Осколки прошлого. Пять лет спустя

Ничего себе.

Это не просто Денис. Это целый десант. Машина уже пустая, а рядом с братом стоят Руслан, Мишка, Мирон — все, кого я не видела целую вечность. Только Тёмки нет, но я знаю: он сейчас не в городе, приедет послезавтра. И правильно приедет — повод грандиозный: юбилей нашего отца. Ради такого стоило собраться всей оравой.

На секунду я застываю, впитывая эту картину: они стоят во дворе моего детства — выросшие, возмужавшие, родные до мурашек. А потом ноги сами несут меня вниз по ступенькам, и я с разбегу влетаю в объятия брата. Крепкие, жаркие, сгребающие в охапку так, что рёбра трещат.

— Кирюха, — выдыхает Денис куда-то мне в макушку, и я чувствую, как его голос вибрирует в груди. — Дома.

И я окончательно, бесповоротно понимаю: да. Дома. По-настоящему.

Я мягко отстраняюсь от брата, а он не отпускает — берёт моё лицо в свои широкие ладони, большими пальцами невесомо, почти нежно стирает мокрые дорожки с моих щёк. Молча. Без лишних слов. Так, как делал в детстве, когда я приходила к нему с разбитыми коленками.

За его спиной — тишина. Парни застыли. Я ловлю их взгляды — странные, нечитаемые, какой-то коктейль из шока, узнавания и ещё чего-то, чего я пока разобрать не успеваю. И тут Руслан не выдерживает:

— Так вот что за сюрприз! — вырывается у него так громко и искренне, что я вздрагиваю от неожиданности.

Мирон тут же подхватывает, пихая Дэна в плечо:

— Ну ты, блин, конспиратор! Мог бы хоть намекнуть, что сеструха возвращается!

А потом вперёд выступает Мишка. Смотрит на меня так пристально, чуть склонив голову, и на его лице — искреннее, почти мальчишеское восхищение. Он разглядывает меня, словно видит впервые, и наконец выдыхает:

— Кира... охренеть, какая ты стала!

Я приподнимаю бровь, пряча улыбку, и решаю его немножко подразнить. В конце концов, имею право — столько лет не виделись.

— Какая, Мишань? — спрашиваю лукаво, чуть склонив голову к плечу.

Он на секунду теряется, краснеет даже, кажется, но тут же расплывается в улыбке и честно, без прикрас выдаёт:

— Да я бы не узнал тебя, пройди ты мимо. Совсем другая стала. Повзрослела. Похорошела — сил нет.

— О, Мишка комплименты раздаёт, пиши-пропало, — фыркает Руслан, и все взрываются хохотом.

А я стою посреди этого гвалта, посреди их голосов, подначек и тёплых взглядов, и чувствую, как внутри разливается что-то щемяще-счастливое. Мои мальчики. Мои верные рыцари. Все приехали. Все собрались. Как раньше. Почти как раньше — только теперь я другая. И жизнь другая. И всё только начинается.

И тут тишину двора прорезает звонкий, как колокольчик, детский голос:

— Динь-Динь приехал!

Я оборачиваюсь — и сердце пропускает удар от умиления. Мой Матвейка несётся через весь двор, размахивая руками, как маленький самолётик. Ножки в кроссовках мелькают так быстро, что кажется — сейчас взлетит. Глаза горят, светлые вихры разлетелись в разные стороны, а на лице — такая чистая, незамутнённая радость, что у меня ком в горле встаёт.

Денис смотрит на него — и расцветает. Улыбка до ушей, все тридцать два зуба наружу. Он приседает, расставляет руки, и в следующую секунду Матвейка с радостным визгом влетает в его объятия. Брат подхватывает мелкого и — р-р-раз! — подбрасывает высоко в воздух. Мой сын взмывает над землёй, раскинув руки в стороны, и заливается таким счастливым хохотом, что даже птицы с рябины срываются.

