, хрустящая утренняя тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающей печи да глухим шумом ветра в кронах вековых сосен за забором.

Я сидела на краю узкой кровати, не шевелясь.

Черная кожаная тетрадь лежала на моих коленях, открытая на заложенной бордовой тесьмой странице. Взгляд снова и снова возвращался к первой строчке, выведенной мелким, чуть суховатым бабушкиным почерком:

«Ирина Черных. Приходила из города…»

Рядом стояла дата: двадцать второе сентября, семь лет назад.

Семь лет.

Внутри меня словно провернулась тяжелая шестерня, срывая защитные зубья памяти. Я отчетливо вспомнила тот сентябрь. Я тогда только перешла на работу в отделение общей терапии крупной московской клинической больницы, разрывалась между ночными сменами, тяжелыми диагностическими случаями и попытками наладить семейный быт в новой квартире Александра. А в конце ноября — спустя два месяца после этой записи — в ординаторскую вошла новая врач-методист. Подтянутая, элегантная, с безупречной улыбкой, в кашемировом пальто цвета горького шоколада и с папкой нормативных документов в руках.

«Здравствуйте, коллеги. Я Ирина Черных. Буду курировать клинические протоколы и стандарты качества».

Она сама подошла ко мне во время первого же обеденного перерыва, принесла кофе, пошутила по поводу вечно зависающей больничной базы данных и легко, между делом, упомянула, что тоже родилась в Алтайском крае, но давно перебралась в столицу. Нас связали общие воспоминания о сибирских зимах, бесконечные разговоры о дифференциальной диагностике сложных патологий и то неуловимое чувство родства, которое так быстро возникает между земляками в огромном мегаполисе.

Семь лет дружбы. Семь лет, которые я считала своей крепостью.

Я думала, что наша встреча в Москве была случайным совпадением. Обычным перекрестком двух медицинских судеб.

Но бумага под моими пальцами доказывала обратное: за два месяца до того, как Ирина подошла ко мне в ординаторской, она уже стояла на этом самом пороге в Барнауле.

Я опустила глаза ниже, вчитываясь в мелкие, плотно сжатые строки. Бабушка Матрёна никогда не вела дневников ради праздных воспоминаний. Каждая запись в этой тетради напоминала строгий клинический протокол — фиксация симптомов, сбор анамнеза, оценка рисков и принятое решение.

«Приходила из города, молодая, глаза быстрые, цепкие, под кожей чует след хорошо. Руки поставлены, навык есть, но чужой, дурной руки работа. Пришла не учиться с первых шагов — пришла выведывать, как делать привязку намертво, чтоб чужая воля не соскользнула и через кровь держала. Расспрашивала про наши родовые узлы, про то, как отличать след от живой нити, и долго выспрашивала, кому дом останется и есть ли у меня наследница по женской линии. Откуда про Таню узнала — не сказала, но интерес к ней вела прямой, будто место чужое примеряла».

Строчки задрожали перед глазами.

«Руки поставлены, навык есть…»

Значит, Ирина не была случайной женщиной, нашедшей в интернете рецепт любовного зелья. Она пришла к Матрёне уже умеющей воздействовать, уже знакомой с механикой чужой боли и связей. Ей не нужны были азы. Ей нужны были глубокие родовые знания о том, как закрепить принуждение так, чтобы его невозможно было разорвать. И главное — она уже тогда знала обо мне. О внучке ведуньи, которая однажды могла унаследовать бабушкин дар.

Я перевернула страницу.

«В знании отказала. Тот, кто берет чужую волю в петлю ради корысти или страха, сам рано или поздно в этой петле задохнется. Объяснила ей закон: магия связей нейтральна, как железо в кузнице. Им можно плуг сковать, а можно нож в спину вогнать. Если связываешь людей против их естества — платишь своей же плотью и покоем. Ушла злая, взгляд спрятала, но в доме след тяжелый оставила, липкий, как деготь. Тетради искала глазами по углам. Беречь надо записи. Таню предупредить не могу — не поверит, пока сама через край не перешагнет. Но если беда случится, здесь ответ найдет».

Тетрадь захлопнулась с глухим стуком.

Я поднялась с кровати и подошла к окну, прижавшись лбом к холодному дереву рамы.

В голове немедленно начала складываться версия — слишком удобная, слишком цельная, чтобы принимать её за доказанный факт.

Первое в ней было твёрдым: Ирина пришла к Матрёне уже с навыком и искала знания о принуждении. Второе тоже подтверждалось записью: она заранее знала обо мне и интересовалась наследницей. А вот всё, что происходило после отказа, пока оставалось моей реконструкцией.

