
Полная версия:
Рецепт женского счастья по-лопуховски

Анастасия Наумова
Рецепт женского счастья по-лопуховски
ПРОЛОГ
В четыре утра Большие Лопухи встречают новый день.
Рассвет здесь — не просто смена дня и ночи. Сначала над рекой ложится густой туман. Он съедает заброшенный особняк у излучины, оставляя торчать только ржавый флюгер-петушок. Потом небо на востоке начинает медленно теплеть: от сизого к лиловому, от лилового к персиковому. И только после этого, когда туман уже почти решается уползти, из-за кромки леса выкатывается солнце. Оно бьет лучами по мокрым от росы цветам. Цветы вздрагивают, роняют бриллиантовые капли, и деревня просыпается не от петухов, а от запаха мокрой травы и парного молока.
За спиной гудела музыка школьного выпускного. Басы бились в грудную клетку, напоминая о том, что там, в актовом зале, кто-то всё ещё пытается танцевать под ремикс «Руки Вверх», а кто-то уже рыдает в туалете, смывая косметику вместе с надеждами на поступление в Москву.
Выйдя на свежий воздух, девочки сразу ощутили запах сырой земли и скошенной травы. Дух выпускного стоял даже на улице. Четыре подруги, кутаясь от утренней прохлады, двигались по просёлочной дороге, ведущей к реке.
Наташа шла первой. В руках она несла небольшую шкатулку. Следом, спотыкаясь о корни и прижимая к груди пакет, семенила Катя.
— Девочки, а может, не надо? — просопела Вера. — У меня предчувствие. Птичка дурная накричала. Вселенная против.
— Без паники, — бросила через плечо Катя, на ходу поправляя выбившуюся из хвоста прядь. — Твоя птичка — это соседский петух. Он всегда орет дурниной.
Даша шла последней, держа перед собой смартфон. Экран светился в темноте, освещая её скептически прищуренные глаза. Она снимала спины подруг.
— Контент, — бормотала она себе под нос. — «Четыре грации идут навстречу судьбе». Или «Бегство из Лопухов». Хэштеги потом придумаю. Главное — ракурс. Наташ, ты можешь идти чуть левее? У тебя так силуэт интереснее, и туман красиво ложится на твои плечи. И лицо сделай попроще, ты похожа на надзирателя.
— Даша, убери телефон, — сказала Вера, театрально запахивая на груди тонкую кофту. — Мы совершаем ритуал прощания с юностью. А ты фиксируешь бытовуху. Это профанация.
— Это архив, Вера, — не отрывая взгляда, отвечает Даша. — Смотрите, как туман жрет флюгер. Готичненько. Через десять лет ты будешь благодарить меня за эти кадры. Когда мы станем богатыми и известными. Или когда мы будем продавать этот ролик на «Ютубе» как документальное кино о деградации провинциальной молодёжи.
Наташа остановилась.
— Пришли.
Катя с тихим стоном облегчения села на ближайший валун, наконец-то сняв туфли на каблуках, которые натирали ей ноги весь вечер.
Здесь, на окраине деревни было тихо. Они остановились на берегу сонной реки. Вода медленно текла, отражая редкие звёзды. Рядом рос старый дуб. Напротив них, на том берегу, темной глыбой нависал особняк. Сквозь редкие кусты ивы, растущие вдоль берега, проглядывал тёмный силуэт здания. Старый, двухэтажный дом с колоннами, которые когда-то, наверное, были белыми. Окна заколочены досками, а второй этаж, казалось, жил своей отдельной, мрачной жизнью. Местные говорили, что там живёт призрак купца, который утопил жену.
— Копать будем тут, — Наташа тычет мысом туфли в землю около корней дерева.
— Я копать не буду, — Даша наконец убирает телефон. — У меня маникюр. Я в Москву через неделю.
— В какую Москву, — Наташа смотрит на нее как на сумасшедшую. — У тебя денег даже на билет до Воронежа нет.
