Судьба в облаках

Он ищет слово.

— Перековали.

Сжимаю оберег. Слово «перековали» режет сильнее, чем «прокляли».

Проклятие звучит как чужая грязь, которую однажды удастся смыть. С металлом всё сложнее: после ковки он сохраняет новую форму, пока его снова не нагреют и не обработают.

Вольфган замечает движение моей руки.

— Нам нужен профессор, — говорит он. — Маг, который работает с повреждёнными контурами и изменениями формы. Мы можем вылететь в Сансити сегодня и пройти прямо в Академию.

Он выдерживает мой взгляд.

— Если ты согласишься.

— А городские власти?

— Не узнают.

Ответ звучит слишком быстро.

— Почему?

Вольфган закрывает дверь и подходит ближе.

— Потому что, если тебя внесут в реестр изменённых, ты перестанешь быть пострадавшей. Сначала станешь случаем, потом — объектом карантина и строкой в протоколе.

Комната сжимается до чужой рубашки на плечах, камня у горла и тяжёлого хвоста у ног.

— Изоляция, печати, стекло между тобой и остальными, — продолжает Вольфган. — Решения без твоего участия. Мы потеряем возможность действовать раньше, чем наступит полнолуние.

Вольфган говорит о нас как о команде, и возражать ему неожиданно не хочется.

Я оглядываю комнату: стул с брошенной одеждой, коробку с запасными винтами, кружку у окна. Вчера это была моя жизнь. Сегодня вещи выглядят так, как выглядят перед отъездом, к которому никто не готовился.

Правая рука Вольфгана остаётся неподвижной вдоль тела. Он ждёт ответа, хотя по напряжённым пальцам видно, чего ему стоит это ожидание.

— Хорошо, — отвечаю я. — Летим.

Его плечи едва заметно опускаются.

— Можно полностью вернуть прежний вид? — спрашиваю Ксандра.

— Не знаю.

Камень пульсирует под пальцами.

— Всё это нереально.

— Реальнее некуда, — говорит Вольфган. — Я не стану обещать, что всё будет хорошо. Обещаю другое: никто не будет решать за тебя, пока мы способны этому помешать.

Ксандр проверяет оберег, просит поднять руки, повернуть голову и пройти до стены. Следит за ушами и равновесием. К концу осмотра его пальцы дрожат уже заметно.

Брат уходит. Вольфган задерживается у двери.

— Лисёнок? — напоминаю я.

— Не лучшее моё решение, — признаёт он и проводит ладонью по затылку. — Ты открыла глаза, и я впервые за сутки перестал ждать худшего. Слово вырвалось раньше, чем я успел его проверить.

— Ладно. Один раз прощаю.

Вольфган коротко кивает.

— Отдыхай, Клэр.

— Обработай руку.

Он машинально прячет ожог глубже в карман.

— Это приказ?

— Просьба.

— Тогда выполню, — отвечает он, вынимая обожжённую руку из кармана и осматривая красную полосу.

Дверь закрывается. В комнате становится тихо, а чинить впервые нечего.

Переодевание занимает больше времени, чем я готова признать. Обычные брюки приходится распороть сзади и поставить две маленькие застёжки по краям отверстия. Пальцы знают работу, поэтому не дрожат.

Надеваю дорожный плащ. Он закрывает место соединения хвоста с телом, а оберег спрячет остальное от глаз. Хвост всё равно придётся держать рядом с ногой.

Внизу меня встречает знакомый запах дерева, масла и металла. Мой нормальный мир.

Переворачиваю табличку на «Закрыто» и иду по списку: погасить горелки, запереть шкаф с чертежами, проверить окна, перекрыть пар. Пока руки заняты, голова держится.

На стойке оставляю родителям короткое письмо:

«Улетели с Ксандром в столицу по делам. Вернёмся скоро».

Над словом «скоро» перо задерживается. Всё же дописываю его и ставлю точку.

