Стейнульф: лживый альянс

— Ты не спишь, — произнёс он, и это не был вопрос. Голос — низкий, изрядно простуженный холодом, лишённый той звериной хрипоты, что звучала тогда.

— А ты — вернулся, — отозвалась я, и мои слова прозвучали глупо даже в моих собственных ушах.

Он наконец повернул голову. В тусклом свете тлеющих углей его лицо казалось высеченным из тёмного камня — жёсткие скулы, тень отросшей щетины, глубоко посаженные глаза, в которых не читалось ровно ничего. Ни злобы, ни любопытства. Пустота, за которой клубилось что-то невысказанное.

— Мой дом, — коротко бросил он, как будто этого объяснения было достаточно для всего: для моего присутствия, для его ухода, для этого тягостного молчания.

Он двинулся к очагу, и я невольно отклонилась в кресле, прижимая больную руку к груди. Он это заметил. Краешек его рта дёрнулся — не то чтобы усмешка, а что-то вроде раздражённой гримасы. Он наклонился, взял кочергу и аккуратно, с какой-то странной, почти бережной точностью, подправил поленья. Огонь ожил, бросив новые тени по стенам.

— Рука? — спросил он, глядя на пламя, а не на меня.

— Терпимо , — выдохнула я.

Поблагодарить? Слова застревали в горле комом. Сказать «прости»? За что именно — за то, что ранила, или за то, что стала обузой?

Он кивнул, как будто ответ и не требовался.

Затем развернулся и направился к столу. Я проследила за его движениями, предвкушая, как он насытится и отправится спать . Однако, вопреки моим ожиданиям, он лишь аккуратно завернул еду в салфетку и убрал за пазуху.

— Я тебе настолько противна, что ты даже не желаешь есть в собственном доме? Если так, то я уйду, — вырвалось у меня, когда я вскочила, а он уже стоял одной ногой на пороге.

Не оборачиваясь, он ответил ровным, слегка надтреснутым голосом:

-Нет. Это слово не подходит. Бесишь— да, но не противна. Я дежурю на границе, неподалеку, потому что люди Хаука могут заявиться за тобой в любую минуту. Или ты хочешь, чтобы они добрались до твоей шеи и сломали её?

Его слова повисли в воздухе, холодные и точные, как удар ножа. Он дежурил. Не потому что хотел быть здесь, а потому что ожидал погони. Я медленно опустилась обратно в кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. Моя вспышка гордости выглядела жалко и глупо на фоне этой простой, суровой необходимости. Он охранял не меня, а покой этого места, временное перемирие, которое моё появление поставило под угрозу.

Он вышел, и дверь закрылась за ним почти бесшумно. В доме снова остались только мы с Полей, треск огня и давящая тишина. Но теперь она была иной — отягощённой знанием. Безопасность была иллюзией, сотканной из его невидимого присутствия где-то там, в ночном лесу. Я смотрела на дверь, пытаясь представить его в темноте, неподвижного и бдительного, как старая сосна на скале. Он был на страже не из милосердия, а из чувства долга, происхождение которого я не могла понять. Или, может, это действительно было его медведю нужно было убедиться, что его территория неприкосновенна.

Сон бежал от меня. Каждый шорох за стеной, каждый скрип дерева заставлял сердце биться чаще. Я прислушивалась, пытаясь уловить звук его шагов, тяжёлое дыхание, но слышала лишь ветер. Он растворился в лесу, став его частью — стражем-невидимкой, чьё молчание было красноречивее любых слов. Моя судьба теперь зависела от его умения оставаться незримым и от остроты его чутья.

Поля пошевелилась во сне, укрывшись пледом с головой. Я завидовала её способности отключаться. Мои же мысли ходили по кругу, возвращаясь к его последней фразе. «Бесишь». Это было честно. Я была источником раздражения, непредвиденной проблемой, нарушившей его уединённый и, вероятно, нелегкий покой. Но я не была для него пустым местом, не была «ничем». В этом странном признании была крупица чего-то человеческого, что-то, за что можно было уцепиться. Пусть это всего лишь раздражение, но оно было обращено ко мне, к живой, а не к призраку или вещи.

Я потянула плед с пола и накинула на плечи, пододвинувшись ближе к огню. Теперь он горел ровно и ярко, разогнанный его кочергой. Я сидела и смотрела в пламя, уже не ожидая покоя, а просто ожидая. Рассвет, новую угрозу, его возвращение — что угодно.

Но я себя переоценила, очень сильно. Где-то в середине ночи, когда луна ярко светила в окно, а поленья сгорели и осталась кучка пепла, моё ожидание переросло в смертную скуку. Меня начала загрызать совесть, совсем немного. Так "немного", что я тайком собрала остатки припасов в сумку Поли и в облике волка помчалась исследовать границы Белора. Пока нас никто не беспокоит и до зари ещё далеко, можно попробовать спокойно побеседовать или хотя бы выудить у него дополнительные ответы. Говорят, за спрос не бьют в нос, но в моём случае и попытка могла обернуться пыткой. Но я смекалистая, а он голодный. Надеюсь, связь он уловит, и проблем не возникнет. Я пошла на это добровольно, дабы не выставлять себя совсем уж конченой эгоисткой перед своим спасителем.

Лес встретил меня морозным дыханием, снегом, хрустящим под лапами, как разбитое стекло. В волчьем облике я чувствовала себя увереннее — запахи обострялись, звуки становились чётче, а тело, несмотря на рану, двигалось с грацией, присущей зверю. Я петляла между стволами, ориентируясь на инстинкт: его след был свежим, пропитанным солью пота, дымом костра и той металлической горечью, что витала вокруг него при встрече. Белор казался бесконечным лабиринтом из елей и валунов, где каждый шорох мог быть предупреждением или ловушкой. Зачем я это делаю? Чтобы не сидеть сложа руки, чтобы доказать себе, что я не жертва, а охотник за ответами. Или, быть может, просто потому что тишина дома душила хуже, чем верёвка.

Граница Белора была невидимой стеной, сотканной из теней и инстинктов: здесь лес густел, воздух тяжелел от древней магии, а земля словно дышала, отталкивая чужаков. Я замедлила шаг , принюхиваясь. Он был уже близко — неподвижный, как валун, но я чувствовала его присутствие, как давление в воздухе перед грозой.

Продолжив свой путь, я издалека заметила его, почти приняв за дерево, так органично он с ним сливался. Мужчина расположился на выступе у края обрыва, расслабленно прислонившись спиной к стволу. Внешне он выглядел задумчивым, погруженным в свои размышления, а в руках его покоилась трубка, из которой вился тонкой струйкой дым. Как-то по-другому я представляла себе ночной дозор.