— Заработаю! — Даша вскидывает подбородок. — Я буду вести соцсети за деньги.
Катя и Вера прыскают, прикрывая рты ладонями. Наташа даже не улыбается. Она переводит взгляд на Катю.
— Копать будем поочереди, — рубит Наташа. — По пять минут.
Она достала из пакета маленькую садовую лопатку, которую стащила у матери из сарая. Лопатка была ржавой, с отломанным краем, но вполне функциональной.
— Серьёзно? — подняла бровь Даша. — Мы собираемся закопать свою судьбу детской лопаткой?
— Это единственное, что у нас есть, — пожала плечами Наташа. — Или ты предлагаешь копать руками?
— Я предлагаю вообще не копать, — сказала Даша. — Давайте просто напишем письмо, сожжём его и развеем пепел. Эффективнее. И меньше шансов, что кто-то найдёт и посмеётся.
— Нет, — твёрдо сказала Вера, поправляя свои длинные темные волосы. — Письмо должно лежать в земле. Оно должно питаться корнями. Стать частью этого места. Чтобы, когда мы его выкопаем, оно было заряжено энергией земли. Я читала об этом в паблике про эзотерику.
Прокопав 5 минут, Наташа передала лопатку Кате. Вздохнув, девушка, пыхтя, вгрызлась в податливую землю.
— Я ненавижу землю, — бормочет Даша, присаживаясь на корточки и обхватывая колени. — Она липкая. И пахнет смертью.
— Пахнет жизнью, — Катя не сбивает ритма, и от этого ее движения похожи на какой-то первобытный танец. — В ней всё растет. Вот посадим кабачок, а он ка-ак вымахает…
Катя вздохнула, передала лопатку Даше и села прямо на сырую траву.
— Шкатулка готова, — объявила Наташа. Лакированная, с облупившейся фарфоровой балериной на крышке. — Теперь нам надо написать письмо. Кто пишет?
— Я, — вызвалась Вера. — У меня самый красивый почерк. И я умею формулировать мысли возвышенно.
«В сумраке ночи, под сенью скорбящего древа…»
— Пиши, — кивнула Наташа.
Писали на вырванном из тетради по алгебре листе.
— Пункт первый. Срок. Клятву выполняем к тридцати годам.
— Почему к тридцати? — спросила Катя. — Это же так далеко.
— Потому что к двадцати пяти мы ещё будем дурами, — объяснила Наташа. — А к тридцати должны стать умными. Или богатыми. Или и то, и другое. Иначе мы просто профукаем жизнь.
— Пункт второй, — продолжила Наташа. — Цель. Если к тридцати годам хотя бы одна из нас не выйдет замуж за олигарха и не уедет из Больших Лопухов навсегда…
— Что значит «навсегда»? — уточнила Даша. — Если я уеду учиться в Москву, но вернусь на лето к родителям, это считается?
— Нет, — отрезала Наташа.
— Пункт третий, — Наташа остановилась и посмотрела на особняк. — Если условие не выполнено... то есть, если мы все останемся здесь, бедные и незамужние за миллионерами... мы покупаем этот особняк. Вскладчину.
— Этот... руины? — переспросила Катя. — Он же развалится.
— Мы его отреставрируем, — сказала Наташа. — И откроем там санаторий. Для богатеев.
— Санаторий? — переспросила Вера. В ее глазах блеснул драматический интерес. — Для кого?
— Для тех, кто устал быть богатым, — объяснила Наташа. — Для олигархов, которые выгорели. Которым надоела випассана и йога. Мы продадим им настоящую деревенскую жизнь. Тяжёлую. Настоящую. Без вай-фая.
— Ты хочешь заставить богатых людей доить коров? — уточнила Даша, и в её голосе впервые прозвучал искренний интерес.
— Именно, — кивнула Наташа. — И чистить курятник. И колоть дрова. За большие деньги.
— Это гениально, — медленно произнесла Даша. — Это настолько тупо, что может сработать. Люди платят за страдания, если они упакованы в премиум.
