Сама себе фея

Анастасия ЛАВ

Сама себе фея

От Манюни до Марии Александровны.

Мария Александровна ехала за рулём своей большой машины и жмурилась, как довольная кошка на солнце. Хотелось мурлыкать. «Невзирая на всё, что происходит, мне очень хорошо, – мысли текли плавно и ласково. – Даже нежно, я бы сказала», – улыбнулась женщина.

Машина была – УАЗ Патриот цвета хаки, да ещё и с номерами ВВС. От неё шарахались и услужливо пропускали гражданские. Военная автоинспекция пыталась остановить, но происходила несостыковочка с белыми номерами, которые были на машине. Иногда её принимали за не очень нормальную жену какого-то генерала, но Марии Александровне нравилось превосходство на дороге.. Хрупкая блондинка за рулём огромного автомобиля, который часто ломался, но, если смотреть со стороны, это было неочевидно. Она умело прикидывалась дурочкой и выруливала, как могла только женщина с большим опытом вождения.

Внутри каждого человека живут несколько субличностей. Причем чем человек талантливее, тем их больше. Они проявляются иной раз самым необычным способом, и удержать их в относительном порядке могут только самые сильные и взрослые духом. Могла ли о себе так сказать Мария Александровна? Если честно, не всегда. Между Манюней, Машей, Марусей, и, собственно, Марией – Марией Александровной – то и дело возникали конфликты, отчего их жизнь была такой захватывающей, что хоть роман пиши. Или триллер.

Манюня

Манюня – девочка-подросток. Худенькая, с россыпью веснушек на слегка курносом носу, с длинной русой косой, которую нельзя было подрезать, и к семнадцати годам она доросла до колен. Пацанка – но закомплексованная, отважная – но не умеющая перечить бабушке и дедушке, которые заменили ей родителей. Быстрая, сообразительная, умная не по возрасту, добрая и ласковая, бесхитростная и жизнерадостная. Глаза-хамелеоны меняют цвет в зависимости от настроения – от злого голубого, до радостного зелёного через сто оттенков серого.

Манюня читала с четырёх лет запоями и эту страстную любовь к книгам пронесла через всю жизнь. В тринадцать лет похоронила дедушку и осталась наедине с бабушкой и внезапно свалившимися взрослыми заботами.

В школе Манюня считала себя гадким утёнком и старалась не выпячиваться, следуя заботливым наставлениям бабушки, не верила в Деда Мороза, так как в семье никто никогда о нём не упоминал. В мультиках девочка видела этого сказочного героя, но не задумывалась о нём никогда, как о волшебнике, который может появиться в жизни.

Когда Манюне было лет шесть, они с дедушкой пошли на площадь 31 декабря. Девочка уже в то время участвовала во всяких постановках во Дворце Культуры Сахарников и знала всех артистов в лицо. Снегурочку узнала сразу. Дед Мороз подъехал к самой сцене на санях, запряжённых тремя белыми резвыми конями. На упряжи, на дуге, весело заливались колокольчики. Из саней встал просто огромный, как тогда показалось девочке, Дед Мороз! Серебряный посох с звездой вверху служил опорой могучему великану. Тёмно-синяя шуба, расшитая серебряными звёздами, развевалась на ветру, как и длинная белая борода. Шапка такого же цвета с тем же орнаментом, что и шуба, была надвинута по самые белые пушистые брови, из-под которых весело, по-доброму, внимательно смотрели голубые глаза. Когда посох коснулся земли, закружился ветер, щедро раскидывая снежинки от внезапно налетевшей метели. Такого артиста Манюнечка не знала. Через несколько лет дедушка открыл секрет: то был директор Сахарного завода. Этот образ Деда Мороза остался в её сердце на всю жизнь.

Лет в десять появилась мечта о большой-большой дружной, любящей друг друга семье, где много детей и есть настоящие родители, которые очень любят своих детей, а не только бабушка.

Маруся, Машенька

От семнадцати и плюс-минус до тридцати пяти Манюню стали звать Марусей, потом Машей, хотя внешне она мало изменилась: всё та же тоненькая девушка, но уже с детьми. Те же глаза, но теперь взгляд менялся от доверчивого до злого, от усталого и беспомощного до стального мужского.

До тридцати пяти лет Маруся успела родить трёх сыновей и дочку, пережить самоубийство брата мужа и алкоголизм мужа и понять, что значит настоящее смирение.