— Как ты вырос, Матвейка! — говорит Денис, прижимая его к груди и с притворной строгостью заглядывая в лицо.

Матвей, всё ещё тяжело дыша после пробежки, вдруг становится очень серьёзным. Сводит бровки, расправляет плечи — вылитый деловой человечек — и выдаёт с той неповторимой важностью, на какую способны только четырёхлетние мужчины:

— Динь-Динь, я уже взлослый!

«Р» всё ещё даётся ему с трудом, но сегодня — вот прямо сейчас — она почти прозвучала. Почти чистая, почти взрослая, почти как надо. Я переглядываюсь с Денисом, и мы оба прыскаем от смеха — тихо, украдкой, чтобы не обидеть этого серьёзного господина.

— Взрослый, конечно, — соглашается брат, легонько щёлкая его по носу. — Только «взрослый» пишется через «эр». Скажи: р-р-р-рослый.

— Л-л-лослый! — старательно выговаривает Матвей и сам морщится от результата.

Парни за нашей спиной грохают смехом — тепло, беззлобно. А я смотрю на эту картину и чувствую, как внутри разливается что-то огромное, светлое, почти забытое. Семья. Мой сын смеётся в руках моего брата. Мои друзья — вот они, рядом. Дом — настоящий, живой, тёплый — обнимает нас со всех сторон.

Мы всей гурьбой заваливаемся в дом — шумно, весело, с хохотом и толкотнёй в дверях, как в старые добрые времена. В воздухе витает одуряющий аромат: Катя с Сашкой уже почти накрыли на стол, и судя по запахам, ужин обещает быть грандиозным. Денис с парнями не подкачали — притащили огромный, килограммов на десять, полосатый арбуз, который тут же занял почётное место в центре стола. А к нему — гору всяких вкусностей для детей: мармелад, фрукты, сок, печенье с предсказаниями. Малыши уже крутятся вокруг, как пчёлы над ульем.

Я оглядываю эту картину и невольно усмехаюсь: наш дом плавно, но уверенно превращается в филиал детского сада. Моя младшая сестрёнка Оленька — Катя назвала дочь в честь мамы, и у меня каждый раз сердце сжимается от этого тихого, светлого жеста — носится между взрослыми с бантом на макушке. Ромка, сын Саши и Кирилла, что-то деловито объясняет Матвейке, размахивая игрушечным самолётиком. А их крошечная Викуля, которой только-только исполнилось два, сидит на руках у Кирилла и сосредоточенно ковыряет пальчиком его нос. Четыре ребёнка. Четыре маленькие вселенные под одной крышей.

Я перевожу взгляд на Дениса. Мой брат сидит рядом, довольный, расслабленный, и с умилением смотрит на всю эту детскую суету. И тут меня накрывает.

— Денис Дмитриевич, — начинаю я вкрадчиво, разворачиваясь к нему всем корпусом и добавляя в голос максимальную ехидцу, — подскажите мне вот какую вещь... а когда мы на свадьбе вашей гулять будем?

У брата глаза становятся круглыми, как блюдца. Нет, не так — как два чайных блюдца с ободком. Он замирает с открытым ртом, и на его лице проносится целая гамма эмоций: от шока до тихой паники. Прямо вылитый человек, который действительно тайно женился и теперь судорожно придумывает, как признаться.

— Кира, ты перегрелась? — выдавливает он нервно и тянет пальцем за ворот футболки, будто тот стал ему вдруг маловат.

Я не упускаю момента. Поворачиваюсь к отцу и с самым невинным выражением лица добиваю контрольным в голову:

— Так-так-так... Пап, я бы на твоём месте проверила его паспорт. А вдруг там уже штамп стоит? О браке? Или того хуже — дети вписаны.

За столом повисает театральная пауза. Все взгляды скрещиваются на Денисе. А он... Он сглатывает. Да так громко, с таким характерным булькающим звуком, что слышат абсолютно все. Этот звук — громче всяких слов.