— Значит, решено, — сказала Наташа. — Если к тридцати мы не сбежали отсюда в роскошь, мы строим здесь бизнес. На свои. Вскладчину.
— А если одна сбежала, а остальные нет? — спросила Катя.
— Тогда та, что сбежала, финансирует проект, — быстро ответила Наташа. — Но остаётся совладельцем.
— А если никто не сбежал?
— Тогда работаем все четверо.
Вера вздохнула и начала писать, высунув от усердия кончик языка.
— Хорошо. Но формулировки должны быть поэтичными. Нельзя просто сказать «санаторий для богатеев». Это вульгарно.
— Пиши как хочешь, главное — суть, — махнула рукой Наташа. Вера писала, остальные молча наблюдали. Даша снимала, как туман окутывает ноги девушек белой пеленой. Катя, смотрела на реку.
— Девочки, — сказала она тихо, и голос у нее дрожал, как натянутая струна. — Давайте напишем, чтобы у нас всё было хорошо. И чтобы мы дружили. Я вас очень люблю. Вы у меня самые-самые.
Катя достала из пакета бутылку шампанского. Открыла её с громким хлопком, который эхом отразился от воды.
— За клятву, — предложила она, разливая пенящуюся жидкость в пластиковые стаканчики, которые тоже были в пакете.
— За свободу, — поправила Вера, принимая стакан.
— За деньги, — сказала Даша.
— За порядок, — добавила Наташа.
Они выпили. Шампанское было тёплым и кислым, но в тот момент казалось нектаром богов.
Вера закончила писать.
Прочитала вслух:
«Мы, четыре сестры по духу, Наташа, Катя, Вера и Даша, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, хотя и под воздействием алкоголя и юношеского максимализма, заключаем сей договор с самими собой. Обязуемся к достижению нами возраста тридцати лет (то есть к 2025 году) выполнить следующее условие: каждая из нас либо выходит замуж за мужчину, чье состояние превышает один миллиард рублей (далее — Олигарх) и навсегда покидает пределы деревни Большие Лопухи. В случае, если хотя бы одна из нас не выполняет данные условия, мы обязуемся объединить наши финансовые ресурсы и приобрести в собственность заброшенный особняк, расположенный на берегу реки Лопуховки (бывший дом купца Каратова). На базе данного объекта мы обязуемся открыть элитный оздоровительный центр (санаторий) для лиц с высоким уровнем дохода, страдающих от экзистенциального кризиса и профессионального выгорания. Концепция центра: «Тяжёлая деревенская терапия».
Подписи:
Наташа: _________________
Катя: _________________
Вера: _________________
Даша: _________________»
Они по очереди подписали лист. Почерки были разными: у Наташи — крупный, угловатый, как почерк бухгалтера; у Кати — круглый, детский, с завитушками; у Веры — изящный, каллиграфический; у Даши — быстрый, неразборчивый, как рецепт врача.
— Готово, — сказала Вера, складывая лист вдвое, затем вчетверо. Наташа взяла лист, положила его в шкатулку. Закрыла крышку.
— Теперь закапываем, — командным тоном сказала она. Они подошли у дубу.
— Клади, — сказала она Вере. Вера осторожно опустила шкатулку в яму. Балерина на крышке смотрела вверх, в рассветное небо.
— Прощай, юность, — прошептала Вера.
— Привет, будущие миллиардерши — пробормотала Даша., пытаясь поймать в объектив и подруг, и шкатулку.
— Главное — не забыть место, — сказала Катя, глядя на ямку с тревогой. — А вдруг мы забудем?
— Не забудем, — уверенно сказала Наташа. — Я запомню.
Она начала засыпать ямку землёй. Утрамбовала ногами. Сверху набросала веток и листьев, чтобы скрыть следы.
— Всё, — выдохнула она. — Дело сделано.