Она умела любить безусловно, но не жертвенно. Верить безоговорочно, но проверять и помогать. Выручать бесконечно, но оставаться при этом нежной и женственной. Когда было надо, она неслась в жилете спасателя, надетом наизнанку, в любое время дня и ночи.

Взрослая Маруся – неунывающая, сама себя загоняющая раз за разом в адский костёр, но каждый раз возрождающаяся из пепла —отрастила себе железные доспехи быстро и добровольно. Эта кольчуга так вросла в кожу, что отдирать её колечко за колечком было мучительно.

Она никогда не жаловалась, делилась событиями и смеялась. Безбашенная, живущая «по сердцу» и ломающая привычные социуму шаблоны. «Надо начинать делать, а там посмотрим!», – эти слова были её образом жизни до тех пор.

Так длилось до тех пор, пока в Машеньке не начала просыпаться Мария Александровна. Которая, отодвинув в сторону вселенскую машину доброту, поинтересовалась у прочих девушек этого тела: «А насколько часто нами пользуются без всякой отдачи другие люди?».

Мария Александровна

Она родилась после 35-ти, когда начала понимать, что в её жизни что-то складывается не так. Что только на ней лежит ответственность за всё происходящее в семье. Она появилась постепенно – ищущая смыслы и находящая их. Вернувшаяся к родовым настройкам. Чувствующая себя и других. Мария Александровна обрела, наконец, себя истинную, в том женском начале, которое было создано природой специально для неё.

Мария Александровна родила младшего сына – пятого ребёнка, который был зачат в надежде на вторую дочку, но стал самым дорогим её подарком себе.

Мария Александровна вернула в себя истинную женщину, но умела при этом вовремя позвать безбашенную Марусю.

Александровна на первом месте в жизненной кардиограмме. Наша жизнь – это кардиограмма: вверх-вниз и постоянная пульсация. Там, где ровно – плато, остановка. Остановка сердца, ритма, жизни, а затем адреналин в вену, разряд! Нет эффекта. Ещё разряд! Запустили. Врачи выдыхают – ещё одна жизнь спасена.

Как распорядится своей жизнью человек, за пульс которого боролась целая бригада врачей?

Жизнь Манюни/Маруси/Марии Александровны складывалась как кардиограмма больного человека – с частыми остановками. Иногда они длились долго, иногда – считанные секунды, но Ангелы-Хранители в это время волновались, как врачи реанимации, и она это слышала.

Хранители её души – даже они не ведали, как она поступит в той или иной ситуации. Они просто всегда были рядом. Иногда давали адреналин и разряд, чтобы очнулась, задумалась, поняла, что жизнь – не сказка. Что по щучьему веленью получается не всегда. Тогда они увеличивали разряд, чтобы начать всё сначала.

Со временем Мария начала понимать, что она – это не только кожа и кости, что не только хлебом единым, что есть более важные вещи не только внутри жизни, но и вне её. Она поверила в единого Творца, объединяющего религии в Ойкумены, но верила, что душа её пришла в эту жизнь не просто так и «что посеешь, то и пожнёшь», причём очень быстро.

Вернёмся в начало

Мария Александровна была довольна. Она наконец-то научилась отслеживать свои желания и чувства. Три её субличности составляли сейчас гармоничный ансамбль и умело сменяли друг друга в нужное время. Мария Александровна была сосредоточена на себе. Это было что-то новое для неё – никого не спасать, никому не поддаваться, не передоговариваться и не врать себе.

Есть поговорка: «Дурачку и самому не скучно». Кто её придумал? Неудачник, невротик, травмированный, духовный пустышка, которому страшно? У психиатров это называется аутофобия, но если судить по нашим родным сказкам, то дурачок всегда в выигрыше.

Чтобы достигнуть внутреннего дзена, Марии Александровне приходилось очень много работать с психологом, поэтому она знала, как это одновременно больно и прекрасно, когда из хаоса – по полочкам.

– Да, работы ещё много, моя милая, – сказала она, глядя в зеркало, в котором отражалась.

Мария ехала навстречу закату. Тёплый августовский вечер скоро перейдёт в ночь и последние лучи дневного света ласково согревали всё вокруг. Внутренний свет сливался со светом солнышка, и Мария Александровна физически чувствовала тепло и заботу Вселенной, которой она доверяла безусловно. Из колонок звучала любимая сорок пятая симфония Гайдна, первая часть.