— Дэн! — хором выдыхают Сашка и Катя.

— Ну-ка, ну-ка, — папа откладывает вилку и медленно, очень медленно поворачивается к сыну. В его глазах загорается тот самый опасный огонёк, который не предвещает ничего хорошего.

А я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и с торжествующей улыбкой наблюдаю за братом. То-то же, Дениска. Попался.

— Так, семейство! — Денис хлопнул ладонью по столу и обвёл всех взглядом, в котором причудливо смешались мольба, угроза и лёгкая паника.

— Не надумываем ничего! Я вам расскажу, что происходит в моей жизни, когда сам разберусь. Расскажу всем и сразу! Честное слово!

Он резко развернулся ко мне, прищурился и ткнул в мою сторону указательным пальцем, изображая сурового старшего брата:

— А ты, козочка мелкая, не лезь в дела старшего. Поняла?

Я фыркнула — так громко и искренне, что сидящий напротив Мишка поперхнулся соком.

— Ой, больно надо! — отмахнулась я и рассмеялась, глядя в его насупленное лицо. — Ладно, Дениска. Никто на тебя не давит. Как захочешь — расскажешь. А не захочешь — будем мучить тебя вопросами каждые полчаса. Идёт?

— Умница! — выдохнул он с явным облегчением, но тут же задумался, будто переваривая мою последнюю фразу. Потом мотнул головой и переключился: — Ну а теперь ты рассказывай. Какие планы? На новую жизнь? Раскрывай карты, сестрёнка, ты же явно не просто так вернулась.

Я откинулась на спинку стула, обвела взглядом всех сидящих за столом — родные лица, выжидательные улыбки — и решила, что скрывать нечего. Тем более от своих.

— Ну... завтра с утра у меня деловая встреча. Не знаю, слышали или нет — Арсений Вяземский.

Эффект был мгновенным. Все как по команде активно закивали. Ещё бы — кто в юридическом мире не знает Вяземского? Легенда. Человек, который вытаскивал, казалось бы, безнадёжные дела. Гроза прокуроров и любимец прессы.

— Так вот, — продолжила я, чувствуя, как внутри просыпается знакомый профессиональный азарт, — он расширяется. Открывает новый офис и ищет партнёров. Да, вложения не маленькие, — я сделала паузу, — но я за пять лет в Москве скопила достаточно. Он предлагает мне двадцать пять процентов. Контрольный пакет, конечно, у него, но мне без разницы. У меня будут свои клиенты, своя команда, свои люди в подчинении. И главное — мой профиль. Экономические преступления. То, в чём я реально разбираюсь.

Я замолчала. За столом повисла тишина — но не напряжённая, а какая-то... гордая, что ли. Папа смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением. Катя прижала ладони к груди. А Денис — мой вечно скептичный брат — вдруг широко улыбнулся и поднял стакан с соком, будто произносил тост.

— Двадцать пять процентов у Вяземского? Кирюха, да ты круче, чем я думал. Жму руку.

— Сначала завтрак, потом рукопожатия, — рассмеялась я, но в груди уже разгоралось тёплое, радостное предвкушение. Новая жизнь, о которой я мечтала все эти годы, начиналась. И начиналась она за этим самым столом. С этих самых людей. В моём доме.

Вечер догорал мягко, по-домашнему. Мы сидели у камина — того самого, старого, обложенного потрескавшимся кирпичом, — и пили чай. Огонь тихо потрескивал, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени. Разговоры текли лениво, перескакивая с одного на другое: вспоминали детство, смеялись над какими-то дурацкими историями, строили планы. Уют. Настоящий, густой, как бабушкин плед.

Потом ребята засобирались. Объятия в дверях, шутливые «до завтра» и «не теряйся», гул отъезжающих машин за воротами. Дом постепенно затихал. Катя с папой ушли к себе, Сашка с Кириллом уложили своих и тоже скрылись в гостевой. А я, укачав Матвея в его новой, сказочной комнате — той самой, где с потолка светят звёзды, а кровать похожа на гоночный болид, — побрела к себе.

