Осколки прошлого. Пять лет спустя

Я сел в машину, коротко кивнул водителю и первым делом потянулся за ноутбуком. Рабочий день, судя по ежедневнику, обещал быть не просто насыщенным — зверски длинным. Встреча с заказчиком, совещание, созвон с новым клиентом, выезд на объект, а под занавес — ещё и рандеву с дизайнерами, у которых, как всегда, миллион правок и ноль конкретики. День обещал тянуться бесконечно, как жеваная резинка, но, с другой стороны, это даже к лучшему. Некогда будет думать о всяком.

В дороге я немного поработал: добил вчерашние договоры, прошёлся по свежим правкам, изучил повестку совещания, чтобы хотя бы понимать, из-за чего весь сыр-бор. Мысли понемногу возвращались в рабочее русло — спасительный, привычный поток цифр, пунктов и подписей.

Когда машина зарулила на подземный паркинг офисного центра, я захлопнул ноутбук, сунул его в портфель и вышел. Шаги по бетону отражались гулко, как выстрелы. Голова всё ещё туго соображала после вчерашнего, но хотя бы не кружилась.

В кабинете меня уже ждала дымящаяся чашка кофе. Ирина Анатольевна, как всегда, знала всё наперёд. Я сделал глоток — терпко, обжигающе, — и только собрался сесть, как раздался стук.

— Глеб Валентинович, к вам посетитель, — сообщила секретарь.

— Кто? — бросил я, не поднимая глаз от документов.

— Ваш отец.

Я застыл. Чашка в руке медленно опустилась на стол. Да твою ж мать... Ну конечно. День начался так «хорошо», что без визита отца просто не мог обойтись. Сейчас опять начнёт: «Глеб, мне нужны наследники», «Глеб, сколько можно тянуть», «Глеб, твоя жена — хорошая партия, не будь дураком». Будто у него в голове не сын, а племенной жеребец. Интересно, он вообще понимает, с кем меня связал? Понимает, что я не притронусь к Яне пальцем? Что скорее отрежу себе руку, чем позволю ей родить от меня ребёнка?

Я сжал челюсть до хруста.

Детей я хотел. Да. Когда-то. Только от одной-единственной девочки. От той самой, которая смотрела на меня своими голубыми, как ясное небо, глазами и клялась в любви. От той, что оказалась лживой, двуличной, предательской до мозга костей. От той, чьё имя до сих пор нельзя произносить вслух, потому что это всё равно что трогать незаживающую рану.

Она вернулась. Эта мысль врезалась в сознание, как пуля в бронежилет: не убила, но заставила пошатнуться.

Я выдохнул, одёрнул рукав пиджака и придал лицу максимально холодное, непробиваемое выражение.

— Пусть войдёт, — произнёс я таким тоном, будто приглашал в кабинет не отца, а очередного просителя с неудобным делом. — Послушаем, с чем на этот раз пожаловал.