Они стояли молча, глядя на свежевскопанную землю. В этот момент не было ни шуток, ни иронии. Было только странное, щемящее чувство сопричастности чему-то большому и необратимому. Они только что связали свои жизни невидимой нитью. Нитью, которая могла привести их либо к свободе, либо к этому самому особняку на том берегу реки. Выпускной закончился, аттестаты получены, в животе плещется шампанское. Впереди — жизнь, которая кажется им отсюда, с берега, золотой.
Вдруг из кустов послышался шорох. Девушки вздрогнули.
Из темноты вышел мужчина. Старый, в резиновых сапогах и телогрейке. С удочкой в руке. Рыбак.
Он посмотрел на них мутными глазами.
— Чего тут делаете? — спросил он хрипло.
— Ничего, — ответила Наташа. — Рассвет встречаем.
Рыбак хмыкнул, развернулся и исчез в кустах так же бесшумно, как появился.
— Пойдёмте домой, — сказала Наташа. — Уже светает.
— Знаете, — говорит Катя, глядя на темную воду, по которой побежала первая золотая дорожка от солнца. — А мне не нужны олигархи. Лишь бы вы были рядом. И чтобы дети… — Никаких детей, — отрезает Даша, вытирая руки о траву. — Я в Москву. Там хотя бы кофе нормальный.
— В Москве тоже рожают, — вздыхает Катя.
— Я не буду, — говорит Даша. — У меня на детей аллергия.
Они побрели обратно к школе. Ноги гудели, платья были испачканы, в волосах запутались листья. Но внутри горел огонь.
***Они ещё не знали, что Даша так и не уедет в Москву, а останется жить с родителями, работая на московскую контору удалённо. Что Катя родит четверых детей, двух двойняшек, и забудет, как выглядит лицо без детского пюре на плече. Что Вера разведётся с мужем, который окажется вовсе не поэтом, а простым алкоголиком, и будет жить в соседнем доме, наблюдая за его новой семьёй. Что Наташа выйдет замуж за вахтовика, родит двоих детей и будет строить баню своими руками, потому что муж вечно в отъезде.
Они ещё не знали, что через 13 лет дуб подмоет весенним паводком и он упадет в реку. И когда тракторист Коля будет убирать его от реки, он случайно выкопает шкатулку. Сейчас им по тридцать одному. Срок клятвы вышел год назад. И особняк всё еще стоит. Ждет.
Глава 1 Большие Лопухи, наши дни
Наташа стояла посреди кухни. На столе, застеленном газетой «Сельская жизнь» за прошлую среду, возвышалась гора кабачков. Они смотрели на Наташу со всех плоских поверхностей: с подоконника, с табуретки, из эмалированного таза. Кабачки были везде.
— Я их сейчас в бетон залью, — ровным голосом сообщила Наташа в пространство. — Сделаю памятник неизвестному дачнику. Будет инсталляция «Тлен и органика».
Входная дверь хлопнула так, что с притолоки посыпалась штукатурка. В кухню, тяжело дыша, вкатилась Катя. Она была похожа на сбежавшую из мультика фею, которую пропустили через мясорубку. В руках она держала противень, от которого шел пар.
— Наташенька, я принесла, — пропела Катя голосом уставшей диснеевской принцессы. — Шарлотка. Я туда еще корицу добавила. Ты бледная какая-то. Это всё от огурцов, я тебе сейчас сальца нарежу.
Наташа посмотрела на Катю, потом на гору кабачков, потом на нож в своей руке. Нож был хороший, разделочный.
— Катя, — сказала Наташа. Фразы у нее всегда были рублеными, как дрова. — Если ты сейчас откроешь рот про сальцо, я этим ножом вскрою себе вены. Положи пирог. Положи его на стол. Медленно.
Катя сглотнула.
— Но Наташенька, у тебя кортизол. От стресса нервы...