За пять лет дом изменился. Не внешне — стены те же, половицы скрипят так же, запах дерева и травы тот же, — но внутри, по сути. Денис съехал, теперь у него своя квартира в центре. Его комната, как и моя, осталась нетронутой — словно музейный экспонат, застывший во времени. Зато появились три детские. Три! От одной мысли об этом голова шла кругом. Дом, где раньше звучали наши с Дэном ссоры из-за пульта от телевизора, теперь наполнен топотом маленьких ног, смехом и бесконечными «мам, а почему?». Непривычно. Но как-то... правильно.

Я вошла в свою комнату, прикрыла за собой дверь — и наконец выдохнула. Та самая тишина, которой так не хватало весь день. Родные стены, родной запах, даже подушка лежит так же, как пять лет назад. Я опустилась на кровать, и пружины привычно скрипнули подо мной. Теперь можно дышать. По-настоящему.

Взяла телефон, машинально открыла чат с Лизой. Наши отношения — странные, запутанные, как нитка, которую пытались связать слишком много раз. Мы не перестали общаться. Просто общение стало... осторожным. С оглядкой. С невидимыми красными флажками, за которые нельзя заходить. Про Матвея она не знает. Тема моих прошлых отношений — табу. Даже намёк — и мы обе тут же переводим стрелки. Про её семью я тоже не спрашиваю. Знаю, что у неё сын, знаю, что муж — хороший человек, но дальше этого знания не иду. Не хочу знать. Не могу.

Она звала меня на свадьбу. Два года назад. Голос в трубке был такой радостный, такой звенящий, что я чуть не сломалась. Но сказала: «Прости, не смогу. Работа». Врала, конечно. Просто не могла оказаться в одном зале с человеком, который предал меня. Который растоптал. Который разбил на миллион осколков и даже не обернулся посмотреть, во что я превратилась.

Я смотрю на экран телефона. На аватарку Лизы — она там смеётся, счастливая, на фоне какого-то парка. И думаю: осколки прошлого не склеить. Можно только собрать их в кулак — до крови, до хруста — и построить из них что-то новое. Что-то своё. Без него. Без той боли. Без того, что могло бы быть, но не случилось.

Я откладываю телефон в сторону. Завтра трудный день. Завтра — деловая встреча. Завтра — первый кирпичик в мою новую жизнь. А сегодня... сегодня можно просто дышать. Дома.

Глава 4 Глеб Царёв

Вечерний город дышит июльской духотой. У входа в бар, где неоновая вывеска лениво подмигивает прохожим, я замечаю парней. Все в сборе: стоят, перешучиваются, настроение — хоть на экспорт. Ян что-то в лицах рассказывает, Макс ржёт в голос, Дам поглядывает на часы — видимо, уже прикидывает, во сколько сбежит к своим пелёнкам.

— О, Царёв, явился! — орёт Ян и хлопает меня по плечу так, что я едва не роняю телефон. — Бледный какой-то. Не кормили?

— Некогда было, — отмахиваюсь.

Мы заходим внутрь. Бар встречает нас приглушённым светом, гулом голосов и запахами — ох, этими запахами! Жареное мясо, чеснок, свежий хлеб, что-то копчёное. Желудок скручивает спазмом, и я только сейчас понимаю: я сегодня не ел. Вообще. Ни крошки. С утра — кофе, который я так и не допил, днём — бесконечная череда визитёров. Жена-фурия, брат-революционер, секретарша с её сочувствующими взглядами... Какая, к чёрту, еда?

Усаживаемся за наш столик — угловой, самый удобный. Парни тут же утыкаются в меню, горячо обсуждая достоинства рибая перед бургером. Их голоса сливаются в привычный, успокаивающий шум, как фоновая музыка. А я сижу, верчу в пальцах зажигалку и смотрю куда-то сквозь стену. Мысли — не здесь. Мысли разбрелись по всему сегодняшнему дню, как осколки разбитой чашки: аэропорт, странное предчувствие, Яна с её безумной идеей о ребёнке, Влад с новостью... Слишком много для одного дня.