Она могла найти меня в Москве намеренно. Могла годами держаться рядом ради доступа к дому и записям. Могла при этом действительно считать меня подругой — люди прекрасно совмещают привязанность с корыстью, если им это удобно. Я не знала, где в семи годах близости заканчивалось настоящее и начинался расчёт.

Александр уже был частью моей жизни, когда появилась Ирина. Через несколько месяцев она стояла на нашей свадьбе, держала бокал шампанского и желала нам долгих лет. Теперь этот старый эпизод выглядел иначе, но одно новое знание ещё не превращало каждую её улыбку в заранее спланированную операцию.

Тем более я не имела права привязывать к этой версии аварию. Я знала только, что в мае моя машина оказалась в кювете, а через месяцы Ирина заняла моё место рядом с Александром. Было ли между этими событиями нечто большее, предстояло доказывать отдельно — без дара, без красивой схемы и без желания получить виновную раньше фактов.

Но одна мысль уже не отпускала: если Ирина семь лет назад искала именно родовые записи и сведения о наследнице, то моё возвращение в дом могло быть для неё гораздо опаснее, чем сам развод. И если она действительно следила за тем, проявится ли во мне дар, теперь у неё появилась причина торопиться.

Скрипнула входная дверь в сенях.

Я быстро убрала тетрадь обратно в сундук, защелкнула замок, повернула ключ и спрятала его в карман брюк. Выйдя в главную комнату, я увидела Зинаиду Петровну.

Соседка несла в руках эмалированную миску, накрытую расшитым полотенцем, от которой поднимался густой пар с ароматом жареного лука и свежей картошки.

— Не спишь, Танюша? — ласково спросила она, ставя миску на круглый стол. — Вот, вареников с картошкой настряпала. Поешь горяченького, а то на тебе лица нет с самого утра. Бледная, как полотно.

— Спасибо, Зинаида Петровна, — я заставила себя улыбнуться и села к столу. — Скажите… Вы помните, как семь лет назад сюда приезжала девушка из города? Высокая, темноволосая, одета дорого, городская вся из себя. Ириной звали.

Зинаида Петровна замерла с вилкой в руке. Морщинки вокруг ее глаз собрались в тугой, напряженный узел.

— Как не помнить… — медленно произнесла она, опускаясь на деревянную лавку напротив. — Осень тогда стояла сухая, лист только-только облетать начал. Приехала на черной машине, остановилась у перекрестка, долго у забора стояла, дом разглядывала. Потом зашла. Матрёна ее на кухню пустила, но дверь закрыла наглухо. Они часа два говорили. Слышно не было, но Матрёна голос повысила под конец — а она ведь отродясь ни на кого не кричала.

— О чем они спорили, не знаете?

— Слов не разобрала, — покачала головой соседка. — Только помню, как девка эта выскочила на крыльцо. Лицо белое, губы поджаты, а в глазах такая злая стынь стояла, что у меня мороз по спине пробежал. Она на меня глянула, сквозь зубы сплюнула и бросила: «Старая дура. Думает, если дом заколотит, знание в гробу сгниет. Все равно моим будет». Села в машину и упылила. А Матрёна потом три дня в доме полы солью мыла да полынью окуривала. Сказала мне тогда: «Тяжелый человек, Зина. Чужой корень в ней сидит, порченый. Не за добром пришла и не с добром уйдет».

Слова соседки легли на записи в тетради с абсолютной, пугающей точностью.

В кармане моего кардигана коротко завибрировал телефон.

Я достала аппарат. На экране высветилось уведомление о новом сообщении в мессенджере. Тот самый незнакомый номер, с которого вчера пришло требование уехать из Москвы.

Ирина.

Я открыла диалог.

«Таня, я знаю, что ты в Барнауле. Саша очень переживает, что ты уехала в таком состоянии, без наблюдения врачей и в глушь. Если тебе нужны деньги на первое время или помощь с обустройством — мы готовы перевести разумную сумму на твой счет. Но у меня к тебе личная просьба: в вещах твоей бабушки должны были остаться старые рукописные травники и ботанические справочники по сибирским сборам. Мы в институте сейчас готовим научную публикацию по фитотерапии, они очень помогли бы для исторической справки. Отдай их Сашиному курьеру, он может подъехать завтра в любое удобное время. Не держись за старую макулатуру, начни жизнь с чистого листа».

Я смотрела на светящийся экран, чувствуя, как внутри закипает ледяное, кристально чистое спокойствие.

Какая забота. Какая трогательная научная целесообразность.

«Ботанические справочники по фитотерапии».

Она не звонила, не требовала, не угрожала открыто. Она действовала привычным, отточенным методом: мягкое давление, маскировка под благое дело, готовность откупиться деньгами и непреодолимое желание забрать то, за чем она охотилась больше шести лет — рабочую тетрадь Матрёны.