— Мои нервы сейчас сдадутся и уволятся, — Наташа перехватила нож поудобнее. — У меня двое детей, которые расписали собаку гуашью. У меня муж, который звонил из Якутии и сказал, что приедет «отдохнуть», потому что на Севере «давление». У меня тонна кабачков, которые смотрят на меня с осуждением. И у меня через час придет Вера.
Упоминание Веры сработало как заклинание. Дверь снова хлопнула, но на этот раз беззвучно. В кухню вплыла Вера. На ней было черное платье в пол, черные кружевные перчатки без пальцев и широкополая шляпа. В руках она держала трехлитровую банку с мутной жидкостью.
— Девочки, — трагическим шепотом начала Вера. —Я не могла не прийти. Сердце мое чуяло беду. Я принесла настойку. На кедровых орешках.
Она обвела взглядом кухню. Заметила гору кабачков. Заметила нож в руке Наташи. Заметила шарлотку на столе.
— О, — сказала Вера, и ее лицо, выражавшее вечную мировую скорбь, стало еще трагичнее. — Я так и знала.
— Это напасть, — ответила Наташа, не оборачиваясь. Она методично, с хрустом, начала срезать с овоща кожу. Движения были выверенными, как у хирурга. — Вера, сними шляпу. Ты задеваешь люстру.
— Люстра — это суета, — Вера прислонилась к косяку, театрально заламывая руки. — Разве можно думать о стекле, когда души наши блуждают во тьме? Мой Геннадий... он сегодня вынес мусор. Это знак. Вселенная показывает мне, что он еще может исправиться.
Наташа остановилась. Нож замер над кабачком.
— Вера, — очень тихо сказала она. — Он вынес мусор, потому что новая жена пообещала ему купить спиннинг. Он торгует рыбой. Он не исправляется. Он просто хочет новую удочку.
Вера открыла рот, чтобы выдать монолог о жестокости мира, но в этот момент тишину разрезал звук, похожий на треск разрываемой реальности. Это Даша открыла упаковку печенья.
Она сидела на единственном чистом стуле, поджав ноги в кедах. На ней была футболка с надписью «I would rather be in Brooklyn». В одной руке — телефон, в другой — печенье.
— Контент, — пробормотала Даша, не отрывая взгляда от экрана. — «Сектантский завтрак у генерала песчаных карьеров». Хэштеги: #выживание #кабачкиубивают #сельскийхардкор. Наташ, у тебя лицо цвета этого овоща. Подсвети его слева, у окна. Для сторис.
— Даша, — Наташа воткнула нож в разделочную доску. — Если ты сейчас не уберешь телефон, я засуну его тебе в кеды. И выкину кеды в компостную яму.
— Там нет сети, — меланхолично ответила Даша. — Я проверяла. Пришлось с крыши бани ловить, чтобы отправить отчет московскому заказчику.
Наташа опустилась на табуретку. Нож выпал из ее руки и воткнулся в половицу с глухим стуком. Кабачок покатился под стол, прямо к миске с водой, где спал кот.
— Я сейчас сама под этот стол лягу, — сообщила Наташа коту. — Буду фотосинтезировать.
Вера театрально прижала руку к груди, едва не опрокинув банку с настойкой.
— Натали, это экзистенциальный кризис. Твоя душа кричит. Я читала об этом в канале «Таро и судьба». Тебе нужно отпустить внутреннего ребенка.
— Мой внутренний ребенок сейчас сидит в компостной яме вместе с Дашиными кедами, — Наташа пнула подкатившийся кабачок. — Мой внутренний ребенок хочет, чтобы кто-то, кроме меня, заметил, что у нас осыпается штукатурка. Чтобы кто-то взял на себя хоть какие-нибудь обязанности. Мой внутренний ребенок хочет пожить для себя, а не контролировать все вокруг.
— Это потому что ты очень ответственная. Тебе надо все отпустить. — подала голос Даша, наконец убирая телефон. — Сделай лицо попроще. У тебя желваки ходят. Текст для твоего поста: « Сижу в деревне, режу кабачки, плачу». Хэштег #сельскаядепрессия.