Перед выходом касаюсь верстака. Отец собрал его, когда мне было восемь, и сказал, что мастерская должна расти вместе с мастером. Мама позже вбила в правый угол маленький медный гвоздь от дурного глаза, хотя отец три дня доказывал, что он установлен не по разметке.

Гвоздь до сих пор там.

— Не вздумай развалиться без меня, — говорю мастерской. — Я вернусь.

Камень на шее отзывается коротким теплом.

Ксандр держится чуть позади. Высоту он не переносит с шести лет. С виду собран, но руки спрятаны в рукава, и ткань подрагивает вовсе не от ветра.

Вольфган стоит у трапа и проверяет замки, тросы и крепления. Каждый фиксатор испытывает дважды, прежде чем перейти к следующему.

На одном из замков остаётся тонкая серая пыль — тот же пепельный налёт. Вольфган растирает частицы между пальцами. Лицо остаётся спокойным, однако сердце сбивается на один удар. Новый слух ловит это без спроса.

Раньше я бы ничего не заметила.

— Этот след был здесь, когда ты вернулся из Сансити?

— Нет. Перед вылетом я проверял крепления.

— Значит, кто-то добрался до корабля после посадки.

Вольфган достаёт платок, стирает налёт с перчатки и убирает ткань в металлический футляр.

— Или оставил его во время разгрузки. Ксандр изучит образец в пути.

Вольфган протягивает мне руку.

— Готова?

— В пределах разумного.

Я вкладываю пальцы в его ладонь. Он помогает подняться, но отпускает только после того, как я устойчиво встаю на трап.

Ксандр проходит следом, не глядя вниз.

— До кабины семь ступеней, — говорю я.

— Я умею считать.

— Тогда почему остановился на пятой?

Брат делает ещё один шаг.

— Проверял конструкцию.

Вольфган за моей спиной тихо выдыхает через нос.

— Ни слова, — предупреждает Ксандр.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал достаточно громко.

В рубке Вольфган занимает место у штурвала. Сквозь арочные окна видно, как винты начинают вращаться: сначала медленно, затем увереннее, собираясь в общий ритм.

Мастерская уходит вниз. Бирмингем превращается в карту из крыш, дыма и металла.

На взлёте под рёбрами натягивается тонкая проволока, оберег отвечает холодным жжением. Упираюсь ладонью в стену и выравниваю дыхание.

Стоит признаться, что мне плохо, и Вольфган посадит корабль, а Ксандр достанет мел. Пальцы крепче сжимают ремень с инструментами. Знакомый вес отвёрток и ключей помогает удержаться на ногах и вспомнить, что мои руки всё ещё умеют работать.

Ксандр вскоре уходит в нижнюю кабину, где стены ближе и небо видно только через небольшие окна. Садится за стол и тщательно раскладывает записи, пытаясь бумажным порядком удержать остальной мир.

Вольфган прокладывает курс карандашом по бумажной карте. Никаких магических проекций — только линейка, расчёт и опыт.

У нас один язык. У него штурвал, у меня разводной ключ.

— Ксандр боится высоты и будет делать вид, что его тревожит исключительно устройство мира, — говорю я.

Вольфган ставит отметку на карте.

— Он плохо храбрится.

— Он умнее нас обоих.

— Ум не всегда броня. Иногда он лишь помогает быстрее понять, насколько всё плохо.

Колкость так и не находится. Сжимаю ремень с инструментами и проверяю привычное расположение ключей.

Вольфган спрашивает о высоте, но я слышу только начало. Уши поворачиваются к левому борту без моего разрешения.

Среди ровного гула винтов проступает постороннее движение воздуха. Ритм слишком лёгкий для двигателя и сохраняет расстояние, когда «Сапсан» меняет высоту.

Поворачиваю уши к левому борту, но звук уже растворяется в ветре.