Истории из детства, или Дай покататься.

– Юр, а Юр, ну дай, пожалуйста, велик покататься, – Манюня теребила пальчиками подол белого платья в синий горох. Две косички подпрыгивали и ложились на плечи то спереди, то сзади, пружиня на синих нешироких капроновых бантах. Девочке так хотелось покататься на велосипеде, так хотелось, что хотелось плакать от этого «хотелось». У всех мальчиков были велики! И Юры и, у Саши, и у Серёжи, а у неё не было. Манечка дружила с мальчишками. На улице не было ни одной девочки. С мальчуганами лазили в сахарный завод и ели сырец (это такой сахар до очистки с небольшим привкусом свеклы и медовым окрасом, но тако-о-ой сладкий!) потом на крыльце у Юрки. Сахара из вылазки на завод получилось достать немного, и Сашка рассказывал страшные истории, что может случиться, если есть его прямо вот так просто и без ничего. Оказывается, можно было даже умереть! Пока Манюня сидела, открыв рот, и смотрела в воображении картины своей смерти, Сашка с Юркой уплетали смертоносный продукт и хихикали с малой дурынды.

 Саша, Юра и Серёжа были старше Мани года на два года, но девочке казалось, что они – ну о-о-очень взрослые. Серёжа участвовал не во всех приключениях – он приезжал к ним на улицу к дедушке. Был более осторожным, чем все остальные.

 После истории воровства сырца из сахзавода Манюня вернулась с содраной коленкой (упала, когда с дерева слезала) и только с одним бантиком. Пришлось слушать невероятно длинную лекцию от бабушки и, что ещё хуже, ловить на себе укоризненные взгляды дедушки.

– Дедушка твой за всё время работы главным инженером- электриком на сахарном заводе ни одного кусочка рафинада не принёс домой, а ты залезла, украла, – взгляд бабушки поверх очков невозможно передать словами.

Маня сидела, аки ангел, сложив ручки на коленках, подол платья был в зелёной траве и пыли. «Совсем теперь платья не будет, – подумала она, насупившись, – Когда ж уже конец-то всей этой длинной речи?».

Девочке было пять-шесть лет, читала она с четырёх, соображала очень быстро и очень по-детски.

– Бабушка, а можно я пойду почитаю? – наклонив русую головку, Манюня робко выглядывала исподлобья.

– Вот как с ней разговаривать, Павел Иванович? – бабушка поправила очки, оборачиваясь к мужу. Гнев уже сошёл, но для порядка она могла продолжить лекцию и ещё пару часов.

– Ася, та она ещё мала, пусть бежит. Она так больше не будет. Манюнь, не будешь же?

– Не, дедушка, не буду! – девочка подбежала, крепко поцеловала и обняла маленькими ручками дедушку и бабушку. Прошептала ей на ухо очень быстро, чтобы никто никогда не услышал: – Прости, я больше так не буду, – и ускакала вприпрыжку в свою комнату.

Просить прощения Манюня не умела. Могла часами стоять в углу, но выдавить из себя «прости меня» – не могла. Горло перетягивалось чем-то тугим, рот открывался беззвучно и закрывался. Маня хотела сказать, а не получалось. Бабушку это злило. Однажды Манечка стояла в углу невероятно долго, но так и не извинилась вслух, написала на бумажке корявыми печатными и убежала. На эту тему, да и на все, которые так или иначе были похожи между собой, была очередная лекция.

Манюня безумно любила читать. Поэтому, отпрашиваясь почитать, она нисколько не обманывала. Плюхалась в пуховую перину со всего разбегу и уходила в интересный книжный мир. Так заканчивалось любое наказание. Но что будет в конце этой истории с великом Юры, девочка даже представить не могла.

– Неси рубль, и дам покататься, – кареглазый тёмноволосый Юрка улыбнулся.

– Точно дашь? – уточнила Манюня.

– Дам-дам, не переживай.

– Сейчас, подожди здесь.

Девочка побежала через дорогу домой, зашла в спальню к бабушке с дедушкой, открыла лакированный немецкий секретер ключом, который всегда торчал в замке, и достала бабушкин кошелёк. Надо было как-то так взять рубль, чтобы бабушка не заметила. Манюня обвела рубль карандашом на листике в клеточку, написала «1 рубль», старательно вырисовывая корявые буковки, вырезала и положила в кошелёк.