— Я не плачу, я планирую убийство, — Наташа поднялась, вытирая руки о фартук. Она вышла, хлопнув дверью так, что с полки упала банка с прошлогодним вареньем.
— Она совсем себя не бережет, — всхлипнула Катя, поднимая банку. — Наташенька всегда была такая. Помнишь, как она в седьмом классе физрука заперла в кладовке за то, что он нам двойки за норматив влепил?
— Помню, — кивнула Вера, наливая настойку в чайную чашку. — Он тогда еще кричал, что напишет в РОНО. А Наташа сказала: «Пишите. Там тоже люди, они поймут». У нее с детства лицо было как у паспортистки.
Катя смахнула с клеенки невидимую пылинку и принялась нарезать шарлотку. Движения ее рук были мягкими, обволакивающими. Нарезав, протянула Вере на блюдце с золотой каемочкой с кусочком шарлотки. Вера посмотрела на пирог с невероятной тоской, но взяла. Откусив кусок, у нее сразу изменилось выражение лица, всемирная тоска и печаль ушли уступив место волнующему удовольствию.
— Катенька, это божественно. Ты в тесто ванильный экстракт добавила?
— Добавила, Верочка, — Катя всплеснула руками. — Наташенька, а тебе? С молочком?
Ответом ей стал грохот в сенях.
Наташа вернулась через пять минут. От нее пахло курятнком и неотвратимостью. Она швырнула на лавку фартук.
— Катя, убери от меня еду. Если я сейчас начну жевать, я усну лицом в шарлотку, а мне еще кабачковую икру делать.
— Я могу помочь с икрой, — оживилась Даша. — В смысле, снять, как ты готовишь кабачковую икру. Это будет виральный рилс. «Сельскохозяйственный движ — идеальный рецепт кабачковой икры по-лопуховски, плюс 100 подписчиков».
— Даша, пора уже повзрослеть, а не с телефоном бегать и видео дурацкие снимать, — Наташа посмотрела на нее тяжелым взглядом.
Катя тихо ойкнула и прижала руки к груди.
— Наташенька, ну зачем ты так. Дашенька просто ищет себя.
— И вовсе эти видео не дурацкие. Вся Москва такие снимает. Я знаю, что такое настоящая жизнь. А тут… тут консервация.
— А помните, когда Даша вернулась в деревню после института, мы в парке на лавочке сидели, и Даша читала нам Бродского, а потом мы пошли воровать яблоки у бабы Нюры.
— Я читала не Бродского, а Паланика, — фыркнула Даша. — И яблоки мы не воровали, мы проводили перформанс «Реквием по советскому детству».
— Ага, — кивнула Наташа. — А потом баба Нюра вышла с вилами и провела перформанс «Восстановление частной собственности». Ты, Катя, ей тогда три трехлитровых банки своего клубничного отдала, чтобы она заявление не писала.
— Клубника в тот год уродилась — во! — Катя развела руки, показывая размер невидимого арбуза. — Я тогда в двадцать три года поняла, что счастье — это когда погреб полный. У меня муж тогда еще пытался философией заниматься. Сидит, бывало, на веранде, курит трубку, думает о смысле бытия, а у детей штаны не стираны.
Вера промокнула уголки глаз кружевным платочком.
— А мой Геннадий в двадцать пять лет смысл бытия находил в соседке. Придет, от него перегаром несет, а я ему — галстук поправлю, рубашечку свежую. Дура была. В тридцать лет я поняла, что любовь — это пустота. И узнала по слухам, что Гена мой уже полгода к Ленке соседкой захаживает и уйти от меня собирается, просто боится мне об этом сказать.
— Это Ленка специально слух распустила, — меланхолично уточнила Даша, не отрываясь от телефона, — чтобы Генка ушел от тебя быстрее. Надоело ей делить его с тобой.