— Царёв! — голос Макса пробивается сквозь туман. — Ты вообще с нами? Мы тут, между прочим, решаем судьбу твоего ужина. Рибай или бургер?

— На ваш вкус, — выдыхаю я, наконец фокусируя взгляд на друзьях. — Жрите, что хотите. Я за любой движ.

И откидываюсь на спинку дивана, пытаясь выбросить из головы всё лишнее. Сегодня — просто бар. Просто парни. Просто вечер, когда можно не думать. Хотя бы пару часов. Хотя бы попытаться.

Я даже не стал спрашивать, что они там заказали из еды — узнаю, когда принесут. А вот по алкоголю сориентировался сразу.

— Вискарь, — бросил я официантке. — Бутылку. И даже не смотрите на меня так, у меня сегодня день, который нужно если не забыть, то хотя бы размыть по краям.

Официантка — молоденькая совсем, с косичкой и испуганными глазами — записала заказ и упорхнула. А парни... парни как по команде уставились на меня. В четыре пары глаз. Молча. Выжидающе.

— Что? — я аж поёжился под их сканирующим взглядом.

— В смысле — что?! — Ян аж подался вперёд, чуть не опрокинув локтем солонку. — Ты нас дёрнул среди недели, а это на тебя не похоже. Колись давай: что у тебя там случилось?

Я откинулся на спинку дивана, потёр подбородок — привычка, которая появляется всегда, когда нужно собрать разбегающиеся мысли в кучу. С чего начать? С Яны? С Влада? Или с этого странного, липкого ощущения, которое преследует меня с трапа самолёта?

— Хм, — усмехнулся невесело. — Значит так, меню на сегодня. Позиция первая: моя дражайшая супруга заявила, что наш брак спасёт ребёнок. Ребёнок, вы представляете? — я обвёл парней взглядом, в котором плескалась гремучая смесь злости и абсурда. — Я всю дорогу думаю: она с лестницы ебанулась, пока меня не было, или её любовник её как-то не так перетрахал, что у неё мозги окончательно спеклись?

Макс поперхнулся водой. Дамир молча прикрыл рот ладонью.

— Позиция вторая, — продолжил я, загибая палец, — брат. Сегодня ворвался ко мне в кабинет злой, как чёрт. Короче, послал отца и сваливает из семейного бизнеса. В свободное плавание. Вроде всё.

Я сделал паузу, взял стакан, который уже принесла вернувшаяся официантка, и сделал глоток — сначала один, потом сразу второй. Виски обжёг горло, но в груди не полегчало.

— А, нет. Не всё, — я поморщился, подбирая слова. — Есть ещё кое-что. С самого утра. С того момента, как самолёт сел. Какое-то поганое ощущение, вот здесь, — я постучал пальцем по груди. — Давит. Ноет. Будто что-то случилось. Или случится. А что именно — хоть убей, понять не могу. Но свербит, сука, свербит — не отпускает.

За столом повисла тишина. Парни переглянулись. Первым заговорил Дамир — спокойно, рассудительно, как всегда:

— Слушай, может, тебе просто отдохнуть надо? Командировка, нервы, Яна эта твоя...

— Да не в Яне дело, — отмахнулся я. — С ней всё давно ясно. Тут другое. Что-то витает в воздухе. И мне это, блять, не нравится.

Дальше всё пошло по накатанной: обычный мужской трёп — футбол, у кого какие сделки на носу, у Дамира мелкий начал ходить, у Макса Ангелина новую бизнес-идею вынашивает. Я даже выдохнул. Отпустило. Виски сделал своё дело — мысли перестали напоминать растревоженный улей, в груди потеплело. Я даже засмеялся над какой-то шуткой Яна. Кажется, про то, как он пытался приготовить ужин и чуть не спалил квартиру.