– Держи! – Маня бегом сбежала по ступенькам за двор, к соседям напротив, где сидел на велике Юра. Она представляла, как сейчас будет крутить педали и кататься…

– Дура, что ли?

– Ты что? Не дашь?

– Нет!

– Ну, ты же обещал, Юр! – слёзы подступали, губы начинали дрожать и не слушаться девочку, но плакать же нельзя.

– Три рубля вынесешь, тогда дам.

Маня так разозлилась, что разорвала злосчастный рубль на мелкие куски, развернулась и побежала обратно. Снова обводила, вырезала, писала, высунув язык от старания.

– Теперь дашь? – Манюня насупилась.

– Не. Пять рублей вынесешь, и дам.

Девочка снова разорвала деньги на мелкие кусочки.

И пять рублей постигла та же участь. Юрка не дал покататься.

А даже если бы и дал, Манюня не умела ездить на велосипеде и не смогла бы, как она представляла, пролететь по улице. Юра напоследок обозвал её дурочкой с переулочка и ненормальной, сказал, что ей теперь конец будет от бабушки за разорванные деньги, и уехал.

Манечка так и не смогла понять, зачем она тогда рвала деньги. Что ею двигало. Помнилась какая-то невероятная злость вперемешку с беспомощностью. Но зачем, почему, она и в сорок два не смогла бы ответить. Тогда на вопрос, зачем порвала деньги, Манюня честно отвечала, что очень сильно обидно было, и она разозлилась. Влетело и Юре. Бабушка позвонила тёте Гале, маме Юрки, и всё рассказала. Так как мальчик был старше, по непостижимой для детского разума логике взрослых он должен был остановить неразумную девчонку.

Манюня ходила с бабушкой в банк, где были вторые двери из очень толстой решётки и стоял милиционер на крылечке. По собранным кусочкам восстановили номер купюр, и бабушке вернули деньги, но даже это не спасло малышку.

Бабушка поставила Маню на колени возле этажерки в её комнате, била и очень больно таскала за длинные волосы, что-то приговаривая. Манюня плакала до истерики взахлёб и абсолютно искренне не понимала – за что?! С тех самых пор у девочки в голове укоренилась ассоциация, что длинные волосы специально созданы для наказания. Больше никогда Маню так не наказывали, но установочка осталась. Свои длинные волосы она ненавидела всю жизнь, и первым делом, когда уехала учиться в Воронеж, отрезала косу, что была длиной до колена, испытав при этом неописуемый восторг. Юная девушка ходила вприпрыжку дня три, испытывая удивительную лёгкость и даже невесомость.

С Юрой девочка не разговаривала, наверное, с неделю, но Манюня с самого детства не была злопамятной и обидчивой, поэтому вскоре снова бегала со своими друзьями.

Храм (1985-2019 годы)

За ручку бабушка ввела маленькую Манюню в церковь. Девочка восторженно смотрела на красивые высокие окна, позолоту, девственно чистые стены, на которых висели старые огромные иконы, тихий шёпот большого количества людей и алтарь. Она чувствовала, что он тёплый. Из дерева, но тёплый своей душой. И удивительно красивый иконостас, родной своими ликами.

Свечи трещали. В церкви было тепло. Рядом стояли соседки по улице, бабушка Вера пела на клиросе, её бабушка тихонько подпевала певчим и Манечка тоже попробовала. Посмотрела на бабушку, мол, можно? Та ласково улыбнулась в ответ.

С тех пор и до тринадцати с половиной лет Манюня очень любила ходить в церковь. Там ей всегда было отрадно, уютно и как дома. За это время она научилась петь на клиросе, влюбилась в церковные обряды на Троицу, но больше всего радости ей приносила Пасха.

Суета царила накануне этого дня дома: приезжала мама, они с бабушкой убирали, месили, пекли, мыли – делали всё сразу. Ночью собирали сумку и шли освящать куличи. Радостная служба, в конце которой улыбающийся батюшка обязательно святой водой брызгает от души не только куличи и яйца, но и людей, а те радостно крестятся и отовсюду слышится: «Христос Воскресе! «Воистину Воскресе!».