— Ты убиваешь мою драму, — Вера залпом допила настойку из чайной чашки. — Мое сердце разбито. Мне тридцать один, и я живу с родителями. Мой бывший муж покупает подарки другой женщине, а про меня забыл, как будто меня и не существовало.
— Ну забыть о тебе он вряд ли сможет, — он же в соседнем доме живет и видитесь вы каждый день.
— От этого моя скорбь еще сильнее.
— Давай я тебе куплю подарок? — с мягкой улыбкой спросила Катя.
— Нет, это совсем другое, — Вера трагически покачала головой. — Подарок — это символ из пошлого, мещанского счастья. Вокруг меня трагедия. Я — Анна Каренина, только без поезда. Поезда у нас в Больших Лопухах не ходят. Я — Анна Каренина, которую сбила соседская коза.
Катя вдруг замерла с ножом в руке.
— Девочки, — прошептала она. — А ведь нам правда тридцать один. В кухне повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только мерным хрустом. Наташа срезала с кабачка очередной виток зеленой кожи.
— И что? — не поднимая головы, спросила она. — В тридцать два соберусь с духом и уеду куда глаза глядят и наконец-то заживу свободно.
— А я в тридцать два разведусь, — мечтательно протянула Вера. — И уеду в Сочи. Буду там гадать на набережной. «Позолоти ручку, касатик, расскажу, почему твоя крашеная Ленка на тебя порчу навела».
— А я в тридцать два куплю билет в один конец, — Даша наконец отложила телефон. Ее зеленые глаза, обычно насмешливые, вдруг стали серьезными. — Только не в Сочи. В Москву. Где нет выгребных ям. И коз.
— Если ты уедешь, кто будет мне варить этот чертов кофе на миндальном молоке? — Наташа воткнула нож в последний кабачок. — Кто будет снимать, как я ору на тракториста Колю? У тебя контент-план без меня просядет.
Даша посмотрела на подруг. На Наташу с ее черной косой и руками в мозолях. На Катю, которая уже тихонько, чтобы никто не видел, счищала со дна таза остатки кабачковых семечек — «птичкам на зиму и белочка не должна голодать». На Веру, которая уже доставала из сумки блокнот в черном переплете, чтобы записать новые мысли о бренности всего сущего.
— Просядет, — согласилась Даша. — У вас тут хештеги сами себя генерируют. #кабачковыйгеноцид #философиянанавозе #разводподсамогон.
— Вот и сиди, — Наташа поднялась. — Раз у тебя контент.
Даша посмотрела на Наташу.
— Генерал, — тихо сказала она в пространство. — Генерал песчаных карьеров.
Она достала телефон, включила фронтальную камеру, на секунду задумалась, а потом нажала на запись.
— Говорят Большие Лопухи, — прошептала она в микрофон, и в ее глазах снова блеснул привычный огонек стервятника. — День семьсот сорок пятый. Пленница все еще режет кабачки. Психика держится на настойке и Кате. Ставь лайк, если твоя внутренняя богема тоже сегодня утром умерла под звуки колуна.
Глава 2 Тракторист Коля и законы физики
Весна в Больших Лопухах всегда начинается с потопа. Река Лопуховка выходит из берегов не из-за таяния снегов, а из принципа. Ей надоело течь в своих рамках, и она решает, что старый огород бабы Нюры — отличное место для новой протоки. Вода подмывает заборы, уносит в неизвестность пару курятников и один уличный нужник, который потом находят в трех километрах ниже по течению, целехонький.
В этом году паводок оказался особенно злым. Он не просто залил пойму, он решил переписать историю. Многовековой дуб, который рос у реки, долго сопротивлялся. Его корни держали глинистый берег мертвой хваткой. Но вода точит не только камень. Земля под дубом, стоявшим на самом краю обрыва, предательски трещала еще неделю назад. А в ночь на четверг раздался звук, похожий на стон. Земля окончательно поехала. Дуб рухнул. Он не упал плашмя — он повалился в сторону реки, рухнув кроной в холодную воду, и теперь торчал, перегородив половину русла.