Нормально. Всё нормально. Бывает же просто хреновый день, правда?

И тут я замечаю краем глаза: Дамир дёрнулся. Телефон в его руке завибрировал, он глянул на экран — и замер. Лицо изменилось мгновенно. Словно кто-то невидимый стёр с него всё живое и оставил только застывшую маску. Он шумно втянул воздух и медленно отложил телефон экраном вниз.

Внутри у меня что-то ёкнуло — мерзко так, предчувствием.

— Что-то случилось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дам поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было столько всего намешано, что у меня холодок пробежал по позвоночнику. Жалость? Осторожность? Страх? Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которому сейчас снесут полчерепа выстрелом в упор, а ты стоишь и не можешь предупредить.

Он сглотнул. Громко. С трудом.

— Царь... — начал он глухо, и его голос прозвучал как скрежет тормозов за секунду до катастрофы. — Кажется, я знаю, что за чувство сегодня было у тебя в груди.

— Ну и? — я всё ещё ухмылялся. Дурак. — Просвети меня, раз такой умный.

Он выдохнул. И сказал. Всего два слова. Два гребаных, невозможных слова, от которых мир у меня под ногами раскололся надвое.

— Она вернулась.

Тишина. Оглушительная. Звенящая. Мир за пределами нашего столика исчез — не стало ни музыки, ни гула голосов, ни звона бокалов. Только эти два слова. Два гребаных слова, которые впечатались в мозг раскалённым клеймом.

Внутри у меня всё оборвалось. А потом — взорвалось.

Сердце сделало кульбит. Не метафорически — реально, до боли в рёбрах, до тёмных кругов перед глазами. Я сжал стакан с такой силой, что он треснул. Виски потёк по пальцам, смешиваясь с кровью из пореза — я даже не почувствовал. Перед глазами встала картинка: чёртов аэропорт, странное предчувствие, ноющая боль в груди. Вот оно что. Вот что это было.

— Какого хрена? — мой голос прозвучал чужим, севшим до шёпота. — Нахуя она вернулась?

Я перевёл взгляд на Дамира. Он молчал, но в его молчании было всё. Всё, что я не хотел знать.

Захотелось крушить. Встать, перевернуть этот чёртов стол, разбить о стену остатки стакана, заорать во всю глотку. Пять лет. Пять долбаных лет я заколачивал это дерьмо в подвал своей памяти. Пять лет убеждал себя, что мне всё равно. Что забыл. Что вытравил. И вот — пожалуйста. Два слова — и я снова стою на пепелище.

— Царь, успокойся... — начал было Ян, но осёкся под моим взглядом.

Я медленно разжал пальцы. Осколки стекла со звоном упали на стол. Кровь капала на скатерть, расползаясь алыми кляксами. Я смотрел на это и не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал. Кроме одного: она вернулась. Девчонка, которая уничтожила меня пять лет назад. Девчонка, из-за которой я стал тем, кем стал. Вернулась в мой город. В мою жизнь. Зачем? Ответа не было.

Утро ворвалось в череп без спроса — резкое, безжалостное, как бормашина. Я разлепил веки и тут же пожалел об этом. Солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, резанул по глазам так, будто кто-то полоснул скальпелем.

Бля-я-я-ять.

Виски. Вчера была бутылка виски. И судя по тому, как мой организм сейчас посылает мне сигналы бедствия на всех частотах, этой бутылки было слишком дохрена. Даже для меня. Даже для такого дерьмового дня, каким оказался вчерашний.

Я сел на кровати — точнее, попытался. Движение далось с трудом, голова гудела, как трансформаторная будка, во рту будто кошки устроили вечеринку и забыли убрать за собой. Херово. Очень херово. Но я хотя бы дома. Огляделся — спальня наша, простыни с моей стороны смяты в комок, со стороны Яны — идеально ровные. Значит, жена уже ушла. Отлично. Превосходно, даже. Лучшая новость за последние сутки: не придётся с утра пораньше играть в «счастливую семью».