Тетрадь была ей нужна настолько, что спустя семь лет она снова просила отдать «старую макулатуру» почти сразу после моего приезда. Этого факта мне хватало. Чего именно она опасалась и сколько прошлых событий связано с этими записями, ещё предстояло выяснить.

Я заблокировала экран и убрала телефон обратно в карман.

— Нехорошие вести? — тихо спросила Зинаида Петровна, внимательно следившая за моим лицом.

— Обычные, — ответила я, беря вилку. — Просят отдать то, что им не принадлежит.

— Не отдавай, — твердо сказала соседка. — Матрёна зря ничего не наказывала. В этом доме каждый угол за тебя держится, пока ты сама себя не предашь.

Я молча кивнула.

Один вопрос был закрыт: наше знакомство в Москве не было случайностью. Ирина знала о Матрёне и обо мне раньше, чем подошла ко мне в ординаторской. Но сколько в последующих годах было расчёта, а сколько настоящей близости, я пока доказать не могла — и именно это делало предательство ещё грязнее.

Но на смену этому вопросу вставал другой, куда более опасный: кто был тем первым наставником, который обучил Ирину основам привязок и передал ей философию контроля над чужой волей? И насколько далеко она готова зайти теперь, когда поняла, что тетрадь осталась у законной наследницы?

Глава 5

Март в Барнауле начинался не с капели, а с колючих, сухих метелей, которые за одну ночь напрочь стирали тропинки и наметали плотные сугробы до середины дощатого забора.

Каждое утро начиналось с широкой фанерной лопаты. Я выходила на крыльцо в старой отцовской телогрейке, пахнущей овчиной и сухим табаком, натягивала рукавицы и метр за метром пробивала проход к калитке. Физический труд возвращал телу нормальный тонус быстрее любых реабилитационных процедур: руки окрепли, дыхание выровнялось, а тяжесть в мышцах к концу первой недели сменилась привычной рабочей собранностью. Морозный воздух обжигал легкие, выбивая из головы остатки московского оцепенения и ту липкую, бессильную злость, которая накрывала меня в первые дни после возвращения.

В доме бабушки Матрёны я постепенно привыкала к особому, размеренному укладу. Бревенчатые стены надежно держали тепло натопленной голландки, в комнатах пахло сухим березовым спилом, старыми книгами и горьковатой полынью.

Черная кожаная тетрадь лежала в сундуке под замком. Я доставала ее только по вечерам, когда за окнами стихал ветер и в темных стеклах отражалось лишь пламя керосиновой лампы. Я перечитывала короткие, емкие записи Матрёны, вглядываясь в пожелтевшие страницы.

Бабушка писала о связях просто, строго и трезво. Без туманного мистического пафоса, без заклинаний ради красивого слова — почти как опытный клиницист в истории болезни. В ее мире существовал четкий порядок: есть естественный эмоциональный след, оставленный человеком от сильной боли, страха или любви, а есть искусственная, наведенная привязка, ломающая чужую волю ради корысти. И перепутать их было проще простого, если поддаться чужой панике или собственной гордыне.

Мой врачебный опыт требовал жесткого рабочего правила: сначала исключить обычную болезнь тела или помрачение ума, и только если для симптомов нет земного объяснения — искать скрытое воздействие. Человек слаб, он охотно готов списать собственную лень, застарелую язву, дурной характер или семейную ссору на колдовство соседки, лишь бы не брать ответственность за свою жизнь. Пойти на поводу у такого страха значило стать обычной шарлатанкой.

Первый случай для проверки моего нового восприятия пришел в четверг, когда метель наконец улеглась, уступив место звонкому, кристально-прозрачному сибирскому морозу.

Около полудня заскрипела калитка. В окно я увидела Зинаиду Петровну, которая осторожно вела под руку незнакомую грузную женщину в дорогой дубленке с песцовым воротником и плотном пуховом платке, надвинутом до самых глаз. Гостья шла с видимым трудом, тяжело опираясь на деревянную трость с резиновым наконечником, поминутно останавливалась, хваталась за сердце свободной рукой в замшевой перчатке и оглядывалась по сторонам так затравленно, будто из каждого сугроба за ней следили враги.

Я накинула шаль на плечи, вышла в холодные сени и распахнула тяжелую входную дверь.

— Танечка, дочка, прими, Христа ради, — зашептала Зинаида Петровна, помогая спутнице преодолеть три высокие ступени крыльца. — Это Валентина Семеновна, моя троюродная сестра по покойному мужу, из города приехала. Совсем извелась баба, тает прямо на глазах, по ночам криком кричит. К Матрёне покойной всегда бегала, когда прижимало, а теперь вот про тебя от меня услыхала… Говорит, только на тебя вся надежда осталась.