***

К вечеру в арочных стёклах появляются звёзды. Я сижу у бокового окна и перебираю ремень с инструментами. Пока пальцы заняты пряжкой и потёртой кожей, голове сложнее расползаться по швам.

Камень нагревается, замечая сбившийся пульс. В отражении стекла виден Вольфган. Он стоит у штурвала среди латуни и мягкого света ламп.

В отражении стекла взгляд Вольфгана направлен поверх приборов, к моему креслу.

— Давай договоримся. Я взрослый человек и сама отвечаю за свои решения. Надзиратель мне не нужен.

Вольфган проверяет давление в правой турбине и лишь после этого поворачивает голову.

— Хорошо.

Я жду продолжения.

— И всё?

— Нет. Теперь твоя часть: не изображай человека, которому ничего не страшно.

— Осторожнее, капитан. Это прозвучало заботливо.

Он медленно проводит большим пальцем по резному краю штурвала.

— Это так и было.

На последних словах голос у него садится. Подходящего ответа не находится.

Вольфган возвращается к приборам. Проверяет курс, двумя пальцами поправляет рычаг и ждёт, пока стрелка компаса успокоится.

— Твоя гордость переживёт дорогу, — продолжает он. — Меня больше интересует, переживёшь ли её ты.

— У тебя талант выбирать слова, после которых хочется бросить в тебя чем-нибудь тяжёлым.

Вольфган усмехается.

— Выбирай предмет без острых краёв. У нас высота, — говорит Вольфган, кивая на штурвал. — Хочешь попробовать?

Я перевожу взгляд с него на резной деревянный обод.

— Управлять?

— Да.

— Я разбираюсь в железе, а не в том, как этим железом командовать там, где любая ошибка становится последней.

— Управление — та же механика. Давление, сопротивление и правильное усилие.

— Любимая фраза людей, которые потом объясняют: «Я всё рассчитал, кроме падения».

Вольфган тихо хмыкает. Низкий звук растворяется в гуле двигателей.

— Я буду рядом.

Усмешка исчезает. Теперь он смотрит прямо, без нажима и привычной капитанской непреклонности.

— Вот это меня и беспокоит.

— Разумеется.

Он поднимает левую ладонь, принимая удар, и отступает. Освобождает место, но не уходит.

Осматриваю приборы, рычаги и карту, прижатую медными клипсами к панели. Потом подхожу.

Штурвал тёплый. Дерево отполировано ладонями, резной обод чуть шершавый. Через него проходит дрожь корпуса — общее движение винтов, тросов, газа в оболочке и ветра за стеклом.

Пока Вольфган держит управление рядом, «Сапсан» идёт спокойно. Затем он убирает правую руку.

Секунду ничего не меняется. После этого нос медленно ползёт вправо, увлекая за собой весь корабль.

— Ты отпустил!

Пальцы вцепляются в резной обод.

— Передал управление.

— Без предупреждения!

— Если бы предупредил, ты бы отказалась.

— Мы уходим с курса.

— На два деления. Двигатели исправны, аэростат держит высоту, а я никуда не делся.

Он стоит за моей спиной близко, но не касается. Голос становится суше и точнее:

— Не дёргай. Веди. Чуть левее. Легче. Ещё легче. Отпусти плечи. Смотри не на стрелку — на линию облаков.

Руки выполняют указания раньше, чем находится повод возмутиться.

Камень на шее отвечает коротким холодным жжением. Внутри срабатывает чужой ограничитель, отмечая резкое движение. Выравниваю дыхание и веду плавнее. Сейчас курс корабля — единственная прямая линия, которую можно удержать руками.

Это помогает.

Через минуту «Сапсан» возвращается на маршрут. Плечи постепенно расслабляются. Хочется удерживать курс ещё немного — хотя бы до следующей отметки на карте.

В детстве я представляла себя у штурвала большого дирижабля. Рядом — родители и Ксандр. Брат со временем предпочёл магию и библиотеки, а я осталась с ключами, заказами и городским допуском. Родители по-прежнему работают инженерами, и несколько дней назад их вызвали в командировку на Юг.