Спустив ноги на пол, я посидел минуту, собирая остатки себя в кучу. В голове эхом отдавались обрывки вчерашнего: виски, парни, тревога в груди... и два слова, от которых даже сейчас свело челюсть. «Она вернулась». Я мотнул головой — жест вышел дёрганым, злым. Нет. Не сейчас. Сначала — выжить.

По стеночке, практически наощупь, я добрался до ванной. Сдёрнул футболку, включил воду. Холодную. До упора. Ледяные иглы вонзились в кожу, перехватывая дыхание, выбивая из лёгких короткий, сдавленный выдох. Я упёрся ладонями в кафель и замер, позволяя воде смывать остатки сна, похмелья и этого проклятого вчерашнего дня.

Прийти в себя. Собраться. Думать.

Из душа я вышел уже почти человеком. Почти. Голова всё ещё гудела, но ледяная вода сделала своё дело: туман рассеялся, осталась только глухая, привычная усталость. Наскоро вытеревшись, я поплёлся в гардеробную — ноги двигались на автомате, но тело требовало привычного ритуала. Чистый, отглаженный костюм. Свежая рубашка. Запонки. До блеска начищенные ботинки. Внешняя оболочка, за которой можно спрятать любой внутренний шторм.

Спустился вниз. В столовой меня уже ждал завтрак: идеальная яичница-глазунья, тосты, свежевыжатый сок и кофе — чёрный, крепкий, именно такой, каким я его люблю по утрам. Наталья Игоревна — просто кудесница. Единственный человек в этом доме, который знает меня и мои привычки. Пусть и только в еде, но, положа руку на сердце, большего мне от этого дома и не надо.

Я опустился на стул, развернул салфетку и только потянулся к чашке, как из кухни выплыла сама Наталья Игоревна. Всегда собранная, с безупречным пучком на затылке и спокойным, достоинским выражением лица.

— Доброе утро, Наталья Игоревна, — кивнул я. — Давно супруга моя ушла?

Она чуть сбилась с шага. На секунду. Но я заметил.

— Доброе утро, Глеб Валентинович... А я её со вчерашнего дня не видела.

Моя рука замерла на полпути. Чашка медленно, очень медленно опустилась обратно на блюдце. Я повернул голову к женщине и уставился на неё, стараясь переварить услышанное.

— То есть как — не видела?

— Ну... — она аккуратно поправила край полотенца, — так и не видела. Вчера вечером её не было, ночью не приезжала. И утром тоже.

Я свёл брови. В груди неприятно кольнуло — не от ревности, нет, с этой эмоцией я давно распрощался. Скорее от ощущения, что меня опять держат за идиота.

— И часто она не ночует дома? — спросил я ровно.

— Да вроде не припомню... Но вот в вашу командировку её дома точно не было. Вообще ни разу.

Я шумно втянул воздух. Заебись. Просто заебись. Значит, пока я мотался по делам, моя благоверная даже не считала нужным ночевать в нашем «семейном гнёздышке». А мне, выходит, никто об этом не сообщил. Охрана, мать её, профессионалы.

— Хорошо, спасибо, Наталья Игоревна, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всё, как всегда, очень вкусно. Если супруга объявится — передайте, что я уехал в офис.

Я поднялся из-за стола, залпом допил кофе. Горячий напиток обжёг горло, растёкся по венам, возвращая хоть какую-то ясность. Хорошо. Даже слишком.

Уже на ходу достал телефон и мысленно поставил жирную галочку: позвонить охране. Нет — не позвонить. Вызвать. Лично. И спросить, какого хрена они не доложили, что моя драгоценная супруга ночует неизвестно где, пока я в отъезде. И пусть только попробуют заикнуться, что «не посчитали нужным». С них тогда не то что премии — скальпы снимать буду.