Возвращались на рассвете. Шли через слигу – деревянный мостик через речку. День только начинал зарождаться. Тишина и гармония природы окутывали и проникали в каждую клеточку. Отстоять всенощную было непросто, и дома быстро ложились спать, так как через несколько часов надо было идти на кладбище…

В ту ночь, когда умер дедушка, Манюня стояла на коленях перед иконами дома. В слезах она умоляла Господа и святого Николая Угодника спасти её дедушку, вернуть всё назад, чтобы были бабушка, дедушка и она. Она падала лицом в пол и плакала. Плакала и умоляла. Долго. Потом ушла в зал на диван и уснула с включённым бра на стене. Бабушка и мама были в больнице у дедушки. К утру раздался звонок: мама сказала, чтобы она шла к тёте Лиде. Тётя Лида – это была родственница и соседка. Девочка поняла, что случилось горе. Но ещё с того возраста она верила только своим глазам.

Подняв глаза над гробом, Маня смотрела на икону со злобной ненавистью. Она обиделась на Бога. Боль разрывала её изнутри и деформировала реальность. Было унизительно вспоминать, как она самозабвенно умоляла того, которому безоговорочно доверяла и верила безусловно. Маленькая девочка, без опоры внутри и достаточной поддержки в реальности, вычеркнула Господа из сердца навсегда. Так она тогда решила…

Марусе было около двадцати лет, когда она шла в Москве от метро «Китай- город». Внутри собрались тысячи галактик пустоты. Они разгоняли в душе девушки молчаливую серую пыль. На пути был храм. По расположению и низенькому входу было понятно, что он древний. Маруся зашла, по привычке перекрестилась, прошла в центр, поцеловала иконы и встала, как вкопанная. На негнущихся ногах кое-как доковыляла до лавочки и села. Она вдруг поняла, что в церковь вошла впервые за семь с лишним лет по велению сердца, сама. Замелькала перед глазами киноплёнка кадров прошлого. Стало трудно дышать и глотать. Ком рос из горла, пока не вылился из глаз. Девушка сидела и рыдала. Долго. Очень долго. Пока не выплакала всё до последней капли из себя.

В свои сорок три года Мария Александровна уже не верила в религию. Она верила в Бога, который есть любовь и, который в любви не может карать. Она верила в Бога, который оставляет право за каждым человеком проявлять свободу воли. Не верила в ад и грех – сказку о расплате «потом». Знала, что всё происходит здесь и сейчас.

– Не знаю про ад или рай, – дедушка крепко прижимал к себе Манюню и гладил по волосам рукой в кромешной тьме. Отключили свет, а через дорогу умер сосед и девочке было очень страшно. – Всё здесь, на Земле, сразу. Каждый сам создаёт себе и страшное, и доброе. Я знаю, что здесь есть жизнь, её нужно жить честно и по сердцу, а мёртвому уже всё равно.

Дедушка был мудр сердцем. Без подробностей тогда он передал любимой внучке самую главную истину жизни.

Марусе тридцать. (2010 год)

Юрий Хой (группа «Сектор Газа») пел:

«В этот День родили меня на свет,

В этот День с иголочки я одет.

В этот День и выпить не во вред:

Мне сегодня тридцать лет»…

Маруся только вышла из ванной. На голове – тюрбан из полотенца. За окном – ласковые утренние лучи июльского солнца. На столе – фрукты, шоколад, хороший коньяк. Машенька творила на лице масочку, потягивала коньячок. «Одноклассники» булькали оповещением за оповещением. Столько сообщений с поздравлениями женщина не получала ни разу в жизни. Она чувствовала себя настолько нужной, важной, востребованной, и не для чего либо, а просто так – её благодарилипрсто за то что она столько лет живёт на свете!

Вспомнилась юность, постоянное восхищение и комплименты… Круто. Очень круто. Как важно для женщины понимать, что она важна в этом Мире, как красиво расцветает в такие моменты улыбка и глаза светятся счастьем!

Маруся вспомнила, что случилось месяц назад. Звонок от Саши:

– Машунь, надо, чтобы ты подъехала к Электронике.

И ничего не сказал больше. Такое было впервые. Никогда у них не было секретов друг от друга. Они знали друг о друге абсолютно всё, и самое плохое, и хорошее. Это был их самый главный закон в жизни.

Женщина выпрыгнула из маршрутки прямо к Саше в объятия. Поцеловались, и он повёл её к машине, серебристой «одиннадцатой» Ладе, что стояла рядом с остановкой.

– Знакомься, это Паша. Как тебе машина?