Позже я решила, что мечты о штурвале — детская ерунда, которую приличный механик перерастает вместе с короткими рукавами.

Не переросла.

— Не спорь с кораблём руками, — говорит Вольфган. — Он не любит резких доказательств.

— Я убеждаю его не убивать нас по глупости.

— Разумное начало переговоров.

Возвращаю ему штурвал. Ладони всё ещё помнят его вес и тёплую дрожь дерева.

На полке у стены замечаю жестяную коробку с вмятиной на крышке.

— Это что?

— Печенье.

Я смотрю сначала на коробку, потом на него.

— У тебя на боевом гильдейском дирижабле хранится печенье?

— Во-первых, корабль не боевой. Во-вторых, я не кружева с любовными стихами здесь складирую.

— Кружева стоит искать в другой коробке?

Вольфган снимает крышку и достаёт кривоватое печенье с тёмным краем.

— Ешь, пока я не передумал.

Я осторожно откусываю. Печенье сухое, с орехом, и пережило не один перелёт.

— Ты сам это приготовил?

— Нет. Иногда печёт старуха в доках, если я не спорю с ней о ветре и её внуках.

— Ты умеешь не спорить?

— Редко. Поэтому печенья мало и оно подгорело.

Смех вырывается неожиданно и поначалу больше похож на кашель. Через несколько секунд уже приходится прикрывать рот ладонью.

Вольфган закрывает коробку и оставляет её ближе ко мне. На короткое время остаются только подгоревшее печенье, ровный гул винтов и знакомое присутствие рядом.

Где-то вдоль корпуса раздаётся сухой щелчок. Не в шестернях и не в креплении. Звук проходит по обшивке короткой искрой.

Стрелка компаса дёргается вправо. Гильдейская сигнальная пластина под стеклом вспыхивает тусклым светом, а камень на шее отвечает холодным ударом.

Вольфган мгновенно переводит маленький рычаг у края панели в крайнее положение. Золотая стрелка на пластине гаснет.

— Что это было?

— Перепад во внешнем защитном контуре.

— Нас проверили?

Вольфган удерживает рычаг, следя за приборами.

— Не знаю.

— Но канал ты закрыл.

— Да.

— Почему?

— Неизвестный канал сначала закрывают. Потом выясняют, кто по нему стучал.

Ночью Вольфган меняет маршрут. Прямой путь до Сансити короче, но он поднимает «Сапсан» выше торговых линий, обходит санитарные маяки по внешней дуге и до рассвета держит корабль за пределами столичного кольца.

***

К утру Сансити поднимается из тумана: купола, башни, мосты, ровные ряды домов и широкие проспекты. Даже с высоты видна строгая геометрия кварталов.

Главные улицы уже промыты. Вода стоит тонкими полосами у края мостовой и стекает к решёткам коллекторов, куда город отводит всё, чему не место на парадных проспектах. После Чёрного года каналов чистоту закрепили законом вместе с порядком проверки печатей, пропусков и маршрутов.

Город красив, но спокойствия эта красота не приносит. Внимание быстро переключается с башен и посадочных площадок на людей в форме, ворота и расстояния между ними.

На самом краю слуха проходит тонкий сухой сигнал — царапает воздух и исчезает между городскими маяками. Скрытые оберегом уши поворачиваются к востоку.

— Что? — спрашивает Вольфган.

Я смотрю на спокойную стрелку компаса.

— Ничего.

Он задерживает на мне взгляд.

— Когда «ничего» станет «чем-то», скажешь.

— Разумеется.

Собственная ложь оставляет во рту металлический привкус.

Мы швартуемся у здания Гильдии исследователей. Здесь ей принадлежат площадка, охрана, флаги, латунные таблички и здание за ними. От раскрытых дверей тянет машинным маслом, полировочным воском и свежей бумагой.