Маруся, конечно, немного, да что там говорить, очень сильно удивилась. Онемела. Растерялась. Почувствовала в животе сумасшедший танец обезумевших от счастья бабочек. Оглянулась по сторонам. Вроде не спит…

– Ну, ты проедься, как она тебе?

Маша как раз училась на права. На всякий случай, пока деньги были.

Села с важным видом, проехалась вперёд, развернулась назад. По сравнению с «пятёркой», на которой она училась, здесь руль крутился сам. Она выпорхнула из-за руля, посмотрела на Сашу абсолютно счастливыми и влюблёнными глазами – как всегда. Крепко обняла.

– Берём?

– Да, я ж не знаю, так очень хорошая, а в остальном?

Через полтора часа машина стояла у подъезда. Саша уехал на работу, а Маша сидела в ванной, лила себе в лицо ледяным душем, и слёзы стекали вместе со струями воды, растворяясь в пене, которой она себе набухала от души. Мысли неслись во все стороны, бились, наскакивали друг на друга… В ушах звучало: «Это тебе на тридцатилетие подарок».

Маруся полюбила Сашу в первую же секунду знакомства. Или она его любила и будет любить всегда. Просто они в очередной раз встретились в Вечности.

Тридцатилетие запомнились ещё и необыкновенной встречей с друзьями и родственниками в ресторане, купанием в водохранилище, сумасшедшими танцами и душевными разговорами. Это был один из самых счастливых дней в её жизни. Маруся считала каждый день по-особенному счастливым, но всё же находились среди них такие, которые выделялись очень ярко, доставая лучами до самых небес.

Марусе тридцать (2010 год)

Подробно познакомилась с красотой этого загадочного явления Маруся за рулём. Когда впервые в свете фар появилась змеящаяся густая кисея прозрачно-белого цвета, Маша аж присвистнула:

– Саша, Саша, посмотри! Глянь, какая красота! Сашуль…

Она была в полном восторге!

– Ты что, тумана раньше не видела?

– Не-а! Так близко – впервые… Видела только со своей горы, как по лужку стелился.

Женщина включила правый поворотник и припарковалась на обочине, встав на аварийку. Вышла на дорогу.

– Сашуль, это одновременно и сказочно красиво, и жутко… Будто где-то рядом баба Яга живёт, да?

Саша стоял курил и, молча улыбаясь, смотрел на жену. Они вместе уже девять лет, но та умела удивлять и удивляться самым естественным образом самым простым вещам. Радовалась, как ребёнок, поднимала глаза и искала взгляд мужа. В такие минуты у Саши дыхание перехватывало от нежности к своей любимой.

– Душа моя, поедем? – Саша подошёл к жене, которая, пританцовывая, руками «резала» туман, пытаясь захватить его в ладони.

– Да, солнышко, конечно, поехали.

Они стояли посреди трассы, обнявшись, окутанные вуалью тумана в безмятежной тишине непроглядной ночи. Два сердца стучали в такт, отбивая бессмертный ритм любви друг к другу, любви к ним всего Мира. Эти двое жили по любви и велению сердец, никогда не повышая друг на друга голос, часто удивляя чем-то самым обыденным, а там, где, казалось, они уже знали друг о друге всё, всплывало что-то новое и приятное.

Ни одной машины. Тишина. Только проглядывали тёмные деревья из осенней лесополосы и бесконечно змеился густой, сказочный туман.

Маруся и туман (2010 – 2011 годы)

Подробно познакомилась с красотой этого загадочного явления Маруся за рулём. Когда впервые в свете фар появилась змеящаяся густая кисея прозрачно-белого цвета, Маша аж присвистнула:

– Саша, Саша, посмотри! Глянь, какая красота! Сашуль…

Она была в полном восторге!

– Ты что, тумана раньше не видела?

– Не-а! Так близко – впервые… Видела только со своей горы, как по лужку стелился.

Женщина включила правый поворотник и припарковалась на обочине, встав на аварийку. Вышла на дорогу.

– Сашуль, это одновременно и сказочно красиво, и жутко… Будто где-то рядом баба Яга живёт, да?

Саша стоял курил и, молча улыбаясь, смотрел на жену. Они вместе уже девять лет, но та умела удивлять и удивляться самым естественным образом самым простым вещам. Радовалась, как ребёнок, поднимала глаза и искала взгляд мужа. В такие минуты у Саши дыхание перехватывало от нежности к своей любимой.